Гости из Лазира

Гости из Лазира Утро выдалось удивительно тихим и ясным. Прозрачный воздух наполнял легкие морозной свежестью, когда последняя дымка тумана уползала с лощины. Пламя очага в центре лагеря трепетало и весело играло на стенах новенькой хижины, отбрасывая пляшущие тени. Пятеро основателей – Куин, Конэрк, Хэдли, Калеун и Селла – отмечали третий месяц жизни на чужой планете. Их лица сияли жгучей усталостью, но от устальных рук и напряженных мускулов исходила непреклонная решимость. Маленькая хижина из дикого камня, сланца и обломков челнока служила оплотом надежды в этом суровом мире. Над ее крышей лениво вился серый дымок, в небе высоко парили две белые птицы, а в тени опушки — сквозь густую листву — колыхались крошечные светлячки у подножия таинственного «древа душ». Казалось, всё вокруг благословляло поселенцев на новый день. Куин стояла у входа в хижину, аккуратно перебирать перекрестие арбалета. Ее стройная фигура вырисовывалась на фоне утреннего полумрака, темные волосы, собранные в простой узел, блестели от мелких капелек росы. Широкий взор ее взгляда был напряжен. Воспоминания о предательстве Сойера – того человека, что подмочил веру поселенцев – всё еще поджигали ей сердце, но Куин гнала их прочь. Её беспокоил дым на горизонте, который Конэрк заметила во время ночного дозора. Плавный столб дыма поднимался над холмами, слишком ровный и прямой, чтобы быть следом от разложенного лагеря Цкев, кровожадных каннибалов гор. Может быть, это была их разведка? А может быть, кто-то другой приближался? Конэрк, теперь открыто называвшая себя Снежинкой, сидела у небольшого костра и аккуратно чистила нож. Хрупкая девочка была необычайно бледна – иттакинская кровь в ее жилах давала о себе знать даже на сонном рассвете. Ее дыхание в ледяном утреннем воздухе рождало белесые клубы, а долгие ноги плотно прижаты к лужам воздуха, оставляя за собой легкую пыль росы. Из-за купальни в ручье ее кожа все еще блестела каплями воды. Она окинула взглядом Хэдли, возводившего из палок охотничьи капканы, и Калеун, тихо шептавшую молитву богине Эрауллюкс над горстью ягод. А Селла, держа уголь в руках, неторопливо чертила на плоском камне яркий рисунок – сливающееся солнце и две луны родного неба. — Дым не от костра Цкев, — сказала Конэрк, щурясь на редкие пеленки дыма над лесом. — Слишком равномерный столб… Будто кто-то идет с факелами. Куин кивнула, сжимая рукоять арбалета. Сердце у нее сжалось. — Хэдли, Калеун, — тихо отдала она приказ, — приготовьтесь. Конэрк, со мной на опушку. Селла, в хижину — останься здесь. Девочка весело забежала внутрь, но глаза ее полны были любопытства; сквозь приоткрытую дверь Селла все еще смотрела наружу, следя за взрослыми. Хэдли, сняв еще неиспользованную ловушку, стремительно взялся за длинное копье. Калеун в этот момент закончила свой обряд и осторожно подтянула натянутый лук. Старые чувства тревоги, знакомые с первых дней лагеря, повисли в воздухе. Куин осторожно подвела Конэрк к краю опушки и села за большой валун, за которым они могли наблюдать за поляной, не выдавая своего местоположения. Утренний туман едва касался земли, но очертания новых путников уже угадывались как живая скульптура из дымки. Через поляну медленно шагали пять фигур. Их одежда была изрядно потрепана, но на ней угадывались изящные вышитые узоры и орнаменты — отголоски былого величия тех, кто шел. Один из них был высокий, седой мужчина с накрюченной бородой и сухим лицом, он нес в руке факел, в его взгляде была усталость и надежда. Рядом с ним шла коренастая фигура, опирающаяся на тяжелый посох и внимательно оценивающая лес вокруг себя. Женщина с короткой стрижкой несли тяжелый ящик: она шла немного согнувшись, но с гордой статью. А вглуби колонны шагал странный высокий мужчина, плотно покрытый густой черной шерстью с головы до пят. Его желтые хищные глаза блестели в утреннем рассе, а кожа казалась слишком мускулистой, чтобы быть человеческой. И наконец, завершая связку, шел лысый худощавый юноша: он двигался с легкой, предосторожной грацией, постоянно поглядывая по сторонам, словно ожидая опасности. — Это не Цкев, — еле слышно выдохнула Конэрк, пальцы крепко вцепились в нож. — Они