Глава 4

Темнота медленно отступала, привнося в полубессознательное состояние боль, проступающую в спине и ногах. Колин мозг медленно боролся с остатками, – можно ли это назвать сном? – остро на неё реагируя. Вслед пришло чувство тряски и вес на плече. Кто-то его тряс и Коля слишком долгое мгновение не мог понять, что происходит. Он подскочил, тут же кривясь от тупой боли в пояснице, от осознания, что его вырубило от паники в самый неподходящий момент. Вес с плеча пропал, как и чувство тряски, что не особо добавляло Коле спокойствия. В сложившихся обстоятельствах следовало бы кричать от ужаса, заходиться в рыданиях от него же, молить Бога о помощи, да хоть пешком до города идти, но Коле всё это было чуждо. Словно резко отключилась возможность боятся. Это не особо меняет его планы, но делает ситуацию легче – он не будет бояться каждого шороха в лесу. — Ты в порядке? — послышался мужской голос откуда-то сбоку. Коля резко, так, что чуть не хрустнули шейные позвонки, повернул голову в направлении говорящего. Каким же облегчением отозвалось увидеть там Матвея. Его лицо слегка изменилось, или Коле уже казалось от стресса и хорошего удара о землю. Под глазами залегли тёмные круги, будто он не спал несколько ночей, щёки опали, а улыбка, почему-то не сходящая с его лица, стала болезненно широкой. Такой просто не может быть у человека. — Наверно, — помедлил с ответом Коля, потирая затылок. Или он сходит с ума, или тут этой ночью произошло невозможное. Имеет ли смысл спрашивать об этом Матвея? Если он не спит как убитый, то должен был услышать собачьи вопли. Но вот вопрос: списал ли он их на бесящихся бобиков или всё же выглянул на улицу? — Вы не слышали ничего странного сегодня ночью? — неуверенно спросил Коля. Может он всё-таки ошибается? — Ничего особенного, — пожал плечами Матвей. Его улыбка не дрогнула, а взгляд тёмных глаз стал яснее. — Все как всегда – собачий лай и завывания ветра. — А вы уверены что ваши собаки – собаки? — выпалил Коля, сам не до конца осознавая зачем. Убедиться, что не сходит с ума? Он не мог до конца вспомнить, что такого он видел этой ночью, но осадок паники подсказывал, что ничего хорошего уж точно. Он помнил крик агонии и хруст костей, собачий лай и широкую голую спину. Больше ничего и это вгоняло в диссоциацию. Казалось, что ему и не нужно вспоминать, казалось, что ему наоборот нужно поскорее забыть и… И что? Матвей нахмурился, продолжая улыбаться. Жуткая гримаса на его лице застыла гипсовой маской, белой и неподвижной, очень похожей на слияние древнегреческих театральных. Одновременно ликование и горе. Коля задал себе вопрос, чтобы хоть как-то отвлечься:”он когда-нибудь перестаёт улыбаться?”, но ответа найти так и не смог. При каждой их встрече Матвей улыбался. Ещё спустя минуту сидения на траве Коля подумал, что зря увёл диалог в эту сторону, но жилка любопытства не давала отшутиться. — Это… очень странный вопрос, знаете? — осторожно, будто разговаривая не с человеком, а с диким животным, что вот-вот кинется, сказал Матвей, поднимаясь на ноги. — Кем кроме собак могут быть собаки? Да, Дугар большеват, но он собака, Ланзыы тем более. “С его стороны это, наверное, вообще тот ещё бред”, — подумал Коля, вставая с земли. Тянущая боль противна, но отрезвляющая, а значит хоть и ужасна, но полезна. Рука привычным действием легла на поясницу. Сидячий образ жизни заставил организм выучить этот жест, пустить его по венам вместе с кровью, запечатать в разуме абсолютным рефлексом, поэтому немудрено, что и сейчас он стал первым, что сделал Коля, встав. — К слову, Коля, Судур завтра с утра готов будет с тобой встретится, — всё тем же успокаивающим тоном сказал Матвей, отходя спиной вперёд. — Я переговорил с ним вчера вечером, поторопил и видимо не зря. Матвей, видимо, попытался сделать скорбное лицо, но… Вместо этого на его лице, буквально на секунду, мелькнула дьявольски голодная улыбка. Линия рта удлинилась раза в два и слишком изогнулась, чтобы это было правдой, а кровавые линии от кончиков губ, пропавшие, стоило Коле только моргнуть, ещё больше укоренили в нём вывод – он спятил. Проморгавшись, Коля