25 августа

Колька Иванов, к помощи которого частенько прибегали урядники, был известным на Васильевском острове задирой и гулякой. Он легко мог спровоцировать любого самого спокойного человека на ссору и даже драгу, также мог быстро втереться в доверие, чему способствовали его добродушная, непримечательная и простецкая внешность, острый язык, вспыльчивый характер и сильные кулаки. Так было и в этот раз. Оказавшись в одной камере с Сенькой, Колька тут же начал без умолку трещать обо всем подряд, задавать разные вопросы и сам же на них отвечать, рассказал Арсентеву всю свою жизнь. Потом полез к Сеньке с дурацкими предложениями и идеями. То предлагал сбежать, то накостылять урядникам. Но все эти придирки мало трогали Арсеньева. Тогда Колька начал задирать Сеньку. То, как бы невзначай, опрокинет его завтрак, то во сне ненароком ударит ногой в бок, то чихнет на него, то наступит на ноги. После всех этих выходок Артемьев начал понемногу выходить из себя и поначалу было решил пожаловаться на своего соседа по камере урядникам, но получил грубый и однозначный ответ: — Сиди тихо! Тут тебе не гостиница «Париж», чтобы отдельный нумер выделять. А от Кольки за эту жалубу получил хорошую трепку и лишился своего котелка. Но финальной точкой в этом спектакле стало бесконечное и, надо сказать, ужасное колькино пение днем и его непрекращающиеся разговоры во сне ночью. Ради этого плана Кольке пришлось не спать целые сутки, но это того стоило. Проворочавшись все ночь без сна под бесконечные разговоры и крики своего соседа, Сенька сдался и уже утром потребовал немедленно отвести его к Ухову.

***

В это утро Василия с Филимоном в участке не было. Сначала они отправились на очередное место преступления, а после по дороге решили зайти к художнику. Все предыдущие два дня урядники исправно каждый вечер приходили к Дубровину и следили за его творчеством. Все шло хорошо. Портрет уже был начат в цвете. Дверь им открыл сонный Дубровин и, лениво зевнув, поздоровался с урядниками: — Доброе утро, господа. — Ну ты даешь! Какое утро? Уже день давно. — Для вас, может, и день, а я человек творческий могу и до трех часов ночи не спать. Поэтому, когда встану, тогда у меня и утро. — Ну ладно, хватит болтать. Мы по делу. Давай рассказывай. Какие успехи, как процесс? — Сами можете посмотреть. Сегодня закончу основной фон, завтра уже начну тени делать и прорисовывать детали, ну а двадцать седьмого лаком покрою, к вечеру двадцать восьмого как раз все должно высохнуть. Так что все под контролем. Ухов с Перетрухиным некоторое время полюбовались будущим портретом, затем попрощались с художником и отправились опрашивать очердных свидетелей по одному из текущих дел. После ухода урядников Дубровин сразу приступил за работу. Ему нетерпелось как можно скорее и качественнее выполнить этот заказ и больше никогда и ни по каким делам, даже по личным, не связываться с полицией.

***

Опрос свидетелей сильно затянулся. Поэтому в участок Филимон с Васей вернулись уже ближе к вечеру. Еще только поднимаясь по лестнице, урядники издали услышали ужасный шум, доносящийся из камеры. Колька так и продолжал свое противное пение, а Сенька уже во всю молил о пощаде и требовал как можно скорее отвести его на допрос. — Ну что, надумал говорить? — через решетку камеры поинтересовался у арестованного Ухов. — Да! Господин урядник! Все! Все расскажу! — быстро затараторил Сенька. — Все как было, ничего не скрою! Только ради Бога вас прошу уберете от меня этого… этого кровопийца! Мочи больше нету вопли его слушать! Башка раскалывается! — Ну сначала послушаем, что ты нам расскажешь, а там уж посмотрим, что с твоим соседом неугомонным делать. Перетрухин, тащи его в кабинет.

***

— Ну так что, откуда у тебя деньги такие? — Так это одна баба… то есть дама одна дала. — И что вот так просто дала и все? — Да нет, конечно. Взамен попросила одну услугу ей оказать. — И какую же это услугу? На этом вопросе Сенька было снова притих, как бы раздумывая стоит ли рассказывать всю правду или всё-таки лучше соврать, но тут из-за закрытой двери вновь послышалось истошное пение Кольки: — Сижу за решоооткой в темнице сырооой… И раздумья Сеньки сразу же развеялись, он решительно и быстро ответил на вопрос Ухова: — Сережки одни из дома выкрасть попросила, описала их подробно, дала денег и настрого велела больше ничего из дома не брать. Я таких деньжищ с роду не видывал, ну и выполнил все, как было велено. — Слыхал, Филимон, кража у нас теперь услугой называется. Ну и что это была за дама? — Да я откуда знаю! Ну баба и баба. — А ну полегче! — прикрикнул на Сеньку Перетрухин. — Слова давай подбирай! — Ну я и говорю. Дама как дама. Молодая, высокая, фигуристая такая. Судя по одеже не бедная. — Одета как была запомнил? — В черном платье была с вуалью, а сама блондинка. — Может приметы особые какие есть? — Кажись есть — неуверенно начал отвечать Сенька. — Да, точно. Есть. На правом запястье шрам небольшой, вроде как от пореза. — Опознать то сможешь? -Думаю смогу. — Ну уже хоть что-то. Давай, Филимон, обратно его в камеру. — А как же этот… — при этих словах Сенька с опаской и мольбой во взгляде посмотрел на Ухова и указал пальцем в сторону двери. — Не боись, можешь спать спокойно. Выпустили твоего певца, не виноват он оказался. Сенька облегчённо выдохнул и, сопровождаемый Филимоном, отправился в камеру спать.

***

— Молодец Колька! — радостно потирая руки, сказал Ухов, обращаясь к вошедшему Филимону. — Быстро он его говорить заставил. Отлично сработано! — Это да, Колька в этом мастер. — Выпустил его? — А как же. И причитающееся вознаграждение ему отдал. — Молодец! Ну а этот у нас теперь за кражу пусть посидит. Значит так, что мы имеем? — начал рассуждать Вася. — некая дама платит Сеньке большую сумму за то, чтобы тот выкрал фамильные сережки Оболенских. А зачем ей эти сережки? Судя по словам Сеньки, дама не бедная, хорошо знает украденные сережки, так как описала их подробно, а значит сережки не интересуют ее, как дорогое украшение, которое можно продать и получить за него деньги, а это значит что? — Что это значит? — повторил вопрос Филимон. — А это значит, что этой дамочке нужны именно эти сережки и у нее в этом деле есть личный интерес. А если есть личный интерес, то что это значит, Филимоша? — Не знаю. А что это значит? -А это значит, что Оболенские должны знать эту даму. — Логично. — Так, сегодня уже поздно, а вот завтра пойдем с тобой к Оболенским, может они узнают по описанию эту нашу таинственную леди в черном со шрамом. А сейчас давай по домам, спать уже пора.