двигаются слишком стройно. И… этот, покрытый шерстью... он... не может быть... Куин торопливо положила палец на губы. — Ш-ш, не делай глупостей, — голос её дрогнул едва слышно. — Давай дождемся. Пусть не знают, что мы видим их здесь. Путники остановились у большого родника, в ста шагах от древнего древа душ, чьи скрючившиеся корни тянулись к воде, словно живые. Седой мужчина поднял руку, призывая остальных замереть. Его движение было неторопливым, почти ритуальным, и в повисшей тишине даже капли с листьев казались оглушительно громкими. Затем он сделал шаг вперед, вытянув факел перед собой, и его голос прокатился по полянке гулким эхом: — Мы пришли из Лазира, — возвестил он, и его голос, глухой и тяжелый, прокатился по поляне, заставив даже листья на деревьях затрепетать. В ответ где-то в глубине леса отозвался глухой раскат, будто древняя земля внимала его словам. — Мы ищем пристанище, место под небом для тех, кто уцелел. Мы несём с собой лишь усталость, горечь потерь и слабую искру надежды. Мы не несем зла. Куин мгновенно вскинулась. Сжимая арбалет, она ступила вперед пол-шаги. — Назовись и скажи, чего хотите. И никаких резких движений, — настороженно процедила она. Седой кивнул с легким робким приветствием. От его слов повеяло усталостью, но в нем все еще дымилась воля. — Я — Лоумэн. Со мной Мэтт, Шефер, Свинья и Кишшоук. Мы беженцы. Лазир пал под болезнью. Нам нужен дом. Именно слово «болезнь» заставило Конэрк уступить место у валуна. Она медленно поднялась, как будто по инерции. Ее взгляд устремился на Кишшоука — того самого странного, весь черного от шерсти. Шагнув вперед несколько шагов, Конэрк не могла отвести глаз: богатая черная шерсть переливалась на солнце какими-то темно-зеленоватыми отблесками. Кожа под ней не была похожа ни на одну человеческую кожу, и только длинные мускулистые пальцы открытых рук и лицо выдолбляли в ее сознании — это все же человек. На нем почти не было одежды: плотный ремень вокруг бедер, при котором свисали ножи и замочные мешочки. По телу его тянулись шрамы и татуировки. Коленный зрачок глаза блестел желтым огоньком. Конэрк коснулась запястья: на ее собственной коже уже проглядывалась легкая дымка пушковых волос — признак иттакинов, который она скрывала годами. Сердце билось быстрее. Она забыла о протоколе. — Ты… иттакин? — спросила она тихо, но вышло так громко, что сама испугалась своего голоса. Кишшоук непринужденно улыбнулся, обнажая острые зубы. — А ты, сестра, только начинаешь, да? Не бойся. Шерсть — это свобода. — Его низкий голос напоминал грубое мурлыканье какого-то хищника. Он слегка наклонил голову, оценивая Конэрк. — Сбрось её, твою одежду. Чувствуешь ветер на коже? Куин бросила на Конэрк строгое предупреждающее движение, но девочка уже шагнула вперед к незнакомцам. Ее щеки вспыхнули; Лоумэн, казавшийся начеку, видел это и продолжал быстро говорить, стремясь разрядить напряжение: — Мы не ищем беды, друзья. Болезнь пожирает Лазир. Мы потеряли семьи, потеряли дома. Но о вашем поселении долетели слухи… Говорят, Хови выжила. Куин опустила арбалет, но глаза ее все еще горели настороженностью. — Слухи? От кого? — Ее голос прозвучал ровно, но каждый слышал стальную угрозу в нем. — От торговцев с Плато у Ручья, — ответила женщина со строгим лицом, та самая с ящиком. Ее голос был неженатый и твердый, а губы дрожали от усталости долгого пути. — Я — Шефер. Они рассказали о ваших успехах: мол, были выжившие с челнока, и вы держитесь. Мы решили рискнуть. Хэдли с Калеун переглянулись. Легендарное Плато у Ручья, располагалось не так далеко отсюда. Слухи действительно могли добраться до торговцев. Но если слухи распространяются по этой земле, значит, возможно, Цкев тоже узнали о Хови. Хэдли нахмурился. Куин жестом пригласила новых гостей ближе к костру, стоявшему у середины лагеря, и велела им оставить оружие у реки. Путники подчинились, сбросив свое военное оружие: лишь Свинья, физически крепкая женщина с татуированным на шее буйнем, тяжело выдохнула и, неохотно отпускала копье, оброняя его в траву. У багряного вечернего огня неожиданно начался совет. Лоумэн, удобно устроившийся на большом камне, медленно рассказывал о «Сломленной Гегемонии» — остатках