Эпилог. Беспокойник

Горят святые книги, волшебные слова,

И главные секреты уходят в никуда,

И тайна строит небу печальные глаза –

Убили звездочета, порвали колдуна

— Вот теперь ты и вправду мертв. Голос монашека оглушил Ивана посреди кромешной тьмы, в которой он оказался. Услышав это, Иван замотал головой и заозирался по сторонам, ища малейший отсвет, в котором он сумел бы разглядеть подземелье. Перед глазами снова и снова сверкало лезвие сабли, и в животе делалось мутно от простого человеческого страха, мучившего его последние часы. Он был обязан остановить капитана, любыми силами убедить его закончить охоту на раскольников, сказать ему нечто такое, отчего тот вернулся бы в город и не решился на погоню. И он сказал, он успел сказать… — Я не умер, — он снова качнул головой, — случилась какая-то неведомая глупость. — Потому ты и здесь, — мягко ответил монашек, проходясь рядом с ним, — под моим надзором, а не в том неизведанном крае, куда уносятся принявшие свою кончину души. Неупокоенный ты покойник, Иван. Помнишь, как мы с тобой разговоры вели, пока ты к Ящеру в пасть угодить собирался? Кошку тогда мою с собой прихватил, негодник. Смерть в мир живых принес. Впрочем, это как раз невеликая беда, живым от этой драной кошки ни горячо, ни холодно. А вот с тобой мне надобно разобраться, не обессудь, такова моя работа. — Не могу я быть мертв, — упрямо твердил Иван, — мне нельзя, понимаешь? Ты добрый человек, в прошлый раз путь к Ящеру казал, укажи и теперь, как наверх подняться. — Не тебе решать, — голос монашека сделался строгим и прозвучал той же сталью, что отзывалась в голосе капитана, — если не веришь, потрогай горло-то. Иван послушно коснулся пальцами шеи, и обомлел. Ничего не мог он рассмотреть во мраке, но пальцы явственно нащупали зияющую средь шеи рану, полную вязкой, уже не текшей, крови. Пальцами можно было забраться внутрь открытой раны, тронуть каждую надорванную лезвием артерию и вспоротое мясо. Он сглотнул, мышцы двинулись, но кровь так и осталась внутри, слишком густой она стала. Он ощупывал, но не смирялся. Капитан убил его. Где-то там, далеко, наверху. Сердце — а стучало ли оно теперь? — болезненно стиснул холод. У него ничего не вышло. Капитан не захотел его слышать, и должно быть, уже несется сквозь догорающий лес вслед за раскольниками… И какой прок от того, сколько стараний он вложил во все это, сколько страха и отчаяния задавил в душе, храбрясь и отмалчиваясь на допросе?.. В памяти запоздало вспыхнул образ черных, наполненных слезами и злобой глаз. Иван зажмурился, вновь замотал головой, не желая принимать правду. Если он мертв — значит, она тоже. — Что теперь будет… — прошептал он для никого, в пустоту. Но монашек ответил: — Скитаться тебе теперь на иной стороне, куда живым дороги нет. Века полтора обычно неупокоенная душа в сознании остается, всему на свете рано или поздно конец наступает, так уж заведено. Кто-то раньше уходит, если посмертием пресыщается. Оно, знаешь ли, как устроено…пока в тебе есть запал бытие свое длить, так оно и продолжится, пока все силы души не исчерпаются. А там рассеешься в воздухе, как дым от костра. Я видал это. Вряд ли больно, уж не больнее смерти от перерезанного горла, да и как сказывали мне уходившие, уже не страшно. — Это какая-то ошибка, — поговорил Иван, — выходит, я все сделал напрасно. Общину зря сжег, к Ящеру зря ходил и небо чинил тоже зря. Они их всех до единого повесят, ни детей, ни стариков не отпустят… А ее, — голос его дрогнул, и Иван осекся, — проклятье. Зачем же я тогда жизнь прожил? Думал, что всему народу солнечный свет верну, а самым ближним своим только тьму принес. — Разве ушедшей душе следует тревожиться о том, что оставлено на земле? — монашек опустил ладонь ему на плечо, похлопал, — оставь им, живым, их дела. Богу богово, Иван, а кесарю кесарево, слыхал, небось, такие слова мудрые. Думаешь, я мало близкого сердцу там покинул? Но ничего, оправился, и работу мне дали, хочешь, можешь так же заблудшие души на место ворочать, а хочешь… Тут монашек чуть понизил тон и продолжил негромко: — Неспроста ты ведь тогда Ящера искал. Я сам много по этим катакомбам