ещё раз обвёл взглядом линии лица Матвея, получив на это недоумённый взгляд, но ничего настораживающего не увидел. Глаза человеческие, пусть и очень уставшие, линия рта заканчивается там где нужно, нигде не порезана, крови на лице тоже нет. Матвей всё также стоит и улыбается уголками губ. Это всё какой-то бред. — Я, пожалуй, пойду, — невнятной кашей из слов промямлил Коля. — Давай я лучше тебя провожу, а то опять заблудишься. Матвей шагнул навстречу, подняв руки в обезоруженом жесте. Мол, “вот, смотри, у меня нет ножа, я тебя не зарежу”, ничего не упоминая про верёвку в кармане и нехилый стаж удушья домашнего скота. Если понятнее – Коля перестал верить ему. Поверить, что это мужик, живущий у чёрта на куличках, его чем-то незаметно накачал было легче, чем в собственное схождение с ума. — Н-не надо! — отшатнулся Коля. К концу его голос сорвался на крик. — Я настаиваю, — скривившись сказал Матвей. Да перестань ты уже улыбаться! Коля сглотнул образовавшийся в горле ком. И что теперь делать? Коле всё больше и больше казалось, что он связался с каннибалом на траве, иначе как всё это объяснить! Идти с ним куда бы то ни было не входило в Колины планы с этого момента. Бежать? А далеко ли он сможет убежать с больной спиной и ушибленными ногами? Ответ очевиден. А если мужик адекватен, а это Коля съёзжает с катушек подтихушку? Тогда Коля потеряет единственного какого-никакого, но союзника в лесу, в полузаброшенной деревне, где нет ни-че-го. Он постарался улыбнуться. Щёки дёрнуло болью, словно кто-то невидимый прошёлся по ним бритвенным лезвием, вырисовывая неизвестные науке символы. Коля фыркнул отгоняя наваждение. Дошли они на удивление быстро. Коля старался держать Матвея в поле видимости и не позволял себе оставлять его у себя за спиной. Матвей всю дорогу молчал, изредка останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Колю эта деталь пугала, как впрочем, с недавнего момента, всё, то связано с этой проклятой деревней. — Надеюсь, найдётся чем себя занять, — сказал Матвей, останавливаясь у упавшего забора. Это было похоже одновременно на предостережение и на прощание, Коля так и не смог разобраться, на что из этого больше. Когда он хотел попрощаться, – в ответ или не в ответ, не имеет смысла – Матвей уже исчез в густой и высокой траве. — Я тоже на это надеюсь… — сказал себе под нос Коля, разворачиваясь к старому дому. Окна без стёкол встречали его неприветливой картинкой заброшенного здания и смотрели, будто с осуждением. Только вот за что? За то что решил сбежать уйти? “Олицетворение вне художественных текстов – признак схождения с ума”, — нахмурился Коля, сам не понимая зачем проходя в дом. — “Не хватило разговоров с собаками или как?”. Скрипы половиц рикошетили от стен пустого помещения, проникая в сознание. В животе стало неуютно. Перед глазами снова встала картинка: спутанные, свалянные в космы волосы, желтая, как восковая, кожа, закатившиеся, начавшие разлагаться глазные яблоки, приоткрытый рот; сладковато-горький запах, вызывающий тошнотворное желание заплакать от мерзости, запах трупного разложения; скрип половиц, хотя в помещении никого не было, хруст битого стекла под ногами, стоны ветра на улице… Какого ветра? Ветра же… не было. Ну не было и не было, чёрт с этим ветром. Просто память исказила воспоминания, чтобы защитить разум. Такое бывает. Только вот обычно воспоминания делаются менее страшными, а не прибавляют в ужасности. Коля просто снова себя накручивает. До “звуков ветра” могло исказиться дыхание. Его собственное дыхание, конечно же, трупы же не могут дышать! Тошнотворное ощущение загнанности в угол обуяло Колю, гоняя мысли в его голове кругами. Вчера попытка связаться с цивилизацией закончилась беготнёй по лесу непонятно от кого. И был ли этот кто-то вообще? Конечно был, что за глупости. У Коли из проблем с головой только повышенная тревожность и перфекционизм. Галлюцинации в этот перечень не входят. А если нет? Если всё, что он видел прошлой ночью лишь плод его фантазии, вылившийся в зрительные и слуховые галлюцинации? Бред. Собаки Матвея же отреагировали на ночного