Часть 1. Сказка о Солнце

И совершает солнце по небу путь свой вечный. Озаряет днем землю теплом ласковым, а ночью заместо него месяц загорается, и оттого звезды светятся. С начала мира так заведено было, а отчего солнце светит да месяцем к сумеркам сменяется — того и не знал никто. Всю жизнь под солнцем люди ходили, одни карты астрономические чертили, другие в руки Господу это дело вверяли, третьи разные сказки сочиняли — только оно без толку. Кому ж можно до самого неба подняться да работу Солнца увидеть? Обратно небесному своду подземное царство в земном чреве располагается. Уходит оно глубоко вниз, в самую каменную породу, и во все стороны простирается, где только человек жить и умирать может. Нет там ни отсвета дневного, ни травинки зеленой, ни искорки огненной, ни мышки полевой — мрак и холод в царстве том хозяева. Там, сквозь гранит железными зубьями прорываясь, совершает свой вечный путь Ящер. Нет у него сменщика, из века в век сам он свое черное дело вершит — за солнцем под землей следует, и на самом краю небосвода его караулит. Когда будет солнце сменяться месяцем — высунет Ящер голову из ущелья, где небесная твердь с земной стыкуются, и выжидает. Всякий раз Ящер солнце украсть хочет. Только сквозь его усеянную бородавками морду солнечный свет проскальзывает и до следующего утра исчезает. Не поймать Ящеру солнца, не коснуться ласкового тепла, не познать ему, как трава на ветру шелестит и как пищит мышь-полевка. Не бывать свету в подземном царстве. Так полагалось. Только Ящера зависть изнутри поедала, не мог он смотреть на жизнь звериную и человечью. И уж не столько себе солнце забрать хотел Ящер, сколько отнять его у всего живого на земле. Так скоро случилось. В день солнцеворота ночь всегда короткой становится, и день скорее обычного наступает, потому в тот раз солнце на небо второпях возвращалось. Хитро решил поступить Ящер, и, в обратную сторону под землей пробравшись, стал караулить у другого края земли. Там караулил, где солнце не закатывается, а подымается над горизонтом. И вскипела в нем нехорошая радость, взбурлило в бородавчатой голове дурное ликование, стал Ящер неосторожен. И когда солнце, напасти не ожидавшее, начало подыматься — хлестнул его вдруг змеиным хвостом, да так лихо, что небесная твердь содрогнулась. Сверкнуло солнце — и вниз обрушилось. Темно над землей на мгновение стало. Совсем счастливым ощутил себя Ящер — себе не взял, так у других отобрал — но засияло над миром нечто яркое, будто и не падало солнце с неба. Только странно так засияло, нервенно будто, дрожью свет во все стороны колеблется. Лучи-то у светила неровные сделались, и не в каждый уголок теперь проникнуть могли. Удивился ящер — что там вместо солнца горит? — и пополз искать упавшее светило. У самого краешка земли отыскал. Не солнце сбил он хвостом, а круглый диск, что все собой отражал. И облака отражал, и дергающиеся золотые лучи, и налитые кровью глаза Ящера. Зеркало. Пошли по глади зеркальной трещины, столь сильные, что, когда Ящер мордой в диск ткнул, тот и развалился на дюжину осколков. Не было больше солнечного зеркала — и сам Ящер не знал, что сотворил он с работой Солнца. Настоящего Солнца. Потому уполз в свое подземное царство, из жадности бесполезные осколки забрав. А на небе стали странные вещи делаться — теперь солнце по нескольку раз на дню гасло. И месяц стал едва различимо поблескивать, словно его с неба кто-то стереть пытался. Звезды вовсе померкли, будто и не было их никогда. Наступили для всего живого на земле недобрые, беспокойные дни.