бродил, и пускай немного, а все же знаю, какие тайны и странные вещи тут запрятаны. Прежде я тебя останавливал, потому как смертное тело больно хрупкое, только ты и в прошлый раз от Ящера невредимым ушел, а сейчас, стало быть, для многих бед неуязвим. Хочешь, отпущу тебя странствовать по подземному царству, и сколько времени душа твоя протянет, столько сможешь ты местные чудеса разгадывать. Я это всерьез говорю, ты подумай. В ответ Иван промолчал. Вспомнились ему окутанные чарующей синевой мастерские в комнатах, схороненные инструменты и залежи чертежей, и все они словно отданы теперь были ему во владение. Кто спустится сюда, под землю, чтобы препятствовать ему? Он, быть может, сделал бы Ящера еще лучше, и собрал бы многие другие свои изобретения, работая в полном одиночестве и долгожданной тишине — так, как прежде здесь работал Он, ничем не обеспокоенный. Некуда будет спешить, незачем впопыхах сгребать записи, у него впереди столько времени, сколько никогда не было на земле. Покой. Поразительная музыка из затейливого механизма в одной из комнат. И никто не потревожит его. Иван вынырнул плечом из-под ладони монашека. Пускай сердце больше не стучало — но что-то еще теплое закололось в нем. Он не хотел, чтобы никто не тревожил его. Больше не хотел. — Нет, — отчетливо сказал он, — раньше я бы согласился, но сейчас нельзя медлить. Может быть, я рано отчаялся. Если я еще могу успеть помочь раскольникам, остановить царский отряд, защитить от них Серафиму и… Он споткнулся об эту мысль. — И, возможно, еще хоть раз увидеть Месяца… Мне нужно вернуться, монах, прошу тебя, раз ты можешь закрыть глаза и отпустить меня в подземное царство, то будь добр, закрой их чуть крепче и отпусти меня наверх. Ты ведь позволил кошке сбежать со мной. Коль так потребуется, то я обязательно вернусь назад, едва пойму, что сделал для них все, что смог. Я пойду с тобой туда, куда потребуется, ни в чем не поспорю и не ослушаюсь, только… Воздух колыхнулся — и Иван явно понял, что монашек ему улыбается. То же полноватое лицо, пухлые губы, чуть нависшие веки, как у капитана, только не искаженные ядовитой насмешкой над всем миром, а пронизанные каким-то удивительно теплым покоем. По каменному коридору прошелся сквозняк, и можно было услыхать, как всколыхнулась черная ряса и с ней отросшие русые локоны. Монашек взял Ивана за плечи, крепко, но как-то ободряюще, и, наконец, сказал: — Славно, что я не ошибся. И пока Иван непонятливо нахмурился, договорил: — Ступай, куда считаешь нужным. Я, может, в отличие от тебя и не колдун, но чувствую, что есть где-то там, наверху, под небом, те, кому ты очень нужен. Обыкновенно я себе не позволяю так своевольничать, только нехорошо выходит, если человеку за добро платят злом. Особенно — если за столь трудоемкое и выстраданное добро платят злом по сущей глупости, по безбожности. Ты тогда правду сказал, я не был счастлив от дел брата своего. — Так ты… — Мы и с ним повстречались, — монашек невесело усмехнулся, — видишь ли…он тоже своей смерти осознать не успел. Проклинал тебя хуже черта. А я не радостен от того, что в память обо мне хорошего человека сгубили. Так что считай, мы с тобой теперь квиты. И душа братца моего, стало быть, со временем успокоится, когда он возьмет в толк, что нет нужды больше жаждать отмщения. Не зря Христос завещал, что месть только душу выжигает, но нет от того огня света, наоборот, один мрак в сердце… Впрочем, это я уже без дела треплюсь. — Выходит, — все это время Иван слушал его вполуха, задумавшись о другом, — постой, выходит, если капитан тоже мертв… Голос его становился все громче, звеня на всю каменную пустоту: — Значит, никто не пустился за раскольниками в погоню? Значит, она скорее всего жива? — Иди, — кивнул ему монашек, отступая вглубь подземелий, — иди прямо, не оборачиваясь и не ворочаясь, сдается мне, тебе скоро удастся встретиться с теми, кого оставил. Если не собьешься с пути. Охваченный странной, дурманящей блажью, Иван шагнул вперед по пустующей тьме. — Отчего ты так уверен? — окликнул он монашека на прощание. — Может, потому что они тоже ищут тебя, — и голос его исчез вместе с ним.

