Часть 8. Самосожжение

Неверие мелькнуло на бескровном лице Серафимы — лишь на миг. Она попыталась отыскать в ивановом взгляде ложь, сомнение, но тщетно, и оставалось только принять его страшные слова. Спрашивать о покалеченном левом глазе показалось ей вовсе неуместным, поэтому она заговорила прямо: — Откуда ты об этом узнал? Что они ищут именно нас? — Как ты и предлагала, — пожал Иван плечами, — оттуда и впрямь многое видно. Сверху. — Что ж, — тонкие ладони сжались в кулаки, — как думаешь, сколько у нас времени? — Несколько часов, надеюсь, будет. Им от города сюда еще предстоит добраться, даже на конях путь не самый близкий. — Поняла, — кивнула Серафима, и искоса глянула туда, где за пригорком скрывалась община, — тогда пойдем. Поселение встретило их удивительным спокойствием — многие молились прямо здесь, не внутри изб, и делали то с неким благостным выражением. Иван силился не отворачиваться от блажи, которую встречал в раскольниках — видимо, краткое погашение Солнца успело оставить на них след. Настоятельница, едва заметив пришедших, весьма быстро подошла. Она несколько мгновений ошеломленно рассматривала Ивана, и, наконец, негромко спросила: — Куда ты уходил? Здесь творились чудовищные вещи, подобных знамений еще не случалось… Радостно видеть, слава милостивой воли Его, что ты жив и…почти в добром здравии. Кто-то решил причинить тебе зло? — Это неважно, — мотнул Иван головой, — я за другим пришел. Дело плохо. Из города за вами едут царские люди. Он сказал это чуть слышно — но в опустившейся на общину тиши люди встрепенулись на его слова. Иван потупил взгляд, понимая, что не сумеет уже наедине переговорить с настоятельницей. Раскольники, от мала до велика, обступили его, в полголоса обвивая расспросами: — Что ты сказал? — Откуда такие вести? — Не брешешь ли? — Нет. Слыхал от бабки в деревне, что после случившейся с солнцем беды объявили поимку всех, кто от нынешней веры отрекся, — ответил Иван, — а сегодня уже новые слухи. Видели солдат в городе. Давно народ шепчется, что здесь вы прячетесь, кто-то в любом случае расскажет. Отыщут они вас. Задача нехитрая, особенно с конями-то. — Зачем им преследовать нас, — вскинула седеющую бровь настоятельница, — теперь? Другой день как солнце исправно озаряет мир, для чего им продолжать охоту? — А разве она прекращалась? — отозвался Иван. Раскольники напряженно слушали. Иван оглядел толпу — немного их, человек тридцать разве что наберется. Он думал, хмурясь, и все еще чувствуя повисшее в воздухе общее их неверие. То было понятно, они только прижились на этой земле, только обрели мирный свой угол, который оказался под угрозой. — Он не врет, — глухо сказал Серафима, пристально смотря на мать, — если мы останемся здесь, они вряд ли пощадят нас. Те люди, что живут в деревне, винят нас в бедствии солнца. И даже если неделю оно будет светить, как и прежде, они продолжат искать. Потому что раз мы для них проклятые грешники… Ропот охватил толпу, болезненно воспринимали раскольники то, кем их видели остальные. — Значит, от нас нужно избавиться, чтобы мы не гневили Господа, и он не посылал новые горести. Не отыщут сегодня — значит, отыщут завтра. — Как давно ты их видел? — настоятельница обернулась к Ивану. Она не кричала, вовсе не подымала голоса. Ей уже приходилось пускаться в бега, и внутренняя готовность всегда оставалась при ней. Извечно преследуемые, извечно не обретающие дома — такова раскольничья судьба, но сейчас ей было боязно. Их стеной окружал лес, и как продираться сквозь него с повозками и несколькими лошадьми, ей тяжело представлялось. Успеют ли они скрыться до прибытия солдат? А бежать полем нельзя — там они будут как на ладони, и конный отряд рано или поздно их загонит до смерти. — Сам я с ними не встречался, но соседи говорят, что они с утра в городе. Как выяснят, где именно вы находитесь, то счет на часы пойдет. Если прямо сейчас возьмете самые нужное и пойдете сквозь чащу, — сказал Иван, — то есть надежда успеть. — А если не успеем? — нервенно вскрикнул кто-то из парней, — вдруг они с собаками? Тогда ни за что не спрятаться. — Прямо сейчас, — отрезал Иван, — чем дольше ведем разговоры, тем хуже