***

Жил в ту пору на Северной Двине, в свободном Беломорье черносошник один, Иван-дурак. Земли своей он никогда не вспахивал и не засеивал, дом вести не выучился, и кое-как бобылем из года в год перебивался. Не сумел бы платить податей и давно б бедняком сделался Иван — да только если в чем он дураком вовсе не был, так это в своем ремесле. Коли что у соседей поломается, снасть какую наладить или крышу покосившуюся на доме поправить, так сразу к мастеру своему шли. Умел Иван любой механизм понять и настроить, поговаривали, что и господа из города к нему порой за помощью приезжали. Да только никто из господ Ивана на службу себе не взял — потому как побаивались его. Чудной на голову был этот мастер, так поговаривали. Не боялся ни царя, ни Бога — и оттого на язык груб был, людей весь век чурался и повадки имел странные. Если заходили меж крестьян сплетни про Ивана, то всё на одном сходились: неуютно, нехорошо рядом с ним находиться было. Не поймешь, рад ли он тебя видеть или прогнать вон хочет. В шутку ли порой богохульничает или впрямь с чертями связался. Не мужик еще, да и отрочество за плечами оставил — только порядка в избе у него никогда не было, разве стол и другую вещь подлатать при поломке мог. Рыбы не ловил, охотой не занимался, одним ремеслом жил. А когда работы не находилось, то деньги на подати откладывал и бог весть чем питался. Видели, словно Иван ягоды с корешками собирает и в кашицу летом мелет, когда есть ему нечего. А зимой припасы до самой весны бережет, все туже пояс подвязывая. Так и помер бы с голодухи и неумения ничем, кроме ремесла, заниматься. Только соседи его больно жалели. Бабка какая-нибудь да и занесет ему гороху. Иван же каши — и той сварить не умел, замочит горох в миске на ночь, а утром ест. Он как бы и не примечал, что ест. Сухое ли оно, сырое или вовсе труха какая-то, слишком голова его иными штуками занята была. На ярмарках закупал Иван на последнюю копейку бумаги, и бумагу ту очень берег, поскольку все мысли свои на ней зарисовывал. Зайдет бабка сало принести или грибков сушеных — а стол у Ивана в бумагах. Писать он умел плохо, а бумаги заполнял чертежами, такими, которые разве что он сам разобрать и мог. Бабка глянет — перекрестится от греха — и видит, что Иван прямо на сундуке у оконца уснул. Сгорбился, а сам длинный и тощий, как жердь. Значит, снова всю ночь свои придумки рисовал. Покачает головой бабка, оставит кулек на оконце и пойдет прочь. А народ только больше потом уверится, что дурак Иван этот. Ему б девку найти да жениться, чтоб было, кому полы подметать и кашу варить. Но что другим понятно и просто, то для Ивана была ерунда несусветная. И наоборот, что Ивану легко в голове придумывалась, то для соседей его — глупости. Оно, конечно, не без причины так было. Ведь из года в год выходило, что пользы от ивановских придумок не появлялось, так и пылились бумаги в его тайном месте под полою. А жил он вроде как нахлебником в селе, пусть и не по прямому своему разумению, а скорее из детской привычки и потому как соседи его неумелость терпели. Может, скажи ему кто за ум взяться и начать самому о себе заботиться — Иван бы и призадумался. Пока же выходило так, что пусть косились на него крестьяне, а кормили и работы подкидывали. Потому что Иван, он хоть и дурак, а дурак свой. Не чужой человек. Да и в ремесле своем старателен. Так и жилось им. Не женился Иван еще потому, что и он сам девок чурался, и они его боялись. Тонкий, под двери вечно горбится, пальцы мозольные. Нрав неласковый, добрым словом если и обмолвится, то быстро разговор закончит и снова к себе поторопится. Волосы длинные у него были, как у послушника монастырского, цветом же будто пепел по ним рассыпали — серенькие, жиденькие и ломкие. А по взгляду не понять, куда он смотрит — тебе в лицо или сквозь, в свои дремучие странные мысли. Незлые глаза у него были. С зеленцою. Да все равно чудные, с нездоровой поволокою, как девкам казалось. И сторонились они его, лишний раз не заговаривая. Сам Иван в этом обстоятельстве никакой беды не обнаруживал. Ему во благо, если поменьше без дела заговаривают и тревожат. Когда с солнцем странное явление случилось, и начало оно на дню по несколько раз гаснуть, взволновался народ. Чаще в церковь ходить стали, в город стремились, к тамошнему собору — грехи всего рода человечьего отмаливали, лишь бы с солнцем несчастья не вышло. Добредал до города и Иван. В собор не заходил, разве останавливался, когда мимо шел, и подолгу на купола засматривался. Еще одну вещь про Ивана в селе сказывали. В паре верст от их изб и полей, в ту сторону, где вдоль Двины нехожая местность располагалась, неверные поселились. Те, которые Иисуса с одной буквою