***

Кошка взялась из ниоткуда. Она была дикая, страшная и одноглазая, вертелась под ногами, не давалась в руки и истошно орала. Плакала на котячьем своем наречии, зовя Месяца с Серафимой прочь из деревни, от пепелища избы и готовящихся похорон. Сквозило в ней что-то знакомое, словно было о ней уже прежде сказано, только в завертевшихся бедствиях позабывшееся. Они тщетно пытались угомонить ее, но она, исцарапав Серафиме ладони и кисти, продолжала кликать, тянуть за собой лапами и на удивление острыми зубами — и увела их через залитый солнцем луг. Месяц, когда они уже оставили деревню за плечами, вспомнил, как… Имя все еще не могло сорваться с языка, горьким комом застревая в горле, но он вспомнил как они с ним говорили об этой бедной кошке. О том, что принесена она из подземелий, и что это заблудшая душа зверя, не понявшего своей кончины. И тогда у них обоих — и у Месяца, и у Серафимы — внутри затеплились огоньки. Слабенькие, как если в потухшем костер отыскать последний рыжий уголек. Но они, охваченные утренним ветром да отзвуком надежды уже смелее побрели за кошкой. Теперь, под розовеющей зарей и солнечным золотом хотелось верить в то, что к прошлой ночи сгинуло без следа. А кошка неслась вперед, то теряясь средь увядающих трав, то вспархивая взъерошенным пятном. Она кричала, и не могла иначе рассказать о теплых руках, что вынесли ее из холодных подземелий к синему небу, руках, что оставили ее в избушке на прогретом подоконнике и погладили по плешивой голове. Как дозваться до тех, кто следовал за ней, и рассказать им о том, как три дня она терпеливо ждала и обнюхивала пыльные закрома пустой избы? Как однажды вечером изба вспыхнула под колокольный звон, и будь кошка еще из плоти с кровью, сгорела бы, брошенной в одиночестве? И как сейчас ее тянуло далеко-далеко, к человеку, что на прощание пообещал ей скоро вернуться да только взял и пропал без следа? Но она нутром чуяла. И вела их за собой, перепрыгивая овраги, петляя меж кустов. Долгим выдался их путь — они прошли вдоль выжженного леса, торчавшего во все стороны своими горелыми соснами, перебрались через рукав реки, миновали уже убранные, темневшие усталой землей поля, спустились в низовье, где пришлось еще пройти окраину топей, и вышли к новому лугу, что показался им обоим странно знакомым. Будто с этими одинокими деревцами, пригорками и сохнущей ягодной порослью они уже встречались. Оглядываясь по сторонам, Серафима вздохнула: — Точно. Здесь мы тогда встретились. Ночью. — Верно, — тихо отозвался Месяц, — тогда ты приняла меня за беса. — А чего ты ждал? — она искривила губы в слабой попытке усмехнуться, — с твоими рогами? В ответ он вдруг переменил привычный облик на то самое человечье лицо белокурого юноши. Серафима моргнула раз, другой, и серьезно спросила: — Для чего ты это сделал? — Чтобы тебе было проще на меня смотреть. — Глупости, — качнула она головой, — я прекрасно знаю, как ты выглядишь на самом деле, и у тебя вовсе не страшный облик. Но да, ты все еще весьма смахиваешь на черта. — Возможно, — сказал Месяц, так и не убрал человеческого лица, — мне теперь следует выглядеть подобно смертному. Я все меньше кажусь самому себе светилом. Да и прежней работы больше не выполняю, во мне сейчас нет надобности. После того, что я сделал, Солнце сказало, что Он сотворил меня не просто подобием