гостя. А сами собаки точно существуют, это подтверждённый факт. Коля их трогал – вернее один из псов трогал Колю. Их видит Матвей, он с ними даже разговаривает! А реален ли Матвей? Вот это уже точно бред. Надо завязывать. Надо отвлечься. Надо убираться отсюда. Вот о чем он начинал думать, но неуверенность в самом себе и в собственном рассудке возымела верх над здравыми – насколько какая-либо мысль сейчас может быть здравой – мыслями. Надо снова попытаться поймать связь у реки или залезть на крышу, если она не совсем хлипка. Надо продолжать пытаться. “Если долго мучиться, что-нибудь получится”, — вспомнил Коля. Коля ощупал плечи, ища лямки рюкзака. А где? Лямок не было, как и рюкзака за спиной. Коля шумно выдохнул, понимая ужасное – он потерял рюкзак в лесу. Верить не хотелось. Коля судорожно пытался восстановить картинки со вчера, но каждая такая картинка заставляла лёгкие слипнуться, а сердце ускорить свою работу. Крики агонии, тяжёлое дыхание, хруст костей – три звука, оставшиеся на подкорке сознания. Мучащие отрывочными образами, фразами. А разве тот человек – а человек ли вообще – что-то кричал? Коля прошёл вглубь дома собираясь с мыслями. Сейчас надо думать не над вчера, а над завтра. И будет ли у него вообще это завтра? Он обшарил карманы, не помня в какой именно сунул телефон. Ничего. “Только вот не надо говорить, что я и телефон проебал”, — в панике подумал Коля, старательнее ощупывая карманы. Даже те, что обманы, просто на всякий случай. Здорово! Он остался без связи вообще! Идти искать в лес телефон, в высокой траве, не помня где шароёбился – откровенно ужасная идея. По телу пробежала волна мурашек. Захотелось рассмеяться. Или заплакать. Жалобно так заплакать, как в детстве, зовя маму. В горле проскребло, отдавая в нос. Для полного счастья только истерики не хватало. Сейчас не время, вернётся домой, в безопасность, и тогда прорыдается, отсмеётся, напьётся со счастья, всё сделает. Только не здесь. Не сейчас. Не когда он, кажется, сходит с ума. Он смахнул с ресниц непрошенную влагу. Коля проходил через эту комнату, но никогда особо не осматривал. Всё те же заплесневелые стены, скрипящий прогнивший пол, куча полусгнивших досок в углу, нечто разбухшее и развалившее щепки от переломанных ножек. Взгляд наткнулся на коричневый свёрток под грудой размякших от сырости досок, чем-то смутно напоминающих стол. А может это что-то и было когда-то давно столом. Присмотревшись, он узнал в свёртке свой рюкзак. Он же был вчера с ним, он это точно помнил, так откуда он под столом? Коля, не впервые, задался вопросом “какого хуя?”, но всё же решил проверить, не привиделось ли ему. На ощупь ткань казалась тканью, такой же плотной, какой он её помнил. Металлические “собачки” на ощупь холодные, а молнии застегиваются и расстёгиваются. Можно ли, исходя из этого, считать, что рюкзак действительно есть? Наверное да. Спокойнее не стало. Откуда рюкзак тут, если Коля потерял его где-то в лесу? Он точно помнил как тяжесть рюкзака била его по повреждённой пояснице, когда он бежал, но на этом всё. Дальше он не помнил, чтобы рюкзак был при нём. Коля пересчитал вещи. Всё на месте. Даже то, что он туда не клал. Или клал, но просто не помнит? Провалы в памяти не есть хорошо. В голове резко возникла ужасная по своей бредовости и одновременно очень близкая к разумности мысль – кто-то неизвестный принёс рюкзак сюда. Этот кто-то дособрал Колины манатки. И, скорее всего, этот кто-то принёс тогда принёс зеркало. Колю начало трясти. Осознание, что этот кто-то может сейчас находиться с ним в одном доме или следить в прорехи окон, заставило лёгкие исчезнуть. Они перестали работать, словно их и не было, словно всё время до этого Коля дышал только из-за дара самоубеждения. Надо валить. Эта мысль стучала набатом в мыслях, закручиваясь спиралью. Надо валить, надо валить, надо валить, надовалить… Как будто он этого до не понимал! Вдохнуть не получалось. Коля схватился за шею, старательно пытаясь не думать. Просто не думать. Не думать что здесь кто-то есть. Не думать, что за ним следят. Не думать, что он тут застрял. В легкие болезненно поступили