в книгах пишут и двумя перстами крестятся. Никто еретиков этих не видел, а только поговаривали, что в ту дальнюю сторону Иван иногда уходил. И возвращался — это одному деду виделось, и он всем про то говорил — с книгами под рубахой. Так и думали, мол, водит Иван знакомство и дружеские сношения с неверными. И если он у дверей церкви замирал, то всем неспокойно делалось. Никто бы на него донос делать бы не пошел, а только боязно — вдруг проклянет или бесами одержим станет? Но пока никаких несчастий пред церквью не случалось, и соседи терпели. Как всякую иванову странность терпеть приучились. Так и нынче было. Постоял Иван у собора и пошел по городской площади, в лавки изредка заглядывая. Невесело людям, боятся все, что конец света будет. Раз само солнце гаснуть стало — значит, совсем Бог на человеческий род рассердился. Окликнул Ивана знакомый мужик из села, что возле трактира с другими крестьянами разговор вел. Подсел к ним Иван, а по лицу и подрагивающим губам видно, что поскорее он уйти хочет и вновь одному остаться. А мужики и начни его расспрашивать — что он, мол, как мастер механики, в небесном бедствии смыслит? Подшучивают, конечно, спрашивают, не чертил ли он на бумаге для солнечного потемнения какого-нибудь решения? Тот молчал-молчал, из-под белесых бровей на мужиков косился, а потом вдруг взял с земли несколько веточек, скомкал березовый листик и говорит: — Вот солнце. Оно круглое. Разложил веточки, перевязал веревочкой одни, надломил другие, начал хитроумную конструкцию собирать. Подвесил на веревочку солнце, как оно в небе висит, принялся подвешивать на веточки — и вслух рассуждает. Всякое бормочет. Может, на солнце туча большая находит, или на небе дыра прохудилась и в дыру это солнце скатывается, может, повредилось чего там, за облаками? Мужики его вполуха слушают, не вышло шутки — всерьез дурак размышлять стал. Подходили к ним случайные прохожие, взглянут — и дальше идут. Подходил даже какой-то важный господин, весь в белом заморском платье, да и он не задержался. Посмотрел за ивановой конструкцией, а как решился один крестьянин спросить, откуда господин изволил прибыть, тот ответил «издалека, город смотреть» и ушел. Прошло еще сколько-то времени, и тут из собора поп вышел. Со службы. Не любили попы Ивана. Дурак, у порога стоявший да внутрь не заходивший, никогда по душе попам не приходился. Стал поп за спиной у Ивана, поглядел на его конструкцию — да как по уху ему даст: — Охальник! — пробасил, — божье то знамение, великое знамение для нечистых душ, как твоя. А ты вместо того, чтоб грехи отмаливать, сидишь тут и бесовские решения предлагаешь. На небо подняться да посмотреть! Кто ж тебе, безбожнику, на небо подняться позволит? Разве оно всем доступно, как этот трактир? Разве до него дорога такому, как ты, проложена? — Мне, может, и не проложена, — отвечал Иван, будто и впрямь никого бояться не умел, — а только следовало бы проложить, ведь я, поднявшись, разобрался бы с поломкой и все наладил. Может, там самая мелочь, как старое колесо, попортилось, а я бы поправил. Глядишь, и стало бы солнце светить снова весь день напролет. Поп на такую дерзость ничего не ответил сначала. Потом одарил Ивана по второму уху и пробасил гневно: — Вон отсюда, бес! Иван, успев прихватить конструкцию и потирая уши, поспешил уйти. Да не от трактира, а вовсе из города обратно в село. Обида взяла его — и на попа, и на мужиков с их вечными над ним насмешками. В избе подвесил конструкцию над кроватью, лег поверх того тряпья, коим постель застилал, да и принялся думать. Любил он так, никаким делом свой дух не отягощая, лежать долгие часы и разные вещи думать. Чертежи крыльев из палок да парусины, самоходных телег и печь, что сама бы кашу ему сготовила. Что-то всерьез потом на бумагах рисовал, что-то в шутку придумывал. Один только момент существовал для Ивана, когда все внимание его сосредотачивалось — если он брался за работу. Тогда взгляд его цепко за инструмент хватался, трудился он аккуратно, каждый жест свой вымеряя и налаживая снасть или механизм. Только тогда не витал в облаках Иван, а жил самой настоящей сей секундой. Пролежал так Иван до самых сумерек. Проголодался, съел хлеба, что ему утром за починку прялки дали. После оделся потеплее, сложил за пазуху свою конструкцию и пошел прямо в ночную темень. Пошел туда, где Двина небольшой отворот от их села дает, где бурелом и бурьян, где нет хода ни грибникам, ни охотникам. Пошел, хоть и догадывался, что видали его на этом пути и были очень тем недовольны. Пошел, потому что там только он мог поговорить прямо о своих задумках и рассуждениях про поломку неба. Про то, почему работа Солнца нарушилась. Иван шел к раскольникам.

