Часть 2. Об устройстве небесного свода

И если Солнце не взойдет,

То какой-нибудь идиот

Согреет нас...

Согреет нас

Иван не знал, куда себя деть. Взгляд его был намертво прикован к измученному лицу Солнца, и глазные яблоки болезненно застыли в одном положении, отчего не получалось посмотреть в сторону. Машина продолжала двигаться. Она поддерживала огонь, и его яркие золотые всполохи вздымались впереди, за широкими плечами Солнца. Чем дольше наблюдал за этим Иван, тем отчетливее проявлялись в голове позабытые картинки — страшные картинки, совсем уже было позабытые картинки… Проявлялось в голове то, о чем он вовсе помнить не хотел. Он боялся огня — и не мог не смотреть на него сейчас, не мог не разглядывать трубки и зияющие в теле раны. Внутри сделалось тошно от желания выдернуть трубки, освободить живое существо от страшной машины, но Иван был уверен — нельзя. Не для этого его привели сюда. Ему хотелось уйти. Вернуться назад, в свою избушку, и сесть на пыльный пол в дальнем углу. Но если чему он был научен даже лучше, чем своему инженерному мастерству, так это борьбе с испугом. Сглотнув мерзкий комок в горле и стиснув кулаки, он прохрипел: — Чем именно я должен помочь? Предплечье вдруг обдало приятной спокойной прохладой. Это Месяц, склонившись к нему, коснулся пальцами-спицами. Невесело вздохнув, он ответил: — Ночь на исходе, я должен тебе кое-что показать. Пока по свету странствовал, убедился, что у вас, людей, о мироустройстве весьма забавное представление… — Ему, — перебив, прошептал Иван, кивнув на Солнце, — б…больно? Оно ведь живое? На это Месяц ничего поначалу не ответил, лишь дрогнули мерцающие ресницы — словно в подтверждение. Помолчав, он с уверенностью потянул Ивана за собой следом, уводя прочь от машины и огненных всполохов. На ходу едва слышно бросил: — Не так, как вы, люди. Но… Оно живое. И я живой. Привел Месяц Ивана к краю небесного свода. По пути Иван успел заметить, что облака с грозовыми тучами уже пробудились и теперь играли на поросшем незнакомыми травами лугу в салки. Видать, ночью не было дождя, а теперь будет — от веселой возни на лугу вниз, на землю, летел каскад брызг. И брызги те, должно быть, становились после росой и ливнями. Странно было рассматривать все это — и происходящее на небе не походило ни на стихи евангелия, ни на те книги, которые ему доводилось читать у раскольников. У самого края небосвода Месяц остановился и указал Ивану вниз: — Отсюда должно быть хорошо видно. Ну, что? Увидел, чего там располагается? Внизу делалось нечто удивительное, отчего Иван разинул рот. Там, укрытая лесами и полями, избами и хлевами, находилась… — Это…земля? — Она, родимая, — ухмыльнулся Месяц, наконец-то немного повеселев, — отсюда мы ее день и ночь бессменно освещаем, чтобы жизнь никогда не заканчивалась. Без тепла, без света не было б той земли, которую мы с тобой знаем. — Отчего ж бессменно? — не понял Иван, вскинув белесую бровь, — разве не для того вас двое, чтобы пока один светит, другой отдохнуть мог? — Вот я и говорю, что у вас о небе забавное представление, — совсем ободрился Месяц, хихикая и прикрывая рот ладонью, — нет, мы заняты делом всегда одновременно, и до несчастья работа наша шла как отлаженные часы. Еще в начале, когда я только на свет появился, и Солнце мне было в товарищи назначено, дали нам один-единственный инструмент. Зеркало. Диск, что все в мире отражает, и мы его использовали, чтобы друг другу свет перенаправлять. Заняло, значит, Солнце свое место, светит на землю, а зеркало часть его света на меня отражает… Потому я ночью землю озарять и мог. — Не понял, — замотал головой Иван так, что волосы растрепались, — земля же ведь твердо на месте стоит? Так почему бы половину дня одному не отработать, пока другой отдыхает? — Потому, что ты невнимательно вниз смотрел, — с отголоском строгости ответил Месяц, скрестив руки на груди, — взгляни еще раз, с толком. Нахмурившись, Иван принялся всматриваться — и теперь, сосредоточившись, понял, что земля под ним медленно…двигалась. Проплыл прочь уже лес, где они повстречались с Месяцем, и началось поле, которое его односельчане каждую весну вспахивали да засеивали. А с одного краю было совсем светло — оглядевшись, Иван сообразил, что оттуда, где работала машина и горело кострище, свет падал лишь на одну часть земли. — Так земля…двигается? — с недоверием спросил он. — Вернее сказать — вертится, — кивнул Месяц, — вот каким боком она к Солнцу повернется, тот бок солнечным светом и озаряется, а другой бок в полную темноту погружается. Для того нам зеркало и было нужно, пока Солнце освещает одну сторону, я на себя часть света принимаю и другой бок в темноте не пропадает. Бывают, конечно, редкие дни, когда темная сторона совсем далеко от меня, и тогда меня