человека, а вечным юнцом, нервенным и слишком чувствительным. И что оно бы никогда не позволило себе такой слабости. — Но тебе ведь ничего не будет, — неуверенно проговорила Серафима, обходя очередной овражек, — разве старший товарищ стал бы наказывать тебя за то, что ты… — Отомстил за убийство, — упавшим голосом подхватил Месяц, — верно. Я сам сказал ему. Раз над нами никого больше нет, то кто стал бы судить мои поступки, верные они или неверные? Как иначе я мог поступить? Отпустить их, чтобы они нагнали тех беглецов и пролили еще больше крови, но зато я казался бы сильным…только кому бы я им казался? Солнцу? Нет, знаешь, я лучше сам избавлюсь от тех, кто самовольно творит зло, чем буду строить из себя умудренное веками светило. Я не мудр. Я…просто потерял того, кого всеми силами старался сделать счастливым. Того, кто не заслуживал смерти. Они некоторое время молча следовали за кошкой — та примолкла, но продолжала упрямо вести их вперед. — Ты не вернешься к своим, — Месяц не спрашивал, утверждал, — нельзя, чтобы вся твоя жизнь и впредь была сплошным бегством. — Не вернусь, — отозвалась Серафима, — но я не знаю, как быть с матерью. Она, должно быть, совсем упала духом, когда поняла, что меня нет среди остальных. Мне не хотелось снова делать ей больно, но и оставаться с ними, с этой их блажью не было сил. — Может, я что-то придумаю, — сказал Месяц, — знаешь, уж в чем, а в звездных знамениях я знаю толк. Как-нибудь подам ей знак, что ты осталась жива. Думаю, этого будет дос… — Смотри! — Серафима резко остановилась, и он замер следом. Они добрались. Пещера, оставшаяся ровно там, где Ящер вспорол земную твердь мощным железным телом. Вот они — раздробленные на мелкие осколки каменные глыбы, и вот она — зияющая черная пропасть. Кошка мяла лапами комья земли, все что-то принюхивалась и явно ждала, когда следовавшие за ней спутники наконец придут в себя, и можно будет продолжить путь. Месяц одарил Серафиму долгим немигающим взглядом, и, казалось, увидел в ней то же самое утвердившееся решение. Он присел рядом с кошкой, и взглянул во мрак, дышавший на них мерзлым холодом. Оттуда была принесена заблудшая душа кошки. Там, где обитает Ящер, прячутся боль, отчаяние и тоска. Быть может, если где-то еще и стоило искать — то здесь, пройдя сквозь дверь из верхнего мира в нижний. — Отведешь нас к своему хозяину? — с последним отзвуком надежды обратился он к кошке. Та пронзительно мяукнула и прыгнула вниз. Месяц осторожно взял Серафиму за руку. Другой рукой зажег на ладони звезду, тотчас озарившую сумрак. И медленно ступил вглубь каменного нутра, освещая путь на несколько шагов перед. Серафима не отставала, крепко держась за него, и прощупывая шаткую насыпь под ногами. Кошка убежала дальше, но они не торопились, Месяц каждый миг был наготове — чтобы, если рыхлое месиво из камня и земли оползнем ухнет вниз, он успел взлететь вместе с Серафимой. То, какую странную вещь они делали, и каким неведомым чутьем поверили в эту вещь, создавало ощущение морока и сна — но Месяц никогда не видел снов и понимал, что все происходит взаправду. Они на самом деле были готовы спуститься в самое сердце земли, если там можно было отыскать то, что у них так грубо отобрали. — Не бойся, — шепнул он ей, — я не дам нам упасть. — Я знаю, — спокойно ответила она, чуть сжав его руку, и ему стало легче.