всем. — А ведь являл мне Господь! — вдруг возопил растрепанный мужичок, от которого люди тотчас шарахнулись, — и не позволили вы мне, матушка, — проголосил он настоятельнице. Иван вспомнил — кажется, именно этого мужичка настоятельница спасла, когда тот пытался поджечь себя в доме. Совсем полоумный, видать. Теперь бедняга трясся, упал на колени, мял нетвердыми пальцами траву и причитал, что неспроста ему во сне, мол, Господь костер явил. Кричал, что лишь огонь способен очистить душу от грехов и дурных помыслов, и что истинный послушник прежней, настоящей веры, не бежит от карающей руки бесов. Что надобно сжечь себя, тогда не останется поганым царским псам ни тела, ни души, ведь душа мученика тотчас взлетает к небу. Настоятельница молчала, но взгляд ее потускнел. Иван смотрел — и видел, как бродят мысли в головах раскольников. Ему сделалось холодно. Он слышал о тех, кто накладывал на себя руки, лишь бы не сдаться солдатам. И он чуял, как расползается с истошными криками эта мысль. Сгореть, чтобы не оказаться под пытками. Обречь себя на мученичество, чтобы боговы ладони обогрели страдальца. Иван часто вздыхал, не зная, как перебить мужичка, и что сказать другим. Кто-то уже опускался на колени, поддаваясь исступлению и мороку… Та блажь, что разглаживала их лица… Пережив миг, когда солнце полностью исчезло в черном небе, они были готовы к самоубийству. Пока он там, наверху, всеми силами пытался спасти мир, сам этот мир уже пережил свой конец — и не мог сделаться прежним. Темная тень всколыхнулась рядом. Серафима выступила вперед, осиной нависнув над полоумным: — Верно говоришь, Тимофей, — черты ее словно сделались неживыми, и лишь шершавые губы двигались, — неспроста ты видел костер во снах… Только и Господь всемилостивый не принимает уныния. Мученичество — славный исход, но обречение себя на неминуемую смерть есть в первый черед уныние. Не могло солнце просто так гаснуть. Не могло солнце само собой вновь загореться. Не видите ли вы разве, — обратилась она к раскольникам, — что все это было испытанием господнем? Его препятствием для нас, его верных рабов? И кто себе смерть назначит, не переступив препятствия, проявит слабоволие? Теперь, когда стало страшно, когда мы видели полный мрак, сжечь себя нетрудно. Ступить дальше, неся Его слово по миру…это тяжко. Она хрупкой ветвью словно подымалась над теми, кто слушал. Иные размазывали по щекам слезы. Ветер трепал черные, местами порванные и измазанные одежды Серафимы, трепал ее вновь распустившиеся волосы, и словно сама она качалась от его порывов. И глаза чернели выжженной землей, углем средь погасшего кострища, тем самым беззвездным небом. Тимофей уже больше не голосил, он ухватил ее худую руку, и слушал — но не было в его взгляде сознательности. Иван через силу заставил себя выдохнуть. Они не раздумывали. Они, в обуявшем их страхе и отчаянии, что жили в общине все эти последние дни, просто повиновались. На грани полного, безвозвратного конца человек жаждет спасителя — чтобы следовать. Не задумываясь. Не надеясь. — Но костер понадобится, — продолжила Серафима. Раскольники единым движением подались вперед. — Спалить наши дома. За стеной пламени и дыма ни один солдат не сумеет отыскать наших следов, — она говорила тихо, и средь полного отсутствия звука слова ее разносились набатом. Чуть дрогнувшим голосом настоятельница спросила: — Но…дитя мое…тот, кто останется поджигать избы, отстанет от других. — Я останусь, — немедля ответила Серафима, — среди всех нас я меньше других близка к праведнику. Может, этот огонь очистит и мои грехи. — Нет, — тотчас прервал ее Иван, — так не годится. Ты пойдешь с остальными, я управлюсь один. Сейчас сухо, дерево легко зайдется огнем, и коль все удачно сложится, я нагоню вас. На эти слова раскольники заговорили уже громче, споря меж собой. Кто твердил, что за минувшие годы Иван сделался частью их общины, и потому оставлять его будет предательством ближнего. Другие отвечали, что он так и не принял их веры, и если решил, то пускай остается. Иные же считали, что его поступок есть самое что ни на есть праведное дело во имя господне, и поэтому нельзя ему препятствовать. Серафима, совсем