Глава 3. Обнажена. Открыта. Устала.

      Дурман страсти спадает с сознания, рассеиваясь бархатным полотном, струящимся ласкающими прикосновениями по оголённой коже.       Истома, томящаяся в глубинах, вырвалась наружу, удерживая негу до последних отголосков — розовеющих следов ладоней на ягодицах. Атласный подклад ткани, заботливо скользящий по коже от пояса вверх к груди, по рукам к плечам, холодит разгорячённую кожу.       Барьер неловкого молчания преодолён задолго до несостоявшегося слияния — ещё тогда, на одном из «занятий», когда маленькая экосистема, претерпевавшая медлительные изменения, резко сменила полярность. Она была инициатором первого порыва соприкосновения губ — за который совесть съедала каждый дневной час, по волшебству растворяясь где-то в глубинах Выручай-комнаты, за тридцать минут до отбоя пересекая порог.       Недоданные Гарри поцелуи получили нового адресата и поставщика в одном лице. Плотина, сдерживающая бурную реку невыданных чувств, разрушалась, разлетаясь мелкими щепками, вонзающимися в образ любимого Поттера, стирая его.       Отчаянно хочется скинуть вину, осевшую горечью на нёбе. Только кто истинный виновник?       Кому предъявить обвинение с требованием ответа? — дилемма неприятная, липкая, скользкая.       Думала, что они уже взрослые: ведь прошли войну и горе утраты, пережили больше за свои семнадцать–восемнадцать, чем некоторые взрослые, ни разу не пускавшие в оппонента чего-то опаснее «экспеллиармуса». Ну так чья же тогда это вина?       Её — за то, что повелась?       Гарри — за то, что был безразличен?       Теодора — за то, что стал добровольной заменой?       Где была точка невозврата, раздвоившая чувства в неравной степени пополам?       — Мисс, — робкий голос заискивающего домашнего эльфа переливается колокольчиками, ворвавшимися в тихий мрак любезно выделенной гостевой комнаты — черезчур большой для одного человека, — купальня готова.       — Спасибо, Висп.       Поклонившись, эльф покидает её, растворившись в хлопке.       Начало второй недели зимних каникул, третий день в мэноре Нотта — ни единой души, кроме них и кучки склонявших головы эльфов, выглядевших до странного опрятными, неугнетёнными, но чересчур услужливыми молодому лорду.       — Если некуда идти, — откуда только мог знать, — не стесняйся.       Протянутая ладонь — аналогична очередному выбору, в котором можно было бы трансгрессировать к Гарри, на площадь Гримо, ждать, извиняться, находить десятки оправданий и обнимать, обнимать, обнимать, пока он не обнимет в ответ, простив ей собственные ошибки. Или же вложить свою тёплую ладонь в прохладную Теодора, наплевав на всех, сплести пальцы — потому что хочется тепла, хочется быть нужной, хочется, чтобы тебя не стеснялись — и покинуть рождественскую вечеринку Забини, когда на горизонте ничего, кроме непроглядной тьмы, неизвестности.       Витиеватой лозой — кованные врата за спинами. Строгие каменные своды мэнора не встречают их парадными фанфарами. Одна эльфийка у входа в парадные двери — в простом, чистом шерстяном платьице, с милым чепчиком поверх редких седых волос, собранных в косу.       — Молодой Лорд, — говорит, не поднимая глаз, приподняв полы платья в реверансе, — с возвращением.       Он провожает до гостевой спальни лично, расцепив руки ещё тогда, когда трансгрессия завершилась, и мир перед глазами обрёл чёткие формы. Невзирая на усталый разум, насыщенный событиями, она подмечает, как изменяется атмосфера вокруг него в этом месте — более манерен, сдержан. Не так себя ведут дома. Не так себя вели её братья в Норе. Закрадывается мысль — не наблюдают ли за ними сами стены, и кто-то ещё, авторитетнее в глазах Теодора, чем кто-либо другой.       — Если что-то понадобится... — даже не перешагнул порог покоев, оставаясь в коридоре, — скажи «Висп», появится домовик, приставленный к тебе в услужение. Мои покои — в другом крыле, так что не побеспокою тебя, — неприкрытый официоз голоса шлифуется чопорным прощальным поклоном.       