вам вовсе не видно. А потом продолжается оборот — и снова появляюсь. — Так вот отчего безлунные ночи, — Иван упер руки в бока и принялся рассуждать, прохаживаясь вдоль края, — но все-таки этого не может быть, потому что если земля крутится, то с нее давно должно было все упасть. И вода бы из рек да океанов вылилась. Нет, ты меня все же напоил, потому что такой ерунды быть не может. — Вода из небесных рек не пьянит! — вдруг с обидой в голосе вскинул голову Месяц, — а законы, по которым земля вертится, между прочим, до нас с тобой заложены. Когда я только появился — уже без моего и Солнца вмешательства земля могла крутиться. Ты, Иван, хоть и дурак, а с правилами, что не ты устанавливал, не спорь. Оно оттого вдвойне глупее получается. — А кто ж это правила установил и вам зеркало дал? — хитро сощурился Иван. Месяц на это отвернулся, заложив костлявые руки за спину: — Не всякую вещь можно смертному рассказать. Да и нашей заботы это сейчас никак не касается. — Не скажешь, значит, — вздохнул Иван, — а что же с вашим чудесным зеркалом случилось? Месяц коротким жестом из воздуха создал обитую мягкой тканью скамью, после чего жестом более изящным пригласил Ивана сесть. — Вы, люди, устаете, — неловко хохотнул он, садясь рядом, — мне трудно сразу помнить все ваши особенности. Хотя столько тысячелетий на вас сверху смотрю, изучаю, любуюсь — а все равно вы для меня чудные. — Это ж сколько ты помнишь? — Иван болтал ногой над плывшей внизу землею, — ты ведь и царства древние видал? И как Христос в еврейских землях ходил? И царя Грозного, и Петра Великого, и потоп всемирный? — Эх, многое ты слышал, только как у вас говорится, слышишь звон да не знаешь, где он, — пожал плечами Месяц, — выдумку с правдой переплел, как же я тебе отвечу? Что-то видел, а чего не было — того и не видел… Да и тебе, человеку смертному, оно без надобности. А с зеркалом нашим случилось следующее. Пока Месяц начинал рассказ, Иван с плохо прикрытой обидой дернул нервенно руками. Не любил он, когда за него решали, так и теперь — отчего это ему знания о былых летах без надобности? Может, он бы послушал, а там уже сам определится, надобно оно ему или нет. Чего небесному светилу знаний жадничать, будто они ему гор золота стоили. Но, утихомирившись и обиду подавив, Иван принялся внимательно слушать. Настолько, насколько мог разбереженный открытиями и удивлениями разум его внимать чужим словам. — Не первое столетие за нами Ящер следил, — рассказывал Месяц, — уродливый такой. Хоть я многих тварей на земле видел, и ни одну из них у меня язык не повернется назвать уродливой, но этот гад — страшнее любого дурного сна. Чего он от нас хотел, не знаю, да теперь и узнать не получится, но только он зачем-то вечно нас караулил. То с одной стороны земли, то с другой. А на днях, подлец, диск зеркальный с небосвода хвостом сбил. Я успел заметить, что у него глаза будто слепые, так он непонятливо, как малый щенок, в разбитое зеркало тыкался. Может, он и не видел толком, что на небе происходит, потому и преследовал? Мало ли, чего вслепую показаться может. — Нельзя ли зеркало починить? — Нет, — покачал Месяц плоской головой, — он его, паршивец, с собой уволок. Я попытался его догнать, шутка ли, впервые со своего места сдвинулся, да не успел. Исчез где-то под землей, в пещерах, а я там никаких путей не знаю. Так и вернулся ни с чем. И без зеркала вся наша работа встала, Солнце не может больше лучи перенаправлять, а я только остаточным светом землю озаряю…ненадолго его хватит. Крепко задумался Иван. Откинулся на спинку скамьи, поджал к груди тощие колени, охватил их руками, и словно пропал из мира. После долгого молчания, во время которого глаза его поволокой совсем затянулись, он словно проснулся и сказал: — Есть у меня мысль одна…не просто прежнюю вашу работу наладить, а так сделать, чтобы вы больше к одному месту прикованы не были. А то выходит, что если какая поломка, то вам не с руки с ней справляться. Да и какая мука, вечность на одном месте торчать. — Не буду тебя вопросами тревожить, хотя ты меня обнадежил, — признался Месяц, — думай, сколько потребуется. — А какие у вас инструменты имеются? — Любые. Требуй — снабдим. Почесал Иван в затылке. — Хорошо… Просто мне в своей избе легче думается, там и бумага у меня есть… — Если нужно, верну тебя на землю, — согласился Месяц, — а понадобится вернуться, ты из избы выйди да рукой мне махни, я легко это замечу. — Тогда по рукам, — и Иван протянул Месяцу мозолистую сухую ладонь. От прикосновения пальцев-спиц по коже снова пробежала умиротворяющая прохлада. Месяц пристально взглянул Ивану в глаза своими сияющими средь черноты глазниц звездами. — Спать…чего-то…хочется, — тощие колени мягко подогнулись. Серой тенью Иван упал в высокие мягкие травы.