побледневшая, слушала разговоры и все хотела что-то сказать, но мать смерила ее строгим взглядом и покачала головой. Встретившись глазами с Иваном, она с беззвучной мольбой обратилась к нему, но он отвернулся. Тем временем общее решение повисло в воздухе, еще неозвученное, но принятое. — Пускай Иван поджигает, — сказал один из мужиков, — как считаете, матушка? Настоятельница помолчала, раздумывая. Она переводила взгляд с Серафимы на толпу и на Ивана, не решаясь ответить. Губы ее, как почудилось ему, подрагивали. Серафима, не выдержав, сделала шаг матери на встречу и прошептала: — Может, ты все же позво… — Сделай все быстро, — перебив дочь, сказал настоятельница Ивану, — и постарайся нагнать нас. Всем собираться. Сейчас. Бросайте лишнее, уходить будем налегке. Серафима, иди со мной, и перестань дрожать. Последние слова она процедила сквозь зубы. Серафима и впрямь подрагивала — но не от испуга, а от злости, которую ей нельзя было выплеснуть. Она прошла мимо Ивана, не подняв головы. Люди разбрелись по избам, принявшись наспех собирать котомки и связывать нехитрые пожитки в узлы, отвязывать редких коней и загружать повозки. Осев подле небольшого стога подсохшего сена, Иван принялся разводить костерок. Сквозь подрагивающий над пламенем воздух он наблюдал. Молча. Следил, как мелькают одновременно знакомые и столь далекие для него раскольники меж изб. Как матери укутывают детей, как пихают по закрытым корзинам кур, как кто-то второпях рассыпал из мешка зерно и теперь собирал горстями обратно. Все суетились, но, как и полагается вечным беглецам, тихо. Праздновали они тихо — и боялись тоже. Костер разгорался. Иван не пытался уловить в толпе Серафиму. Ему сделалось тяжело на нее глядеть. Он чуял, что в ней залегла на него смертельная обида — и не мог понять, отчего бы. Зачем она сказала об очищении грехов и почему говорила так, словно была самой грешной среди всех в общине? Для чего хотела остаться здесь? Он знал, что была у всего этого некая причина, но догадаться не получалось. И когда мелькнуло черное платье, он нарочно отвернулся, расшевеливая палкой костер. Потом, когда он сожжет избы и догонит раскольников, они найдут минуту поговорить, и все уладится. Он спросит. Но не теперь, сейчас были вещи куда важнее. Настоятельница говорила мало — скорее жестами указывала, в какие стороны от поселения уходить. По двое, по трое люди разбредались в чаще, и их силуэты таяли между еловых лап. Мимо проходил старичок с кудлатой бородой, тот самый, что когда-то давно, должно быть, в ином веку, уберег Ивана от пожара. Поднявшись на ноги, Иван окликнул его: — Спасибо, что из огня меня вытащил! Старик, остановившись и обернувшись к нему, долго вглядывался в костер. И невесело ответил: — Выходит, не вытащил. И ушел прочь, исчезнув в лесу. Серафима безжизненным силуэтом замерла на фоне вечереющего неба. С полудня солнце начинало скатываться в тень. Настоятельница хотела было окликнуть дочь — они покидали поселение последними — но вместо того подошла к Ивану. — Что ты искал, дурак? — отстраненно прошептала она, — к какому змею ты отправился тогда…как же давно все оно случилось. Не знаю, на помощь или на беду послан ты сюда, Господом или диаволом. Холодно с тобой рядом сделалось, и в лицо смотреть тебе больше не могу. А ведь светлым отроком явился ты сюда, таким открытым истинной вере было тогда твое сердце… Иван молчал. Она лгала, сама того не зная — потому как всю свою сиротскую жизнь он был закрыт от людей на три замка и стальной засов. И то, что он жадно вчитывался в раскольничью Библию, никак не значило, будто он и впрямь с ней во всем соглашался. Настоятельница смотрела на дочь. Серафима отсюда казалась трепещущей на ветру куклой, словно все силы разом оставили ее. — Что она отыскала в тебе? — выдохнула женщина. Не успел Иван переспросить — как настоятельница вдруг резко отошла от него, и, утягивая Серафиму за руку, повела ее за собой в чащу. Он вновь отвернулся, чтобы не провожать их взглядом. Отыскал среди общей дровницы небольшое полено, обмакнул в припасенную для постройки срубов смолу, и вернулся к костру, уже высоко подымавшемуся в небо. Поджег полено. И, скрепя