крохи воздуха – всё, на что Коля смог уговорить неподатливый разум, рисующий ужасные картины собственной смерти. Он закашлялся. Дышать – единственное его желание в этот момент. От воздуха – наконец – хлынувшего в лёгкие закружилась голова. Жизнь сразу стала самой его главной частью. Он так не хочет умирать. “Надо сконцентрироваться”, — подбодрил себя Коля, роясь в рюкзаке. Телефон оказался там же. По экрану прошла трещина, но он всё ещё работал. Что ж, хоть что-то радостное за сегодня. Резкое спокойствие, обуявшее Колю, когда он выходил из дома, пошатнуло его. Ноги, и так поднывающие, подогнулись. Он сам не понял как устоял на ногах. Да и, впрочем, без разницы, не упал и хорошо. И чем дальше он отходил от старой развалины дома, тем спокойнее ему становилось. Сердце всё также выпрыгивало из груди, но теперь не от паники. Теперь от невесть откуда взявшегося счастья. Он жив. Его не убили, как только он всё понял. Чем дальше он отходил от развалины старого дома, тем спокойнее ему становилось. Может виной неустойчивому состоянию Коли было плачевное состояние здания, а может – Коля не хотел в это верить, но именно эта мысль пришла первой – деревня – не люди, а дома – возненавидела его? Мысли о загадочном сталкере Коля мел как можно дальше, вглубь сознания, чтобы разобраться с ними в мифическом «потом». Высокая трава мешала обзору и, будто бы, стала на несколько сантиметров длиннее. Коля помнил, что проходя по улице – а можно ли назвать это улицей? – трава были примята в обе стороны, но сейчас она была примят только в одну сторону. У человека, не знающего биологии может сложиться впечатление, что траву выправили специально. Но Коля к таким не относился, он в меде учится, он биологию сдавал. И прекрасно знал, что все растения, если их придавить или перевернуть к верх тормашками, будут пытаться снова расти к солнцу, вверх. Только процесс этот очень и очень длительный. Возможно менее осведомлённый и вдумчивый взгляд на ситуацию прав. Вопрос «зачем?» не задавался. Меньше знаешь – крепче спишь. Эту фразу Коля взял на вооружение и больше ни за что не полезет ни в какое стремное место из-за любопытства. Ведь началось всё именно с той заброшки с стёклами в окнах! Живо представился сюжет фантастической – или фэнтезийной? – книжки, в которой всё начинается, когда тупой главный герой забирает древний артефакт, а позже по его голову и этот артефакт приходит разная нечисть, начиная от вампиров, оборотней и ведьм, заканчивая чем-нибудь более фантастическим, к примеру, демоном или ещё кем-нибудь таким. Какие только глупости в голову лезут… Коля покрутился на месте, ища хотя бы смутные черты протоптанной дорожки, но ничего не найдя, решил идти напролом. Итак все штаны в земле, грязи, пыли и прочих свидетельствах его пребывания в лесу, пара колючек, веток и прочей шелухи не усугубят положения. Пробираясь через травяные джунгли, он задумался, что как только вернётся в город ту одежду, что сейчас на нём, сожжёт. Мысль о том, как будет полыхать ткань, пропитанная потом и запахами леса и страха, не так давно успокоившееся сердце стало биться чуть быстрее. Не от страха или жалости, вовсе нет. От предвкушения. На этот раз, идя прямо, не сворачивая и не крутясь по сторонам, он дошёл до реки куда быстрее. Не велика беда, что к другой части. Не той, что вчера. Но мелкий камень под ногами, сменяемый песком – или скорее очень мелким камнем – подсказывал, что не так он и далеко от «парома». Северо-восточнее от «парома» мелкий камень сменялся землёй, а юго-западнее река становилась меньше и, если Коле не изменяет память, – а в её верности он ой как сомневается – перекинут добротный мост. Хотя, возможно того уже нет, ведь столько лет прошло, да и Коля тогда был ребёнком. Детям всё кажется больше, лучше и значимее. Он достал телефон из рюкзака и замер. В глуши травы раздался детский смех. Заливистый и радостный, чем-то отдающий кваканьем лягушки. В горле пересохло. Такого просто не может быть, что ребёнку – счастливому ребёнку – забыть в этом адском месте? А если такого быть не может, значит… Но Коля же не сумасшедший! Да, иногда ему