Для неё открыта новая сторона — аристократ, а не тот язвительно-обольстительно-соблазнительный шалопай.       Он не то что не беспокоил её — даже фоном не появлялся на горизонте ни утром, ни днём, ни вечером, а она и не звала его. Даже не спрашивала.       Неожиданная передышка от гула Норы понравилась. Тишина настраивала на нужный лад, оранжерея подталкивала к мыслям — расставить всё по местам, а купальня — очередное произведение вычурного средневекового искусства. Неуютно, но интимно.       Джинни стоит на краю овальной ванны, утопленной в полу. Высеченные по краю цельного камня виноградные лозы — метафора барьера, за который стоит либо перешагнуть, либо капитулировать без права возврата.       В искажённом отражении серых полированных мраморных стен ощущает себя ярким огненно-рыжим пятном, приглушённым чёрным шёлком китайских мастеров. Шёлковый пояс соскальзывает к ступням, вслед за ним — халат. Обнажена. Открыта. Устала.       Горячая вода несколько мгновений неприятно жжёт кожу, а потом становится тепло. Хорошо. И даже всё тот же злосчастный барьер виноградной лозы оказывается удобным — для изгиба шеи, чтобы откинуть голову назад, прикрыв веки, поддавшись вспышкам воспоминаний: библиотека, поздний вечер, дальний стол, затерявшийся меж стеллажей, корявая формула расчёта для зельеварения и посмеивающийся над её пыхтениями Теодор.       — Просто спроси, — говорит он, ловко перекатывая монету между пальцами, не отрываясь от чтения магловского романа, одолженного у Малфоя.       Джинни мажет по его довольной физиономии раздражённым взглядом, захлопнув третий том Флаулеца, упрямо протягивая руку к следующему.       — Справлюсь, — утыкается в книгу так, чтобы не видеть его.       Расчёт по новому кругу. Граммовки, замена нескольких ингредиентов. Снова провал.       Кончик пера нервно чиркает по пергаменту, перечёркивая всё. Противный звук скрежета.       Смешок со стороны. Желание послать летучемышиный сглаз возрастает в разы — один в профессора, второй в Нотта.       Вдох. Выдох. У неё получится. Просто ещё немного.       Новый пергамент. Вот теперь точно. Жабья лапка, семена подсолнечника, десять капель выдержанной крови химеры, пять пар... Тень над ней, очередной смешок.       — Скажи, когда ты будешь это готовить, я покину Хогвартс, — веселится Нотт, забирая со стола пятитомник Флаулеца от греха подальше.       Ноздри ведьмы раздуваются в негодовании, но этот негодник уже скрылся с места преступления, оставляя после себя едва уловимый шлейф хвойного леса.       Жаль, что дуэли под запретом. Она бы с радостью выплеснула весь негатив, приструнив язвительного змея. Тем не менее — не бесполезного.       Пара новых томов аккуратно приземляется справа.       — Флаулец неплох, — вот он, тон «я знаю лучше тебя, поэтому заткнись и слушай», — но он сложен. На правду не обижаются, мисс Уизли, — как ни в чём не бывало пожимает плечами. — Твоя фишка — проклятия и тёмные искусства, а не зелья. Поэтому перестань в своих мыслях насылать на меня запретные, и переключи своё драгоценное внимание на Блурста, — два «ободряющих» хлопка по плечу ведьмы — намеренных, рассчитанных. Лёгкая, незаметная проверка границ допустимого контакта. Ожидал, что она скинет его ладонь, увернётся, съязвит… но нет.       Первые ошибки совершаются обоюдно. И всё бы ничего, если бы в этих ошибках, в его хлопках, не было мимолётного тепла — почти заботы. Пальцы задерживаются на краткий миг, дольше, чем следовало. Джинни вздрагивает — не от неожиданности, а от того, как легко её кожа запомнила его прикосновение. Желание тепла — предательское оправдание.       Он обходит её, возвращаясь обратно на место.       Обложки книг выглядят новыми, в то время как внутренности — на последнем издыхании. Обращение максимально деликатное — не хотелось бы слушать тирады Гермионы и мадам Пинс.       — Ты — пакостный слизень! — восклицает она, когда расчёты наконец сходятся. Даже не верится, что всё оказалось проще, чем казалось изначально.       — Благодарю, мистер Нотт, за вашу помощь, — пародирует Джинни, кривляясь. — Пожалуйста, мисс Уизли, — ирония, капля сарказма и яркость изумрудов в глазах, мимолётно взглянувших на наручные, удивительно магловские часы. — Рита Скитер права? — диалог без светской прелюдии сменяет направление. Он заостряет внимание на том, как она отреагировала на вопрос: выпрямленная осанка — оборона, готовность принять бой. Ранить было бы интересно, но не продуктивно. Его задача — стать хорошим знакомым. К глубочайшему сожалению, так просто, как с Патил, не выйдет. — У нас был уговор. И я согласился на жизнь в аду, если мои действия будут тебе во вред, — спокойно, чётко, чтобы она поняла — не враг.       Джинни молчит некоторое время, а потом выдыхает, сдаваясь.       — Нет… — отводит взгляд, чертыхается, замолкает на мгновение. Откидывается на спинку стула, скрещивая руки под грудью. — Да.       — И ты… не против? — монета вновь ловко перекатывается между пальцами. Теперь всё его внимание сосредоточено на ней.       Ведьма, невесело хмыкнув, отворачивается от него. Её профиль — удивительно хорош.       — Против, — едва слышно. Морщит нос, потому что глаза предательски влажные. — Но это он… — печальный смешок.       Волшебник хочет шлёпнуть себя по лбу ладонью, высказав несколько не джентльменских фраз. Сдерживается. Не место, не время.       — Поттер не воспринимает тебя как угрозу, — видит, как ведьма смаргивает, поджимая губы. — Ты стала для него… безопасной, — между строк: «неинтересной».       Резкий поворот головы — вот он, огонь во взгляде. Тот, что ей идёт: — Это плохо?       Тео смотрит, безразлично пожимая плечами.       — Это скучно. Он должен бояться тебя потерять. Пусть вспомнит, кто ты такая, — слова Нотта, тихие, как шелест опавших листьев, засели где-то глубоко в сознании. Её взгляд — усталый, честный, с проблесками страха. Любовь — чертовски коварная штука, и её даже жаль в каких-то моментах. Но на сегодня — чёткая черта. Если он копнёт глубже — она оттолкнёт. — Веселее, мисс Уизли, теперь вам есть над чем подумать. А сейчас перейдём к следующему заданию…       В тот день Теодор косвенно подтолкнул её к ранящим, но необходимым размышлениям о себе, где центр внимания — она. Помнит ли, кто она такая на самом деле? Что представляет из себя Джинни Уизли без Гарри Поттера, вне стен Норы, Хогвартса? Что скрывается за её многолетней влюблённостью и взаимных чувствах Гарри? Где та радость, окрылённость, страсть, тайные разговоры по каминной сети среди ночи с тысячей милых глупостей?       Кажется, у него отлично получается задавать именно те вопросы, на которые не хочется отвечать. До раздражительности настойчив — особенно когда его снова ставят в пару с ней на всё том же треклятом зельеварении.       Теодор сидит вполоборота, чуть ближе, чем требуется, и она всё время ощущает тепло от его локтя. Неспешно помешивая бурлящее зловоние, он протягивает руку поверх её, чтобы взять ложку — их пальцы почти соприкасаются.       — Подай корень арахнатилгуса, будь добра, — говорит спокойно, будто не замечает. А потом, как бы невзначай, бросает, словно между прочим: — Так что, кто кому первым пишет?       Простой вопрос с непростым ответом. Тем не менее Джинни без запинки проговаривает: — Конечно же он! — ложь.       Теодор одаривает её беглым, насмешливым взглядом — как хищник, который знает, где жертва дрогнула. Он ведь в курсе: писем от Поттера нет уже как вторую неделю.       — Ага, — хмыкнув, кивает. — И его партнёршей... — сверяется со списком ингредиентов, — будь любезна, подай несколько горошин бодрящего перца.       Он берёт горошины прямо с её ладони. Не просто — касается кончиков пальцев, почти обжигающе, почти нарочно. Джинни на мгновение задерживает дыхание, не отдёргивая руку. В голове вспышкой мелькает образ Гарри — и как бы она могла вот так же быть с ним: сидеть рядом, придвинув стулья ближе, чтобы можно было невзначай касаться, нашёптывать на ухо нечто неприличное, хихикать, варить зловонное зелье и, несмотря на это, продолжать ворковать. Простые шалости влюблённых, необременённые тяготами прошлого. Несбыточная иллюзия.       — На предстоящем в Министерстве балу по случаю Дня всех святых, конечно же, будешь ты? — бросает он, не глядя, и добавляет перец в котёл, выдерживая ритм.       Смаргивает мираж, возвращаясь в реальность, в которой рядом с ней — Теодор Нотт. Сосредоточенный до отрешённости, не упускающий момента съязвить, порой наглый, совсем редко — открытый.       Что в нём — обольстительно кучерявом, бледном, высоком, немного худощавом — могло напомнить Гарри? Зелёный оттенок глаз? Нет, они разные.       Обман зрения. Иллюзия, навязанная памятью и частым контактом. Ведь сейчас, спустя некоторое количество времени, уже никто не удивляется их кивкам друг другу или брошенным на ходу приветствиям в бесконечных коридорах.       И всё же она продолжает сверлить его взглядом, желая выжечь дыру — за то, что не перестаёт сравнивать.       Гарри светился изнутри, даже когда злился. Теодор — будто выточен из тусклого стекла: хрупкий на вид, но стоит прижаться ближе — порежешься. В нём нет места теплу, по крайней мере — внешнему. Он говорит негромко, но всегда так, что отзывается глубоко внутри, будто вскрывает её без предупреждения, не щадя.       Он не герой. И не друг. Он — раздражающе терпеливый собеседник, у которого хватает наглости смотреть сквозь неё.       Снова — образ Гарри и фантазия, в которой они могли бы смеяться над тем, как у неё всё пролилось, как у него всё подгорело, как он упрямо перечитывает рецепт вверх ногами. Могли бы… если бы всё осталось прежним. Если бы он действительно писал. Если бы она действительно ждала.       Но сейчас здесь Теодор. И он почему-то ближе. Слишком близко, чтобы можно было игнорировать. С ней точно что-то не так. Пауза затянулась. Их малоприятный диалог слышат как минимум соседи за предпоследней партой — пора бы уже раскрыть рот и сказать уверенно: — Естественно! — чеканя буквы. И впервые почувствовать, что врёт не только ему, но и себе.       Облегчение приходит как гром среди ясного неба — спустя ещё одну неделю молчания, когда вопросы про бал задавались на каждом шагу, за спиной шептались, а она готовила оправдания, запираясь в ванной, репетируя вечерами у зеркала, как скажет с беззаботной улыбкой: — Это политика.       Сова в окно самым ранним утром субботы. Все обитатели замка видят последние сны.       Вырванный из лапок конверт, прижатый к груди, и сдавленный визг — в поздней попытке никого не разбудить. Сердце обогнало само себя, пока пальцы разрывали криво подписанный конверт.              Сильно заранее купленный наряд — ещё тогда, когда всё казалось прозрачным, таким же, как вычищенное летним днём окно в Норе. Когда его письма приходили чаще рождения феникса. Когда он находил время через магловский телефон Гермионы написать простое: «Люблю. Скучаю» — и этого было достаточно, чтобы тянуться к нему даже сквозь самые тяжёлые дни. Когда любовь была лёгкой — не нуждавшейся в оправданиях и дипломатических поцелуях.       От чего же сейчас он прикрывается всеми правдами и неправдами? Путь её взаимной любви был слишком долог, тернист, чтобы так просто отпускать его, отказываться от них. Матушка говорила, что в сложной ситуации мужчине нужно дать время — и тогда, чуть-чуть подождав, всё обязательно наладится, будет хорошо.       В одном из писем, после улёгшейся шумихи, Гарри объяснил всё логично: всего лишь фанатка, дочка видного деятеля магической Франции — необходимая для плодотворного международного сотрудничества. Просто дипломатия. Просто поцелуй — дань французским традициям. Просто «Пророк» всё исказил. Всё — просто. Только почему тогда так жгло внутри? Почему хотелось заорать прямо в лицо: — В Азкабане видела я твои традиции!       Она улыбалась при нём. Спокойно кивала. Даже шутила — как могла. А потом, уже одна, лёжа в кровати, накинув заглушающее, натянула одеяло до подбородка и тихо дышала сквозь сжатое горло, чтобы не сорваться в рыдание. Потому что она не истеричка. Она не будет той, которую он пожалеет. Она — Джинни Уизли.       