некогда великой звездной империи. Глаза его блестели, когда он говорил: — Долгие годы мы были вершиной технологий, — говорил он задумчиво, — города у нас были как спящие машины, и корабли гасили звезды. Корабли, что кружили вокруг солнц, и города, где машины выполняли любые желания. Но однажды мы сами выпустили из рук контроль над искусственным разумом… И он обернулся против нас. Связи между мирами рухнули. Гегемония раскололась на тысячи кусочков. — Его глаза стали пустыми. — Лазир теперь — лишь один из тех осколков, город церемоний и титулов. А нам не известно больше ничего, кроме болезней и смерти. Калеун, сжав в ладони амулет богини Эрауллюкс, с тревожным интересом спросила: — Эта болезнь… знак гнева высших сил? Лоумэн развел руками. — Не знаю, мисс. Мы не слышали рассказов о чём-то сверхъестественном… Всё начинается с лихорадки и боли, потом кожа покрывается чернотой, будто под ней ползёт что-то живое. Люди начинают бредить, видеть фигуры в тенях, слышать скребущие звуки у изголовья. Потом тело медленно черствеет, словно их плоть обугливается изнутри, и никто не выживает. Мы ушли из города, пока могли. — Он тяжело вздохнул и внимательно посмотрел на каждого собравшегося. — Если мы сможем найти новый дом, может быть, и вам хватит места вдвоём. Девочка Селла высунула любопытную голову из хижины и поглядела на новую компанию у огня. Её взгляд задержался на Мэтте — высоком лысом, очень худом мужчине с необычайно длинными пальцами, которые он нервно теребил, перебирая какую-то металлическую пластину. Он не произнес ни слова, лишь изредка скользил взглядом к Шефер, своей жене. Шефер тем временем говорила очень много и уверенно, расхваливая их с Мэттом инженерные умения: — Мы можем починить ваш челнок, построить генератор, установить насос — всё, что нужно вашему поселению, — с энтузиазмом заявила она. — И даже больше. Но в ее голосе дрожал напряженный тон, а глаза изредка выискивали одобрение у Мэтта. Хэдли, нахмурившись, удивленно спросил: — Вы муж и жена, но он всё молчит, как камень… Как вы вообще… ладите в таком молчании? Шефер самодовольно рассмеялась, однако смех у нее вышел натянутым и сухим. — Наш Мэтт говорит тогда, когда нужно, — ответила она, переводя взгляд на мужа. — Нам хватает взгляда друг друга, правда же, милый? Мэтт лишь кивнул с хриплым полушепотом, продолжая сидеть, уставившись в угли костра. Его молчание повисло тяжелым клаком в воздухе: между ними чувствовалась непроницаемая стена. Конэрк, скользнув на него коротким взглядом, тихо проговорила: — Они словно живут в разных измерениях. Он будто знает слишком многое, чтобы расточать слова впустую. Кишшоук чуть усмехнулся: — Точнее сказать, он знает больше, чем может выразить словами, — отрывисто поправил он. — У иттакинов так бывает: когда реальность становится слишком шумной, они уходят в себя, чтобы не растерять то, что действительно важно. Куин внимательно наблюдала за этой сценой. В плетеном горняцком жилете одинокая девушка на его плече дрожала. Старые боевые рефлексы возвращались: лица этих незнакомцев могли принести пользу, а могли — опасность. Мысли о доверии и предательстве терзали её душу. В памяти всплывали слова Сойера, его лукавая улыбка. Она решительно встала и размеренным шагом пошла вокруг костра, вступая вполуметре от пришельцев. Ее голос прозвучал твердо: — Вы можете остаться здесь на ночь. Но помните — мы вас видим и слышим. Утром решим, кто вы для Хови: друзья или просто гости. Лоумэн кивнул благородно и чуть улыбнулся, а Свинья только покачала головой на эти условия. Шефер взялась снова рассказывать о своих генераторах и абстрактных планах по улучшению лагеря, а Мэтт продолжил молчать, глядя в огонь. Кишшоук же, развалившись на мягкой траве, украдкой поглядывал на Конэрк, и в его глазах мелькнул искрящийся интерес. Ночь медленно опустилась на Хови, усыпав лагерь покрывалом звезд и светом двух лун. Хижина заливалась теплом лампы, очаг медленно дышал теплом тишины. Конэрк и Кишшоук встали на ночное дежурство у костра: их силуэты дрожали в полумраке, тени танцевали по траве. Она нервно теребила пушок на запястье, не отводя глаз от незнакомца рядом — еще одного иттакина в её жизни.