***

Вдова кузнеца Лукерья по дороге на именины соседки хотела зайти к Ивану. Избушка его вся была окружена зарослями сорняков, через которые только такие гости, как она, протаптывали дорожку. Позабудь так вот зайти к нему — и откинется с голодухи. Не получалось у Лукерьи не жалеть дурачка — впрочем, все бабы на селе его жалели. Рос с родителями, а как тот страшный пожар случился, так и остался сиротой. Да еще и чудным на голову. Как не испытывать сочувствие к такому мальчишке, который от одиночества и неприкаянности шлялся по лесам и пугался людей? Лукерья хорошо помнила, как в воскресный день — точно воскресный, не могла спутать — зашла к нему занести пироги. А тогда еще совсем маленький, тщедушный сирота спрятался от нее под кровать. Чего испугался? Мог ведь в окно ее заметить, да и не обижала она его никогда. Только увидела Лукерья, как следят за ней из-под кровати глаза с поволокою. Как крысеныш какой-то. В дом такого не возьмешь, у каждой семьи своих детей семеро по лавкам, а этот еще и перепугает всех. Приходилось разве что присматривать да кормить, а найдется старая тряпка или сношенная рубашка, то могли ему отнести. Всякого человека Бог создал, думала Лукерья, так коли мальчишка в огне не помер, чего б ему не жить? Потому помогала, насколько могла. Дверей дурачок не запирал — как он сам ей ответил, боялся оставаться в закрытой избе. Как Лукерья зашла, сразу увидела свернувшегося на кровати Ивана. Спал он, забравшись на постель прямо в верхней одежде и лаптях, причем лапти были перепачканы грязью и хвоей. Снова в лес бегал, небось, еще и тины какой с собой в избу притащил. Прихватив юношу за плечо, Лукерья принялась его будить: — Подымайся, окаянный, чего в лаптях на кровать лезешь? Как дитя малое, ей-богу, не настолько ж у тебя голова пустая! — Не кричи, — проворчал Иван, перебираясь с постели за стол. — А на тебя если кричать не будешь, то весь дом в свинарник превратишь! На-ка, поешь, — поставила рядом корзинку с пирогами, — да не пыльными ж руками, обтер бы хоть! Бог знает в какое болото ночью провалился, то-то рубаха вся в пятнах. Умнеть же пора, Иван, ни одна девка за такого не пойдет, смотреть на тебя смешно. — Да на кой мне девка, — пробурчал он, поедая пирог. Мысли Ивана были вовсе не здесь — на столе лежала стопка новой чистой бумаги. — Месяц, выходит, подарил, — вполголоса проговорил он, — чтоб мне небесный механизм проще чертить было. Лукерья уставилась на него, как на блаженного калеку: — Ты не проснулся еще что ль? Какой месяц? Какие махынизмы? Ты когда к дядьке Николаю пойдешь мялку чинить? Иван посмотрел на нее с какой-то странной воздушной лаской: — Не просыпаюсь я, тетка Лукерья. Я уж сколько лет не могу взять в толк, где сон, а где не сон. Стало быть, и вы мне снитесь, и вот этот пирог, и Месяц с Солнцем снились… Только просыпаться страшно мне, спящим жить все одно полегче. — Бог с тобой, — Лукерья принялась крестить его нетвердыми пальцами, — нагородишь чепухи, и думай, совсем ты ополоумел или шутки шутишь. Брось свои выдумки про Солнце с Месяцем, ешь и ступай к дядьке Николаю. Я его по пути повстречала, очень он недоволен, что ты черт знает, где бродишь. Давай, не дури, Иван, можешь же за дело по-человечески взяться. С тем Лукерья и ушла.