многое кажется, да, иногда он перегибает с переживаниями, да, он очень нервный и параноидальный, но он не псих! А значит смех реален. А может это и не смех вовсе? Лисичка, например. Коля обернулся, ища взглядом подтверждения или опровержения своей теории. И как по заказу, в метрах двадцати от него, на берег выпрыгнуло рыжее и юркое создание среднего размера. Лиса. А значит и смеялась в лесу лиса, а не ребёнок! Коля облегчённо выдохнул. Надо же такое придумать! Ребёнок в лесу! Коля усмехнулся, следя как кажущееся маленьким с такого расстояния тельце выписывает странные пируэты, гоняясь за собственной тенью. На сердце стало спокойнее от такого зрелища. Это первый дикий – и почему-то не обращающий на него никакого внимания – зверь в этом лесу. Лиса, словно услышав мысли Коли, повернулась в его сторону и, махнув хвостов, прыгнула обратно в заросли травы. Коля, посмотрев ещё с мгновение предпринял попытку позвонить. Связи нет. Сука. А ведь так красиво начиналось: птички поют, -- хотя вчера такого не было – лисичка бегает, дошёл быстро! «Может пройтись по берегу до парома?» -- подумал Коля. – «Вчера же там ловило». Что ловило плохо, а звук голоса с той стороны напоминал звуки тонущего человека Коля решил не вспоминать. Хватит на сегодня и одной панической атаки. Вторую он просто не вытянет, а развалиться на части от паники в лесу, где неподалёку лисы – суицидально. В целом приезжать сюда было суицидальной идеей! О чем он только, блять, думал! Прекратив посыпать голову пеплом, Коля задумался, а в какой, собственно, стороне «паром»? Шататься туда-сюда до самой ночи не хотелось, но, видимо, придётся. Или ему повезёт – впервые за жизнь, ага, мечтай – и он придёт к парому сразу. Очень бы хотелось. По спине пробежала колка дрожь. Оттуда, где не так давно была лиса, раздался радостный детский вопль. «Здорово!» -- крикнул ребёнок. «Это мне кажется», -- повторял про себя Коля, как мантру, надеясь, что смех, разносящийся по округе стихнет. – «Это мне кажется». Но если кажется… Страх медленно подступал к горлу, ледяной коркой покрывая тело. Волны жара контрастировали с сковывающим ужасом, а душная летняя погода казалась издёвкой. Не может на улице зеленеть трава, когда такой мороз. Сердце закололо, отдавая неровным стуком в рёбра. Коле казалось, что он умирает. Ещё минут десять назад он до дрожи в коленях был счастлив, что жив, что может дышать, видеть, ходить… А сейчас стоит, держась за сердце, вдыхая через боль. По грудной клетке будто проехалось трактором. Почему? Почему в голове петля из воспоминаний? Почему Коле кажется, что это не его воспоминания? Из зарослей травы снова прозвучал смешок. Дышать стало на толику легче. «Надо проверить», --- пришло в голову Коле. --- «Убедиться, что я не сумасшедший». Головой то он всё решил, но тело, словно живя отдельно от разума, противилось этой идее, отказываясь сдвигаться с места, как приклеенное на самый мощный суперклей. Только более-менее выровняв дыхание, Коля смог сдвинуться с места. Что с ним вообще такое? Он что-то не припоминал таких последствий от стресса. Хотя, от стресса можно умереть, что уж говорить о прочих мелочах. Высокая трава встретила его приветливо сминаясь под ногами. А может Коля настолько устал, что хочет, чтобы уже хоть что-то в этом дьявольском месте было приветливым, а не жутким. Заходя в травянистые заросли, он думал лишь об одном – как бы не запнуться. Идти было сложно, как будто на виселицу идёшь. Но даже такое сравнение не останавливало его. Упертость была самым отвратительным Колиным качеством, но и самым главным в его характере. Не так давно принятое решение не лезть никуда из любопытства забылось как никогда не существовавшее. Небольшая – можно ли её так окрестить – полянка из притоптанной травы показалась в поле зрения. Может чей-то пикник? Такое предположение придало уверенности. Может дай он им денег на бензин подбросили бы до города? Это был не пикник. Подойдя ближе он, не осознав, что происходит, запечатал это зрелище в своей памяти. То, что произошло дальше Коля запомнил смазанным калейдоскопом событий. Его заметили. Тошнота. Рвущая