***

В те годы это было, когда ни закат, ни рассвет еще небосвод не окрашивали. День с ночью известно, как менялся — вспыхнет за горизонтом светлый луч и сразу светло становится, а к вечеру наоборот, последний луч показав, солнце уходило, и сразу темно делалось. Потому люди, у которых быт очень от солнца зависел, привычны были сразу подыматься и сразу в сон проваливаться. Ивану эти порядки были ни к чему. Просыпался он, когда ему в голову придет, мог и до обеда пролежать, мысли свои обдумывая, мог раньше солнца в потемках подняться, если голод замучит. Ночью так же. Мог еще при свете улечься, особенно если заказ сложный попался. А частенько — как сегодня — самого мрака ждал и за свои странные дела принимался. Как только мир во мглу окунулся, пошел Иван к раскольникам. Их тайная деревенька поодаль стояла, и так как звезды еле сияли, а месяца нынче и вовсе на небе не оказалось, путь предстоял непростой. С трудом сквозь заросли и пни Иван продирался, потому хоть дорога ему и знакомая, а никто, кроме него, по ней не ходил. И знать о ней никому не следовало. Так что он особенно видимой тропинки и не протаптывал, а скорее вихлял от одного приметного местечка к другому. Боялся Иван на своих товарищей взор царской дружины ненароком направить. Не знал он, что не просто его примечали деревенские соседи, а весьма о его связях с раскольниками догадывались. И очень повезло, что никто из них за Иваном не следил и дружинникам не докладывал. Шел Иван, втихую на поломку неба ругаясь. Бывали изредка дни, когда месяц все тоньше становился и вовсе потом исчезал — да только то отследить можно было, как он уменьшается. А не как теперь, что вчера еще полная луна горела, а сейчас пропала. Брел Иван, и оставалось ему до цели самую малость пройти, как вдруг замерло все у него под ребрами. Холодно на шее сделалось. Стоит он средь бурелома и отчетливо чье-то присутствие чует. И сам не знает — то ли шаги послышались, то ли чье-то дыхание — а только есть здесь кто-то. Нехорошо. Плохо. Выследили. Отросшие ногти в ладони впились, зубы обкусанную губу стиснули, напрягся Иван каждой мышцей тела. Вслушивается и уже не вдыхает — надобно отыскать разбойника, что на раскольничную деревеньку позарился. Клялся Иван кровью на их неверное писание, что никого за собой не приведет — и клятву свою сдержать готов был. Самому пропасть, да хоть в колодках оказаться, но не выдать товарищей. Потому как никого близкого, кроме раскольников, у него на свете не было. Чуть поворачивая головой и оглядываясь по сторонам, заметил он справа высокую фигуру возле сосны. Тот человек тоже не шевелится, но как будто пристально Ивана рассматривает — не понятно в потемках. Волнительно стало, внизу живота затошнило от дурного предчувствия, и унестись домой хочется, и прямо к раскольникам побежать, да нельзя. Ни единым движением, не единой мыслью даже нельзя выдать, зачем он сюда пришел. И этого чужака дальше сквозь бурелом пропустить он тоже не может — там шагов десять пройти, и деревенька видна станет. Нахмурился Иван, со всех сил руки в кулаки стиснул и приготовился — кем бы этот человек ни был, нет ему дальше дороги. И едва незнакомец тенью вперед двинулся, Иван на него дикой кошкой кинулся — и вцепился в чужие холодные плечи. Не устоял на ногах незнакомец. Рухнул под Иваном — и оба под откос свалились, в ворох земли и опавшей хвои. — Ты чего творишь, дурак? — зашипел незнакомец. А Иван, крепко прижав его к земле нетвердыми руками, пригляделся — и про себя ахнул. Это ж господин в белом, что утром к ним у трактира подходил. Внутри взвыло желание броситься наутек, пока этот господин его не схватил и на расправу за такую дерзость не потащил. Неправду люди говорили, умел Иван бояться, много чего в мире пугало его, только страх свой он старался за все замки и засовы глубоко внутри запереть. Рвался страх наружу несколько долгих мгновений, изнутри худую грудь раздирая, но стерпел Иван. Не отпустил господина, только сильнее прижал, чтоб не вырвался и со страху прохрипел: — Не пущу дальше. Ворочайтесь, откуда пришли, а то худо будет, — грозится, а у самого больно сердце колотится. На удивление — которого Иван от испугу осознать не мог — господин в белом был совершенно спокоен. Он не дергался, зубами со злобы не скрежетал и ничем своего пленителя не проклинал. Только моргнул глазами, а глаза у него были светлые-светлые, и без лунного света отчего-то поблескивали. Вздохнул глубоко, и говорит мягким голосом: — О раскольниках своих тревожишься, Иван? Я тебя не узнал сперва. — Откуда мое имя знаете? — всполошился Иван, а пальцы его чуть ли господский камзол не порвали, так он их стиснул, — вы мне поверьте, я человек недобрый, могу всякое сделать, если подобру-поздорову не уйдете. — Я не только твое имя знаю, — прошептал незнакомец, — я тебя сегодня здесь нарочно ждал. Только распознать не успел, слишком скоро ты на меня накинулся. Не трону я твоих блаженных, не поврежу им ничем, ты меня, будь добр, отпусти и выслушай. Недоверчиво Иван в ответ поглядел. Кто знает — сейчас он его отпустит, а этот как свиснет своих солдат, и пойдут деревеньку брать… Только лицо у господина больно доброе, даже будто изнеженное, и волосы белые, прямо в цвет платью… Не пепельные волосы, как у Ивана, и не реденькие прядки, а густые белоснежные локоны. Подивился тут Иван, понемногу в трезвый ум возвращаясь — отчего без месяца, без звездного света у незнакомого господина и волосы так ярко сияют, и глаза, и даже камзол?.. Чем дольше он смотрит — тем сильнее белизна горит. Отодвинулся Иван, отпустил незнакомца, только за рукав на всякий случай прихватил, чтоб не сбежал, и говорит: — Ты своим сиянием их нахождение выдашь. Погас бы ей-богу. Чуть слышно рассмеялся незнакомец: — Верно говорят, что дурак ты, Иван. Только, как я возле трактира сегодня увидел да услышал, человек ты интересный, всему любопытствуешь, и само солнце, кажется, починить обещался. Так было ведь? — Ну, так, — буркнул тот. — А коли так, коли за гуж взялся, то, как у вас, людей, сказывается, не говори, что не сдюжишь. Долгое у меня сегодня было странствие, но такого забавного смельчака как ты, Иван, больше не встретил. Чтоб мастер изобретательствовал и во дни, когда на небе черт знает, что делается, еще и не трусил — редкостное совпадение. Потому ты мне и нужен. Нужен мне, видишь ли, мастер, который и на небо к солнцу слазить не испугается и в работе солнца разобраться сумеет. — Да кто