сердце, подошел к первой избе. Чья она была, он не помнил, да и никакой разницы больше не было. Ничего, попытался он ободрить себя, времени хватит. Они успеют убежать далеко, а он как можно быстрее отправится следом теми же тропами. И тогда уйдет с раскольниками насовсем, покинет родную деревню, как давно задумывал, и тогда, может статься, наконец-то сделается счастлив. Он бросил полено внутрь избы. Огонь тотчас перекинулся на дощатый пол, поедая его, как оголодавший хищник. Запах горящего дерева отозвался внутри болью — Иван смотрел на пламенные языки, не находя сил отвести взгляд. Призрак горящего кругом леса попытался захватить его разум, но рассеялся, едва Иван вздрогнул от звука, которого теперь здесь вовсе не должно быть. Шорох чужих шагов. Он оглянулся — и вздрогнул второй раз, увидав Серафиму. — Что ты тут делаешь? — Мы догнали других, — сухо ответила она, — и в общей неразберихе мать не заметит сразу, что меня нет. — Подожди, — Иван последовал за ней, пока она взяла следующее полено и ткнула в костер, — но зачем ты вернулась? Я не понимаю. Сначала ты зачем-то пыталась остаться здесь, потом рассердилась, когда я сказал, что смогу все сделать, и теперь приходишь обратно, хоть убей, но я не понимаю… — Потому что ты, Иван, дурак, — Серафима швырнула горящее полено в другую избу, — я не могу оставить тебя погибать и уйти так, словно ничего не стряслось. — Да с чего мне погибать? Тут делов-то на одного человека, ты думала, что мне не под силу развести огонь и… — Сбежать от солдат с собаками? — сорвавшись на негромкий вскрик, она повернулась к нему с пламенеющей головней, — да. Я думаю, что тот, кто остается здесь, уже живым не выберется. Если хочешь всерьез спалить здесь все, то нужно поджечь каждый дом, а после придется бежать по лесу от тех, кто приучен выискивать нас в любом овраге. Ты настоящий дурак, если надеялся и вправду догнать нас. Они уже далеко, а через несколько часов будут там, куда мы вот так скоро не доберемся. Пожар сделается стеной, и если нас не поймают солдаты, то наверняка настигнет пламя. — Тогда я все равно, — упавшим голосом заговорил Иван, — не понимаю… Если ты уверена, что нет способа спастись, то зачем… — Затем, — в ее глазах что-то блеснуло, — что, когда ты ушел искать проклятого Ящера, я отправилась искать тебя. Затем, что, когда гасло Солнце, я молилась, чтобы ты оставался жив. Затем, что я не могу бросить тебя пропадать, я не мог спокойно уйти прочь, словно тебя и не было никогда. Это ты способен понять? Иначе зачем ты сам вызвался поджигать деревню, когда мог оставить эту работу мне и сам уйти с остальными? — Да затем, чтоб ты не оказалась одна в горящем лесу, — нервенно ответил Иван и вдруг замолк. Ему действительно все стало ясно. И внутри сделалось больно. Сам себе он показался тем самым ребенком, стоящим средь охваченных пламенем деревьев. Только теперь он стоял среди них не один. И отчего-то — против всякого смысла — ему от этого было легче. Вздохнув, он взялся подпаливать поленья, и относить к избам вместе с Серафимой. Некоторое время они молча продолжали поджигать, пока первые дома уже вовсю пожирал ненасытный огонь. Пламя перескакивало с крыши на крышу, и иные избы уже не нуждались в поленьях — они все заражались этим недугом, окутанные густым черным дымом. Дышать становилось труднее, и Иван уже замечал, что огонь спускался к подножию близко находившихся деревьев. И уползал по иссушенным тропкам куда-то вглубь, к болотам, где должен был зайтись уже торф. Поняв его напряженный взгляд, Серафима сказала: — Наши спустятся из леса к реке, там пожар будет не страшен. Они успеют. А вот мы… — она поджала губы, — боюсь, когда мы закончим, гореть будет все. — Если так, — тотчас отозвался Иван, — то мы отыщем другой выход. Можем переждать в глубине болот, где мокрая земля. А после, когда отряд ничего не отыщет и уедет, мы выберемся из леса в мою деревню. Я выдумаю, что сказать соседям. Ты сможешь жить у меня. Никто не догадается, что ты раскольница, если сама не будешь об этом говорить. — Твои слова да Богу в уши, — прошептала она. — Никто сегодня не умрет, — как можно бодрее сказал он, — мы с тобой все для этого сделаем.