мышцы боль. Высокая трава. Слегка покошенный заборчик. Собачий лай. Лучше Матвей, чем те, что на поляне. Коля был готов взять все обвинения и ярлыки, какие навешал на Матвея обратно, даже если попал хоть одним. Лучше Матвей, чем те, что на поляне. Матвей хотя бы создаёт флёр безвредности и безопасности, а там… Коля понял, что по его лицу текут слёзы. Он утёр их, не понимая, когда стал такая резкая смена эмоций стала его нормой. Из дома доносились крики. Кто-то – кто же это может быть, действительно – ругался. Коля напрягся. Подслушивать ссору Матвея с кем-то не хотелось от слова совсем, но отойти от забора не позволял иррациональный страх. А вдруг те с поляны захотят не оставлять свидетелей? Мысль, что Матвей может быть с ними заодно Колю, странно, не посетила. — Куда… …зеркало… — приглушённо кричал Матвей из дома. — Как ты вообще мог! Земля пошатнулась. Или пошатнулся Коля. Или Колин мир. Или это полный пиздец. Первая мысль, как обычно, была глупой и слегка сумасшедшей, и её он, как обычно, отмёл, хоть она и не хотела уходить. Что если они про зеркало с заброшки? Бред не должен вгонять в панику, бред в целом надо игнорировать. Или лечить. Мокрый собачий нос ткнулся в руку. Маленький пёс – Коля опять забыл его кличку – поднявшись на задние лапы и неуклюже махая передними, пытался лизнуть руку, но всё время промахивался. Коля протянул к нему руку, потрепать по голове, но тот, упав обратно на все четыре, оглушительно залаял, сдавая его с потрохами. Коля дёрнулся, но поняв, что опасности нет – если бы пёс захотел, он бы уже что-нибудь Коле отгрыз – остался на месте, покаянно ожидая Матвея. Или пса побольше. Картинка на поляне притоптанной травы всё ещё стояла под веками. Коля гнал её как можно дальше, отвлекаясь на всё что только можно. Пролетела бабочка – отвлёкся, пёс покрутился на месте – отвлёкся, из зарослей травы раздались шумы – напрягся, но отвлёкся. Может Матвей знает, кто это был? Матвей вышел с неизменной улыбкой на лице. Как будто и не ссорился с кем-то с минуту назад. Сложив руки под сердцем, он просеменил к Коле, недоумённо оглядывая его с головы до ног. — Ты что-то хотел? – спросил он, выглядя до нелепости удивлённым. Как плохой актёр, играющий роль невиновного. — Вы говорили, что здесь живут ещё люди, — начал издалека – даже слишком издалека – Коля. — Хочешь спросить, почему никого не видно на улице или встретил кого-то не очень любящего людей? — перебил поток мыслей Матвей. В его присутствии мысли переставали быть грузом. Они, как под звуки флейты заклинателя змей, расфасовывались по темам, расставлялись в голове “по полочкам”, а позже облекались в слова, составляя осознанные – ну почти – предложения. Коля, возможно, просто запамятовал, но не не одно воспоминание с Матвеем не было синонимом к тарабарщине вместо речи. — Не думаю, что это правильная формулировка, — Коля отвернулся, думая как сказать так, чтобы это не прозвучало странно. Хотя куда уж страннее всего, что тут происходит. — Там возле реки… — Живёт Анфир, — снова перебил Матвей. Или он настолько тактичен, что все этим даёт фору на размыслия, или не хочет, чтобы Коля договаривал вообще. — Я предлагал ему свою заботу, но он упёрттый. Улыбка на его лице стала чуть шире. Колю почему-то покоробило. Картинка на внутренней стороне век стала только ярче, а тошнота, отошедшая от горла умиротворяющей обстановкой, далёкой от той примятой поляны, начала возвращаться. — А… что у Анфира с… шеей? — глубоко дыша, проглатывая чувство, что вот-вот блеванёт, спросил Коля. — А! — тоном, каким обычно кричат “эврика”, воскликнул Матвей. — Ты встретил Руслана, а не Анфира. Анфир – ребёнок. Значит этих двоих Коля и встретил. Если в этой проклятой деревне нет ещё одного ребёнка. Картинка на внутренней стороне век стала настолько яркой и осязаемой, что Коле на миг показалось, что он всё ещё стоит там, наблюдая как Руслан, если Матвей не ошибается, с видимым наслаждением и под аккомпанемент смеха и радостных возгласов Анфира потрошит тельце лисы. Кажется, даже той, что Коля видел несколькими минутами ранее. — Я понимаю, что в городе таких людей редко