ж вы такой? — с недовольством спросил Иван. А недовольство в его голосе от неуверенности было — и страшно ему, и шутку прознать в чужих словах пытается, и понимает нутром, что поймал он за рукав не человека вовсе. Господин сам себя выдал, «как у вас, людей, сказывается»… Нежить какая, дух бродячий али сам бес во плоти? — Месяц я, — хохотнул неслышно господин, — а сияния моего никто из твоих соседей не увидит, потому что мы с тобой за откос свалились… Мало у меня прежнего света осталось, чтобы из-за холма видно было. Столько сил еще сегодня потратил, чтобы под личиной человека многие города и страны обойти, вернусь на небо, так и вовсе гореть перестану. Нужен ты, Иван, мне о помощи просить больше некого. Бывал я нынче и в Германии, и в Англии, только там ученые мастера, которые механику с математикой изучали, не решатся на небо пойти. Больно богобоязненные и нерешительные. Пойдем, Иван. Оторопел тот от таких слов и приключений, на колени опустился, сгорбился втрое, растерянно по сторонам оглядывается — но рукава не отпускает. — Я не пил сегодня, — говорит. — Не мерещусь я тебе, никак не мерещусь, — заговорил Месяц, подымаясь на ноги. Иван, хватаясь за рукав сияющего камзола, поднялся за ним следом. — Коли не веришь или страшишься поверить — айда за мной, я тебе главное доказательство покажу. Повел его за собой Месяц, не заметил в оцепенении Иван, как конструкция из-за пазухи выпала. Взобрались на холм, свернули в другую от раскольничьей деревеньки сторону и оказались не в лесу или у реки — а перед широким полем, над которым едва звезды заметны. Месяц сияние все терял и терял с каждым шагом, блекли его длинные волосы и обрамленные тонкими ресницами глаза. Тускнел расшитый камзол и остроносые сапоги. Иван с опаскою озирается — куда река с лесом девались? Снится ему все вокруг? Морок бесенята на голову навели? Что с ним творится такое? — Неспроста тут блаженные осесть решили, — заговорил Месяц почти в полный голос, а тембр у него серебром юношеским переливается, — здесь место небесной силой напитано, и поле это, знаешь ли, человечьему глазу не видно. Ты сюда лишь со мной попасть можешь. Видишь, — указал тонкой ладонью вперед, — небо с землей сплетаются? Разинул Иван рот — и впрямь, колосья в облака уходят, а туман с неба на поле ложится. И чем ближе они подходят, тем виднее становится, что от земли до неба здесь рукой дотянуться можно. Отпустил рукав камзола — поверил, что нечто совершенно необычайное повстречал. А Месяц рассмеялся, ладонями по коленам ударил, и весело говорит: — Пойдем, один шаг до неба остался. Ты нам поможешь, а взамен — хоть драгоценностей каких проси, хоть знатным господином тебя сделаем, каким ты меня увидал сегодня… Пойдем же, Иван, не откажи нам в помощи… — Кому ж это — вам? — неуверенно спросил тот, — ты ведь один…или это про звезды? — Увидишь, — усмехнулся Месяц и тонкую свою руку ему протянул, — выпей сначала, эта вода из небесных рек поможет тебе перейти границу. Взяв бутыль и мельком осмотрев ее, Иван уже без замешательств отпил большой глоток. Холодно и самую малость сладко. Утерев губы рукавом, он коротко усмехнулся, пытаясь собраться с духом: — А вот теперь я пил, — и шагнул вслед за проводником.