***

Прибытие отряда солдат немало возмутило обыкновенное спокойствие городской церквушки. Настоятель был явно встревожен. Капитан отряда, человек пухлолицый, мягкий на вид и при том дышащий откровенной желчью, пугал его. Поп пытался во всем услужить, но при том старался отвечать поскорее, чтобы вояки убрались с крыльца церкви. Капитан дотошно расспрашивал, где могут здесь скрываться раскольники. Поп терялся, сомневаясь, следует ли говорить прямо. С одной стороны, кое-что он весьма наверняка знал, с другой же опасался — не начнут ли солдаты проверять всех и каждого в окрестностях, гребя мирных прихожан под аресты. Наконец, после недолгой игры в кошки-мышки, капитан заявил: — Не далее, как сегодня поутру слыхал я от одного скопца, — с толикой издевки он возвел взгляд к расписному куполу, — царствие ему Небесное, что еретики выше по реке поселились. Неужели вы ничего, святой отец, не слыхали? Поп сглотнул. «Поутру» и «царствие небесное» складывались в недобрую картину того, что солдаты сделали с пойманными скопцами. Сердить их тоже было вовсе нельзя. Он заговорил: — Слыхал. Немного. Сказывают, что и вправду у реки скрываются, деревня там рядом стоит, в нескольких верстах отсюда. И вот от той деревни поодаль лес, да в лесу они будто и живут. Всякое народ, конечно, болтает, но, если и скопец так же говорил, может, оно самое и есть. Они обычно все друг о друге знают, коль он не наврал, конечно. — Вряд ли, — усмехнулся капитан, и попу сделалось внутри холодно. — Может, — продолжал капитан, — вы кого сами странного видели? Полоумные старцы? Отчаянные вдовы? Всякие такие в ересь уходят, или, может, кого из вашего брата подозреваете? Попу стало совсем нехорошо — он помнил беглого старика Осию из их церкви, и, если солдаты начнут расспрашивать здесь, среди служителей, могут при большом желании кого-то и осудить. Особенно среди молодых священников и певчих, которые по глупости могли сболтнуть всякое. Следовало направить солдат в ту деревню как можно быстрее, чтобы не устраивали допросов. Он недолго думал, и сказал так: — Живет в той деревне дурак один. Иваном зовут. Про него слухи ходят. Читать выучился, и может статься, всяческие книги у себя прячет. Я его часто здесь видел, в церковь никогда не заходит, только у порога стоит и таращится. Креста на нем тоже не замечал. Если не еретик, то колдун, должно быть. Бормочет порой всякие глупости. И недавно, как солнце гаснуть начало, сидел в трактире и богохульствовал, мол, забрался б на небо да все б там и починил. — Эва какой, — у капитана загорелся в глазах огонек, — может многое знать, это вы мне неплохо подсказали. В деревне у леса, значит, живет… Приметы? — Ась? — не понял поп. — Узнать этого дурака как? — А вы не спутаете, — отмахнулся поп, — длинный как жердь, тощий, и седой с рождения, честное слово. Волос не стрижет, вы его сразу заметите. И взгляд чудной, словно мимо вас глядит, ну, известное дело, как у дурачка взгляд у него и есть. — Спасибо за подмогу, — покивал капитан, — видать, больно вам дурак этот глаза намозолил, коль вы мне его так легко сдали. Попу услышанное не понравилось, и он возмущенно сказал, сам того от себя не ожидая: — Вы его не убейте только. Грех это большой, даже если раскольника ловите. Да и дурачок он, убогий, как говорится…незачем юродивого мучить. Капитан прострелил попа взглядом — и хлопнул дверью. Послышался свист и ржание коней. Поп осел на лавку, прихватив усталой рукой защемившую грудь. Он понял, какое дело только что сотворил.