увидишь, — смягчил тон Матвей. Таких – потрошителей бедных животных? — Но куда деваться таким здесь? Не в подполье же всю жизнь жить. Коля только сейчас заметил, что Матвей нервно скребёт ногти. Так обычно делают тревожники, – да что греха таить, так делает и Коля, сдирая с пальцев заусенцы, а потом об этом жалея – но почему это делает Матвей? Его улыбка и тёплый тон слишком контрастируют с таким действием. — Искривления позвоночника выглядят жутко, этого не отнять, но… Так Матвей подумал, что дело в кривой – под неправильным углом, слегка вниз, как от свёрнутых позвонков – шее, а не в кровавом месиве внутри брюшной полости небольшого тельца. Не в гематоме на этой самой кривой шее, как от петли. Не в радости на лице ребёнка. Не в наслаждении на лице живодёра. Так может это был единичный случай? Глупая надежда, что он просто всё не так понял, всколыхнулась в нём, но тут же потухла, задуваемая другой не менее ужасной частью картинки. — А ребёнок? — резко и взволновано спросил Коля тоном молодого отца, у которого только что умерла жена при родах. — А что Анфир? — нахмурился Матвей, продолжая улыбаться. Казалось, он отвращён. — Ребёнок он неугомонный, но… — Он же разлагается, — перебил Коля. Картинка вновь всплыла, заставляя заново переживать сковывающий ужас увиденного. Кровь-кровь-кровь. Радостный смех, счастье на их лицах. Трупные пятна на лице ребёнка. У него недоставало глаза, а на запястьях, начинающая подгнивать кожа, были видны борозды. Как от долгого трения о верёвку. Только в раза два хуже, чем показывают в хоррор фильмах. Коле казалось, что приглядись он тогда лучше, смог бы разглядеть в этих бороздах проступающую кость. Только сейчас Коля понял, что Матвей молчал. Молчал и заворожённо, будто видел не его, а единорога с крыльями, смотрел на него. Для него это, скорее всего, выглядит чертовски странно. Но он продолжал улыбаться. Продолжал, чёрт его дери, улыбаться. — Ты весь день без головного убора? — невинно поинтересовался Матвей. Маленький пёс, почему-то, зашёл за его спину, опустив хвост. Когда Коля кивнул, матвей продолжил: — У тебя может быть солнечный удар, тебе следует отлежаться в тени. Пойдём, я тебя провожу, чтобы не заплутал. Эффектом дежавю это не назвать, но тем не менее это было повторением. Молчаливая компания Матвей и его собак – откуда возник второй пёс, хотя его не было видно до этого, Коля не знал и предпочёл не думать об этом – была такой же напрягающей как и час – а точно ли прошёл час? – назад, а неприветливый вид старой развалины дома таким же осуждающим. На это раз Матвей не побрезговал перешагнуть через остатки забора и довести Колю до самой двери. Обычно он ретировался, не доходя нескольких шагов до забора. Это напрягало. — Если тебе будет легче оставаться здесь, я могу попросить Дугара посторожить твой сон, — предложи Матвей, поглядывая на большого пса, рассевшегося чуть правее от него. Просить оставить собаку казалось трусливым, но липкий страх слежки в чёртовом доме не дал сказать ни слова. А если этот – Коля не знал как его назвать – сейчас в доме? Продолжит следить или даже… Он не дал себе продолжить. Ему хватило одной панической атаки по этому поводу. А пёс, в случае чего, понятливый, на крики о помощи придёт. Коля очень надеялся, что это так. Слов по поводу собаки так и не пришло. Матвей, растянув губы чуть сильнее, махнул собаке рукой, развернулся и пошел прочь. Стыд своего страха – сейчас казалось совершенно иррационального, ведь в объяснение Матвея верилось – казался прилипшей к ранке ватой, которую очень сложно достать, она слиплась с с кровью и плотью, доставляя только боль. Голова болела от количества переживаний. Или от солнечного удара, как и сказал Матвей. Коля попытался вспомнить, болела ли голова, когда он наткнулся на кровавую сцену у берега. Не смог. Взгляд внимательных собачьих глаз тоже не добавлял уверенности в своих воспоминаниях. То, что он видел – наверняка было не так, как он это понял. С одной стороны, ему бы всё обдумать, а с другой… А с другой вспоминать это в доме с скрипучими полами, отсылающими на неменее отвратительные