***

Подыматься на небо оказалось делом легким, но удивительно странным и неловким. Нужно подскочить, оторвавшись от поля ногами, и тогда небо, особенно льнущее к земле в этом месте, окутывало плотной туманной материей. Как если бы требовалось всплыть со дна реки к поверхности, пробираясь сквозь толщу воды. Такой своеобразной была на ощупь окружившая его материя, что Иван задержался где-то между небо и землей, забыв обо всем. Он растирал меж пальцев ускользающий туман и облака, пытался разобрать запах и даже лизнуть небо, которое теперь было всюду. Когда Месяц ненавязчиво потянул его за плечо, Иван двинул, как показывали ему, руками несколько раз, и окончательно оказался уже на той стороне. Он выплыл из густого тумана, отделявшего небесную твердь от земной. На небе — а Иван теперь в самом деле стоял ногами на облаках, находясь на небе — все было видно на множество верст в любую сторону. Отделаться от ощущения, что бесцветная материя продолжает его окружать, Ивану не удавалось. Он чувствовал, что воздух здесь, хоть и по земному прозрачен, все же продолжает окутывать невидимой пеленой. Идти сквозь небо было совсем непривычно, потому что легкий прыжок переносил на добрых пять шагов вперед, а тело словно разрезало всю ту же незримую толщу воды. Плыть по небу, как гораздо позже объяснил для себя Иван — это действительно плыть, разгребая воздух, который обладал тут совершенно необъяснимыми для несведущего человека свойствами. В то же мгновение Иван следовал за Месяцем, беспрестанно удивляясь. Была ночь, и небо тоже было темным. Звезды находились вдалеке, и отсюда не вышло рассмотреть, что с ними стряслось, и отчего они так плохо светят. Пройдя еще немного, Иван впервые прямо взглянул на своего проводника с того момента, как они начали подниматься. И глаза его еще больше расширились. Месяц больше не был господином — он вовсе перестал изображать из себя смертного. Высокое его тело растворялось краями в воздухе, и казалось, будто он одет в один бескрайний лоскут сияющей серебром ткани. Ткань эта послушно подчинялась каждому движению, то удлиняясь, то укорачиваясь. Руки сделались совершенно тонкими, с широкими ладонями, а пальцы не удалось бы назвать иначе, как костлявыми — они были похожи на остро заточенные спицы. И все же то изящество, та грация, с которой передвигался господин в белом — все эти манеры остались у настоящего Месяца. Он обернулся. Иван вздрогнул. Белое, округлое и плоское, как диск, лицо с острым носом. Вверх подымались два рога — как бывают они у того самого месяца на небосводе. Тонко выведенные губы, все так же поблескивающие серебром, и узкие раскосые глаза, в глубокой черноте которых тоже сверкали звезды. Это существо и теперь лишь пыталось походить на людей, но общее переплетение черт делало лицо совершенно нечеловечьим и бесовским. Месяц, заметив удивление Ивана, рассмеялся — снова звенящим голосом, но здесь, на небе, эхо превращало его в совсем непривычный звук. Он весело сощурил глаза, отчего белый диск его лица окрасило подобие человечьих морщинок — серые растекающиеся узоры. Иван, пускай все еще ужасно удивленный, но не растерявший любопытства, смекнул. Вот, отчего в иные дни на полной луне видится смеющееся лицо. — Нам предстоит с тобой много думать и того больше работать, потому что на небе случилась серьезная беда, — прозвенел Месяц, — иди за мной, я покажу, в чем главная поломка произошла. Иван немедля поспешил за семенящей и ловкой походкой своего нового товарища. За стадом улегшихся ночевать грозовых туч, за гнездовьем молоденьких звезд и за пещерой одного из небесных зверей их встретил нестерпимый золоченый свет. Закрыв едва не ослепшие от такого сияния глаза, Иван наугад мелким шагом пошел за Месяцем, и убрал руки только когда тот сказал: — Не бойся теперь смотреть, нас прикроет завеса. Сквозь тонкую спасительную завесу он увидел крупного человека, прикованного черными цепями к совершенно удивительной машине. Та машина беззвучно тянулась к бронзовому телу странными трубками, какие используют порой на заводах, и впивалась прямо в кожу человека. Машина беспрестанно двигалась, подымались и опускались неизвестного предназначения рычаги, переливалась в трубках золотая жидкость. И там, где трубки вгрызались в тело, у человека оставались широкие раны, и из ран этих продолжала сочиться золотая жидкость подобно крови. За машиной горело нечто яркое, словно кострище — и от него так сильно жгло глаза. Человек же, сидя в тлеющем кресле, обессиленно хватался смуглыми руками за подлокотники. Он был наг до пояса, и от напряжения проступали на теле вены. Решившись взглянуть в лицо, Иван понял, что и это вовсе не человек — голова его была плотным шаром и во все стороны торчали золотые лучи. Существо, только теперь услыхав гостей, подняло голову-шар — и Ивана обожгли его глаза. Оно молчало, приоткрыв зияющий чернотой рот и тяжело дышало. Но заместо слов говорили глаза — отяжелевшие, налитые кровью и оттененные пятнами под ними. — Кто это? — прошептал Иван, заранее зная ответ. — Солнце, — уже без тени смешка или улыбки в голосе отвечал Месяц, — настоящее Солнце.