И именно поэтому так больно.       Гнусная француженка увидит максимум — мерлиновы панталоны, надетые на мозгошмыгов Луны.       Ведьма не собиралась сидеть сложа руки, приняв «поражение». В ход шло всё — от магических штучек до магловской помады Гермионы цвета «тлеющий закат».       Джинни Уизли — не элегантная француженка с глянцевыми, кричаще-красными губами. Но если кто и умеет зажечь огонь — так это она. Её шарм не в атласе, а в искре. Не в традициях, а в упрямой живости. И Гарри ещё вспомнит, почему однажды именно её он выбрал из всех.       Бальный зал Министерства роскошен, вычурен. Потолок усыпали мерцающие чары в виде летящих свечей, танцующих между стеклянными призраками летучих мышей и осенними листьями. По воздуху плыл сладкий аромат корицы, гвоздики и тыквенного сидра. На всех — чёрное, золотое, багряное. Ничего вычурного или же экстравагантного.       Гарри держал за талию уверенно — как когда-то, на первом совместном балу, посвящённом Победе, — будто время откатилось назад. Он вёл танец привычно, даже красиво — и Джинни позволяла ему, двигалась с ним в такт, глядя снизу вверх. Публика была довольна. Фотографы из «Ежедневного пророка» щёлкали вспышками. Головы гостей, направленные к ним, одобрительно кивали.       Она улыбается. Правильной, широкой, выученной улыбкой. У Гарри — прищуренные глаза и рука на её спине — чуть ниже, чем позволял этикет. Ведь ему официально разрешено. Всё выглядело должно идеальным.       Внутри — хаос.       Он говорит ей что-то о Роне и новом отделе в Аврорате, и она кивает. Пытается слушать, быть здесь, быть той Джинни, которая влюблена, верна, сияет. Той, которую Гарри помнит. Должен знать. Но память — это прошлое. А настоящее всё громче скребётся изнутри.       Прижимается щекой к его плечу, делая вдох.       Он пахнет чем-то знакомо-незнакомым — пеплом и свежестью гор.       — Сменил парфюм? — сжимает на секунду его плечо чуть сильнее.       — Да, — ровный тон, контрастирующий с тем, что был чуть ранее в Норе перед трансгрессией. — Подарок французского делегата.       Место соприкосновения щеки с его мантией неприятно покалывает. Джинни отстраняется, продолжая танец манерно — расправив плечи, выпрямив осанку.       Парфюм, которым волшебник пользовался до этого, они выбирали вместе.       Всё, что она чувствует, — это отсутствие. Будто их обволакивает стеклянный купол, сквозь который ни она, ни он не могут достучаться друг до друга. Музыка — слишком далека, прикосновения — слишком вежливы.       Гарри улыбается, губы его подрагивают от напряжения. Сболтнул лишнего? После исполненной поддержки спрашивает: — Ты в порядке?       — Конечно, — привычно отвечает она.       И в этот момент Джинни понимает, как легко стало врать. Легче, чем дышать.       — Ты выглядишь красиво, — добавляет Гарри. И это честно. Но не о том.       Она благодарит, снова улыбается и делает шаг ближе, вновь прижимаясь.       В объективах камер они смотрелись великолепно. Гарри Поттер и Джинни Уизли — главная пара новой эпохи. Победители. Символы светлого будущего. И только она знает, что всё это — отчаяние, фарс. Признание ранит ударом хлыста.       Она старается вернуться туда, где они были счастливы. Но там их больше нет.       Музыка меняется, партнёры должны смениться, но он не отпускает её руку сразу. Глядит чуть дольше, чем нужно. Может, и он что-то чувствует — неуловимо, интуитивно.       — Пойдём, покажемся у фонтана? — спрашивает он.       — Конечно, — снова отвечает она. И идёт с ним, как будто всё так и должно быть.       Но внутри, глубоко под слоями улыбок и ткани, горит рана. Она не разрывает всё в этот вечер. Не уходит. Ещё нет. Ещё танцует, улыбается, пьёт шампанское. Говорит нужные слова нужным людям. Держит Гарри за руку, не отпускает.       Но теперь она знает.       Завтра всё уже будет иначе.       Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.