***

Обыкновенно Иван полностью уходил с головой в работу, но нынче дело совсем не спорилось. Он смог починить мялку, потратив на то гораздо больше привычного времени. Мыслями он витал в чертежах небесного механизма. Но чем больше размышлял Иван, тем сильнее уверялся, что, не осыпав Месяца расспросами, он не сможет закончить чертеж — да и в целом не поймет, можно ли его идею претворить в жизнь. Получив от дядьки Николая деньги, он вернулся в избу и тотчас запрятал монеты под половицу к чертежам — он в одном месте хранил свои небольшие сокровища. От тетки Лукерьи оставались еще пироги, под потолком сушились нанизанные на бечевочку сыроежки, а деньги он лучше прибережет для податей. Избушка, казалось, на последнем издыхании доживала свой век. Отстроил ее прадед, и пора было отладить крышу, только Иван об этом как-то забывал. Он следил за столом, за скрипом двери и порой протирал окна, а до крыши руки не доходили. По углам неделями таилась пыль, к ней сыпалась с потолка труха от сушившихся там грибов, шишек и трав. Грибы Иван заливал водой и варил в печурке, шишки обдавал кипятком и разминал в кашицу, а из трав заваривал питье. Печурка прокоптила весь потолок над собой, но уборка казалась ему делом столь же необязательным, как и вспашка земли по весне. Дрова Иван заготавливал в маленьком сарайчике, пристроенном к избушке, воду таскал с колодца и оставлял у входа. В сундуке у окна — в том сундуке, на котором Иван засыпал чаще, чем в постели — хранились рабочие инструменты. Полати сиротливо пустовали с тех пор, как Иван, будучи еще ребенком, остался один. Отчего-то забираться наверх ему сделалось очень боязно. Он разложил перед собой на столе листы. На Месяца Иван был немного обижен. Тот без всякого предупреждения околдовал его своими глазами-звездами, и хоть Иван многие годы витал на границе меж явью и сном, невольная потеря сознания его напугала. Он очнулся возле леса, в том овраге, куда они тогда вдвоем скатились. И пускай он сумел отпустить тревогу, вернуться в потемках домой и спокойно уснуть, обида залегла в душе. Он уже начинал считать Месяца товарищем, но пользоваться тем, что Иван смертный и никак от колдовства уклониться не может, было как-то нехорошо… Тем временем на подаренной бумаге расцветали инженерные мысли. Желание освободить светила от вечного стояния на положенных местах навело на следующую мысль. Надобно было достать несколько зеркал, подобных тому, что использовали Солнце с Месяцем — и уже здесь следовало выяснить, насколько такой план можно исполнить. После зеркала эти Иван решил расположить в единой системе соединенных рычагов. Тогда можно было бы управлять зеркалами, двигая рычаги и перенаправляя отражение света в любом направлении. Система зеркал позволила бы лишь несколько раз за день устанавливать нужное положение, да и починить ее в случае поломки стало бы куда проще. Если, конечно, найти, где брать новые чудесные зеркала. Над последним Иван несколько раз крепко задумывался, но решил — без Месяца ему ответа не узнать. Надо у него спрашивать, откуда волшебные зеркала берутся и на каком небесном заводе, должно быть, делаются. Успел подумать и о тех невероятных чудесах, что открылись ему с высоты. Движение земли, освещение с двух сторон, от которого время делилось на день и ночь… Все это было столь странно, с трудом