***

Он не знал, сколько времени уже блуждал по бесконечному каменному коридору. Но, как и было велено, не оборачивался и не отступал, продолжал идти вперед. Вдруг что-то мягкое и лохматое попалось под ноги. Иван споткнулся, выругался. А темнота в ответ ощерилась и протяжно мяукнула. Не поверив собственным ушам, но отчего-то мгновенно отгадав ответ, он подхватил взъерошенный комок на руки, прижал к неживой груди, потрогал морду. Его одноглазая кошка. Мурчала, тыкалась плешивым лбом в его ладонь, и терлась сухим носом, прижимаясь к нему. Иван обхватил ее, уткнулся носом в скомканную шерсть, и чуть слышно проговорил: — Моя кошка…ты нашла меня. А я оставил тебя одну, бедную…как хорошо, что тебя нельзя ни сжечь, ни утопить. Я тебе даже молока не налил. Хотя не знаю, нужно ли тебе молоко, да и у меня его никогда особо не водилось… Честное слово, как выберемся отсюда, буду тебя каждый день молоком поить, бродяжка моя. Кошка ловко спрыгнула с его рук и мягко замяукала, словно куда-то зовя. Иван не мог увидеть ее в темноте, но слышал шурханье лапок и мяуканье, решив направиться вслед за ними. Раз кошка смогла спуститься к нему сверху, сбежав из деревни, значит, она могла запомнить и дорогу обратно. Вместе с ней ему сделалось гораздо проще и веселее идти, тревога постепенно отпускала сердце. Они распутывали клубок коридоров, ощутимо подымаясь все выше, миновали подземное озерцо, в которое стекал звонкий ручеек, пару раз наткнулись на возможные залежи самоцветов — наощупь Иван нашел острые грани камешков, но во мраке их сияние было скрыто. Над ними вспорхнула стайка разбуженных летучих мышей — и это обнадежило. Мыши не селились там, в самых недрах. Они оставляли мертвое и постепенно приближались к живому, то пробегала вдоль каменной стены крыса, то пищала еще какая-то неведомая тварь. Кошка семенила бодро и уверенно, больше не жалуясь и не плача, только часто двигала смешным носом. Она чуть насторожилась, прислушалась, моргнула единственным глазом, и села. Иван, сначала того не заметив, прошел немного вперед в одиночку, зачем-то старательно всматриваясь в темноту. Пока темнота вдруг не окрикнула его, громко и тепло: — Ваня! Он замер, скованный дрожью. Это было чем-то нездешним, давно позабытым и нежданно проткнувшим сердце, как заточенный нож. — Ваня, — вновь позвала темнота, — ты слышишь нас? Он все еще стоял обомлевший, не смея ответить. Никто не звал его так. Никогда. С того самого дня, когда два искаженных очертания сгорели в лесном пожаре. И никогда после он не слышал своего имени, полного такой непонятной, ставшей для него чужеродной, нежности. Он вдыхал — не понимая, зачем ему дышать — и вслушивался в зовущие голоса, очарованный ими, узнавая их снова и снова. Ноги сами сделали шаг, другой, и весь он словно должен был вот-вот распасться на сотню сотен осколков от того незнакомого тепла, прорвавшегося из сердца. Губы подрагивали, силясь собрать звуки в слова, и наконец ему удалось — выкрикнуть всей затрепетавшей душой: — Я здесь!

***

Белоснежный свет разбил сгустившуюся тьму — это сияла звезда на ладони Месяца. Иван бездумно бросился вперед, видя в блеске звездной россыпи лицо Серафимы, осунувшееся, обрамленное новыми седыми прядями, но живое, дышащее, с росчерками румянца. Он увидел и человеческое лицо Месяца, которое в последний раз рассматривал в ту далекую ночь, когда тот лежал на полу его избы и долго говорил с ним. Все это было так давно, но оно было правдой, все, что отозвалось в их зове сквозь пустоту — и ночные разговоры, и подаренная на праздник цветущая ветка, и пылающие раскольничьи избы, и стук машин в небесной кузнице — все это по-настоящему случилось. И сейчас Иван знал, что все оно случилось не зря. — Бери кошку, — Месяц протянул ему руку, другой держа Серафиму. — Пойдем, — добавила она, — здесь слишком темно и холодно. Он без единого сомнения подхватил кошку, взялся за тонкие месяцевы пальцы — и тьма тотчас сменилась золоченым светом. Иван запрокинул голову. Ветер, вольный свободный ветер трепал его волосы, небо синевой разилось в высоченной дали, а Солнце, такое живое и исправное Солнце залило своими лучами желтеющий луг, на котором они очутились. Проносились редкие птицы, колыхалась осока, трепетала листва одиноких деревцев, и спокойная осень мягко опускалась на землю. Он стоял, жадно всматриваясь во все кругом, а когда немного опустил взгляд, то приковал его к Месяцу с Серафимой, стоявшим подле него. Он помнил — здесь, на этом лугу впервые они повстречались втроем, когда Ящер вынес его наверх. Иван снова потрогал кровавое ожерелье на шее. И впервые за долгие дни улыбнулся. Он шагнул вперед, схватив Серафиму в дрожащее объятие, уткнулся лицом в ее худое плечо, и что-то неразборчиво шептал. Он чувствовал, как она гладит его по макушке, чувствовал, как Месяц опустил ладонь ему на спину, и от того дрожал лишь сильнее, боясь поверить. Страшно было верить в Солнце, в их теплые прикосновения, в трущуюся об ноги мурчащую кошку, в то, что все кругом не было затянувшимся сном. Иван зажмурился. Крупные слезы проступили под веками. Впервые с того страшного пожара в лесу он по-настоящему плакал. И впервые с того дня взаправду жаждал жить. Иван плакал, всем сердцем стремясь к двум самым близким ему существам, и пытаясь поверить в посмертное свое счастье. И понимал, что он — теперь и только теперь — наконец-то проснулся.

Ах, как бы мне жизнь подлинней чуть прожить,

Как б ее растянуть?

Ах, как бы мне новыми нитками сшить

Мой немыслимый путь