***

Из-за черных клубов дыма глухо пробивались звуки набата. Иван схватил Серафиму за руку: — Это в деревне. Там звонят. Солдаты уже рядом. Она оглянулась — поселение полыхало, пламя взобралось по соснам до самых верхушек, чернели остовы обугленных изб, и сухие тропки занимались огнем. Выцепив уцелевшую дорожку, она потянула его за собой, перехватив руку. Юркой птицей она уворачивалась от летящих вниз искр, уводя его в чащобу. С треском вспыхивала хвоя под ногами, над их головами с криками проносились птицы, и загорались алевшие ягодами кусты. Иван бежал за Серафимой словно в забытьи, ноги сами несли его прочь от поселения, за овраги и холмы. Он уже видел все это и помнил наперед — эти тлеющие деревья, эти хлещущие по лицу ветки, этот прогорклый и душный воздух, из-за которого приходилось зажимать рукавом рот. Ему чудились силуэты с искривленными лицами средь зарослей, но это оказывался один только дым, что стлался за их плечами. Лесной пожар нагонял их, дышал в спины, и оставалось только бежать быстрее. Она стискивала его пальцы своими. Больно. До ссадин. И молчала. Им бы не до раскольников, не до реки — добраться бы до болота. Небо, еще недавно раскинувшееся мутной синевой, застлала чернота. Потемневшие, изъеденные огнем сосны сомкнулись куполом, и с них сыпалась свежая зола. Ничего, звучало в ивановой голове, вторя далекому колоколу, в такой пожар ни один солдат не сунется искать беглецов. Главное они уже сделали. А выбраться дело второе, тем более что земля под ногами вдруг сделалась вязкой и мокрой. Они подбегали к топям. Серафима резко замерла, вынудив тем и Ивана замереть в шаге от мутной глади болота. Дальше шли маленькие кочки да островки, уводили они далеко на другую сторону в камыши и тростник. Она, задыхаясь от скорого бега, проговорила: — Дальше нужно идти медленно. Если оступимся, то с концами утонем. — Тут маленькое озерцо прячется, — ответил Иван, всматриваясь с зелень, — меня тогда старик в нем укрыл. С виду тоже мутное, но не топкое. В нем можно укрыться и переждать. Туда и огонь не доберется. А вот если прямо по болоту начнем прыгать, то как торф вспыхнет, нас тотчас спалит вместе с ним. Они медленно побрели по кромке, прощупывая каждый следующий шаг. Пускай глазам мерещилась всяческая жуть, в глубине души Иван почти не боялся — по крайней мере, за себя. Он стоял прямо перед солнечными лучами и чувствовал, как они выжигают его нутро. Он пил жидкий подземный огонь и после того собственными руками коснулся Солнца. Теперь пламя не могло напугать его сильнее, чем погибель мира, желание раскольников устроить самосожжение или пытки солдат, если они все же попадутся. Он боялся только за Серафиму, за ее подпаленное платье и покрасневшие местами руки, там, куда опадали рыжие искры. И они продолжали забредать все дальше, выискивая заветное озерцо среди грязи и тины. Несколько долгих мгновений казалось, что они опередили погоню. Сердце чуть успокоилось, перестав столь отчаянно колотиться о ребра. Серафима вздрогнула. И еще до того, как пальцами считать ее дрожь, дернулся Иван. Звук. Он приближался. Он прорывался сквозь треск ветвей, сквозь вороний грай и всхлипы болота. Он становился громче, стирая разделявшее их расстояние. — Собаки. Вытаращив глаза, Серафима обмерла, вглядываясь в пылающий лес. Губы, с которых сорвалось страшное слово, остались приоткрытыми. Иван с силой рванул ее на себя, и они оба понеслись вперед, уже не выбирая дорогу. Земля пропадала, топь силилась утянуть их вглубь, но они продолжали бежать. Взобрались на пригорок, укрывшись под еще свежими, не горелыми еловыми лапами. Там, у воды, они были открыты взору. Здесь, петляя меж деревьев, пней и кишащих пока жизнью муравейников, они больше не искали верный путь. Теперь путь был только один — как можно дальше от проклятого лая, что лишь делался громче и нагонял их. Как прежде гудел, отбивая секунды, набат, так сейчас пасти, разрывая воздух, отмеряли оставшиеся шаги. Различал слух и ржанье коней вдали, и даже отголоски чужих слов. Иван толкал Серафиму вперед, но понимал — едва псы учуют их запах и заметят вытоптанные следы, их бег станет