укладывалось в голове, и при этом Иван привык доверять собственным глазам. Человеку, что живет не пробуждаясь, легче верить в невозможное. Закончив набрасывать чертеж системы зеркал, он взялся за чистый лист и принялся рисовать то, какой увидал землю оттуда, с небосвода. Писать Иван умел лишь короткие слова, читал не в пример лучше, и мысли свои обычно зарисовывал. И теперь нарисовал он землю — не плоской, как говорилось в библии, а непонятной, немного кривой формы. Подумав, штрихами попытался показать, что земля объемная. Иван не знал наверняка — может, земная твердь похожа на яблоко, грушу, да хоть на рыбу — главное, что это точно не плоский кусок из камней и грязи. Нарисовал линиями, что земля вертится, нарисовал по разным сторонам Солнце и Месяц — так, неловко пытался он показать то, что увидел и узнал. Хотел нарисовать, наконец, зеркало — и не стал. Внутри взыграло самолюбивое чувство, что если его затея удастся, то он сможет здесь изобразить свою хитроумную систему. Потому вывел кривыми буквами «как освещают землю» и так оставил. Исполнит задумку — тогда нарисует. Провозился Иван до самого вечера. Когда дерганный солнечный свет резко сменился сумерками, руки его были перепачканы графитом. Пора было звать Месяца, без его ответов и помощи дальше работа над чертежами двигаться не могла. По привычке припрятав бумаги, Иван вышел из избы. Отлучаясь даже на минуту, он прятал рисунки, чтобы они никому лишний раз не попались на глаза и не попортились — последнего он искренне опасался, хотя в избе было сухо. Тщательнее денег и чертежей он хранил только раскольничьи книги. В маленьком отцовском ящичке, который закапывал у сарая. Иван вышел в поле, что простиралось за деревней. Небо еще подмигивало ему тлеющими звездами. Но месяц сделался совсем тонким серпом — и видно было, как подрагивал его исчезающий свет. Если они не поспешат, то вся земля окунется во мрак. А Солнце… Он не решался спросить, что сейчас происходит с Солнцем — и хоть Иван плох был в общении, все же чуял, что не время еще спрашивать у Месяца о страшной машине. Она была на виду, о ней было смешно и глупо молчать, но и заговаривать не хотелось. А вопросы роились стаей жгучих пчел в голове — из чего она построена, как заменяет зеркало, кто приковал Солнце к ней…и надолго ли хватит такой замены? Чем ужасная машина грозит Солнцу? Сколько у них еще…времени? Иван еще не разговаривал с Солнцем — но его взгляд словно сказал ему столь многое, что пока было достаточно. Та молчаливая, стиснутая в напряженных мышцах, пульсирующая в открытых ранах и стекающая вместе с золотой кровью боль говорила без слов. Солнце было живым. И оно, прикованное к беспрестанно движущемуся механизму, ждало его помощи. Иван поднял голову. Месяц светил, переливаясь серебром. Он поднял руку и помахал. Коротко улыбнулся. И вдруг замахал обеими руками, широко, свободно, закружился по полю, отчего ветер принялся лохматить серые волосы. Никогда и никому раньше Иван не мог так просто махнуть рукой — раскольники прятались от всего мира, да и среди них он все еще был не совсем своим. С раскольниками…у него была своя странная история. Теперь он звал, смеялся, глупо открывая рот и приглашая широкими жестами Месяц спуститься вниз. Подождав немного и заметив, что серебряный серп вдруг исчез, Иван поспешил вернуться домой.