воспоминания, где, возможно, за ним следят и хозяйничают в его вещах – которые теперь он от себя далеко не отпустит – абсолютно точно, блять, отвратительная идея. Он прошёл в дом, в ту же комнату, где спал первую ночь. Она казалась ему самой безопасной в этой развалине. Дальняя, до неё для начала нужно дойти. Прямо по коридору, в смежную комнату – по планировке и люку в подполье Коля предположил, что это кухня – и только потом можно пройти в комнату, где он обосновался. Снова. Снова обосновался, хотя хотел бежать отсюда. Может, когда его голова немного прояснится и не будет казаться, что он хорошенько напился сегодня утром, ему всё-таки удастся дозвониться до цивилизации? Может, Матвей прав и это просто солнечный удар? Или стрёхнутая голова? Одним словом объяснение, не приплетающее нечисть и сумасшествие, ведь ни того, ни другого с Колей просто не могло случиться. Доставая тетрадь и ручку из рюкзака, он краем глаза заметил, как что-то совсем рядом блеснуло. Ну блеснуло и блеснуло, чёрт с ним! У него идея. Раз уж он не может с точность сказать, что его воспоминания, а что не его и не воспоминания, а выдумки ушибленного разума. Написал он просто, малой частью сознания понимая, что это только лишь начало: “Я в деревне без связи, рядом с рекой и населением три недобитых таракана. Я не знаю, как много людей тут живёт, но по состоянию зданий и дорог – нисколько. Я знаком с мужчиной по имени Матвей, у него две собаки. Я не уверен, что это собаки. Со слов Матвея, тут живет ещё Судур. Именно он согласился рассказать мне про лечение травами. Про него сказать нечего. Матвей говорил ещё о каких-то людях, но я не запомнил имён. Сегодня я видел ещё двоих, но не уверен, что правильно интерпретировал то, что увидел. Описывать не стану, не думаю, что забуду такое. Руслан – парень по виду немного старше меня со свёрнутой шеей, Анфир – ребёнок, как мне показалось, разлагающийся. В первый день моего здесь пребывания я залез на заброшку. Зачем, не знаю до сих пор. Там я нашёл труп человека и зеркало, которое выбросил в овраг возле того дома. Но оно каким-то непонятным мне образом оказалось в доме, где я что-то вроде живу. Вчера ночью я убегал от человека с сломанными костями, как бы странно это не звучало. Наутро я очнулся там, где грохнулся, скорее всего, в обморок. Без вещей. Позже нашёл свою сумку в доме, но в неё были сложены все мои вещи. Даже те, которые я решил с собой не брать. Чувствую головную боль и голод. Голод притуплённый, стараюсь слишком не думать о еде. Надо экономить, вдруг не выберусь. Жажды, почему-то, не чувствую вовсе. На второй день пребывания в деревне всё”. Только дописав это и положив тетрадь с ручкой обратно в рюкзак, Коля позволил себе повернуться и рассмотреть, что же это поблёскивает. Зеркало. Страх куда-то делся. Только голова разболелась сильнее. И вопросы зароились в голове – “откуда зеркало здесь, если последний раз, оно было на веранде?”, “если его сюда перенесли, значит тут кто-то снова был?”, “об этом зеркале ругался Матвей с кем-то неизвестным?”. Слишком много частиц “-то”, слишком много неоднозначности. Коля взял зеркало в руку. Ту, которую он разодрал этим же самым зеркалом. Ни-че-го. — Твоё отрицание не поможет, — сказал голос. Тот же самый голос, что и тогда у оврага. Только теперь он звучал громче и чище, словно микрофон до этого был сломан, а теперь его починили. — Я ничего не отрицаю, — ответил Коля, ощущая себя полным идиотом. Стало очень спокойно. — Хочешь увидеть правду этого места? — заговорщецки спросил голос. Или правильнее будет сказать сказало зеркало? — Без кривляний Тумова, без лжи Турской, без смертей и крови? — Я не знаю ни Тумова, ни Турскую, — нахмурился Коля, признавая, что иногда сумасшествие – единственное как можно назвать ситуацию. — Так пошли за мной и узнаешь? Пёс на улице залаял. Это последнее, что услышал Коля. В глазах потемнело. Но не так как вчера, не резко, не как будто по затылку проехались тяжёлым тупым предметом, нет. Вовсе нет. Тьма закрутилась омутом, водоворотом, ураганом, поглощая не сознание, а саму душу. Ещё немного и Коля бы поверил в существование Бога.