бессмысленным. Мелькнуло мерцание — там, еще в десятке десятков шагов, блеснуло озерцо. Он сильно потянул Серафиму на себя, но мокрая земля небольшого оврага резко осела под ногами, утягивая вниз. Руки их расцепились, Иван упал, сразу поднялся, но было поздно — густой дым заволок все кругом. Скользя по тине, он поднялся обратно, тщетно высматривая Серафиму в серых клубах, и не находил. Окликнуть ее он боялся — тогда их точно заметят. Казалось, что он оставил ее где-то в паре шагов, но Иван без толку вертел головой по сторонам, и один только дым встречался ему на пути. Поедая залежи торфа, наружу выпорхнули языки пламени, и огненная стена окончательно разделила их. Серафима скрылась там, за алыми, рыжими, желтыми пятнами и дрожащим воздухом. Видимо, она тоже не решалась позвать его. И так, онемевшие, они пытались отыскать друг друга по разные стороны стены пламени. Иван заозирался, ища обходную дорогу. Им нельзя было разделяться. Он попытался оббежать огонь, но тот разрастался, захватывая лес, кольцуя болото и расползаясь дальше, уже неостановимый ничьей силой. Иван поспешно брел наугад, выискивая знакомый силуэт, и шарахаясь от псов, что лаем возникали то с одной стороны, то с другой. Разговоры звучали совсем близко, слышалось много ругани и проклятий. Вернувших по верхам пригорков почти к началу болта, Иван выцепил взглядом темные очертания. Люди. Верхом. По ту сторону огненной стены. Они не увидят его, а если и увидят — не решатся пойти сквозь пламя. Надо лишь отыскать Серафиму и… — Девчонку нашли, — отчитался кто-то с другой стороны, и у Ивана в груди все упало. Темные сны, преследовавшие его каждую ночь, запах горелой плоти, холод могильной земли, кудлатый старик средь топей и искаженные криками лица — все вдруг сделалось неважным. Главный кошмар начинался здесь. Он, вдохнув, как перед прыжком в воду, сделал шаг. Другой. И выскочил на солдата из огня, пытаясь всем весом повалить того наземь. Солдат почти сразу заломал Ивану руки, уткнув лицом в грязь. Ухватил сильными пальцами за загривок и приподнял над землей. Но люди кругом испуганно глядели на пленника, один из солдат потянулся было креститься, другой же, нервно смотря на товарищей, заговорил: — Это точно колдун. Он сквозь огонь прошел. Вы же видели? Видели? — голос его подскочил, а державшие Ивана руки усилили хватку, — мы колдуна поймали… Господи, помилуй и упаси нас от дьявольщины, упаси от того, что этот бесноватый еще может… — Угомонись, — отрезал солдат, чуть подъехавший к пленным, — он успел промокнуть в тине, вот и миновал огонь. Кто еще с вами был? Где остальные? Глаза его прожгли Серафиму с Иваном. Не успев даже обернуть друг к другу лиц, они ответили: — Никто. — Мы одни. — А судя по избам, — цыкнул солдат, — по тому, что осталось, много вас тут прежде было. Он жестом позвал еще двоих или троих всадников и ткнул в другой берег болота: — Мы пока отвезем капитану этих, а вы ищите дальше. Вряд ли еретики далеко ушли, они, небось, скарб с собой потащили, еще и сквозь чащу продираться… Нагоните. Он перехватил Ивана, который с мертвым взглядом наблюдал за суетой кругом, поднял его на коня, привязал. После кивнул своему товарищу, что держал Серафиму, и тот легко вскинул ее, дергавшуюся и продолжавшую вырываться, в седло. Всхрапнули кони, замотали головами, противясь кнутам — воздух кругом делался вовсе нестерпимым. Псы, высунув языки, тяжело дышали, и когда их спустили с поводков, теперь уже не понеслись вперед по топям. Солдаты бранились, пихая собак и стегая кнутами лошадей. Наконец, первые храбрецы уже пустились трусцой вдоль кромки топи, и тут Иван подал голос: — Не езжайте туда. Пожар не отпустит живыми. — Молчи, — сплюнул в его сторону один из них, — с тобой в любом случае кончено. И дружков своих не вытащ… Прерывая его, с оглушительным треском рухнуло прожженное насквозь дерево. Пламенные ладони охватили солдата, что находился рядом, обняли его поднявшегося на дыбы коня, и пронзили искрами. Мундир вспыхнул, загорелись волосы и черная грива. Крик, истошный, рвущийся из горящего нутра, вместе с человеком пронесся несколько шагов, оступился вместе с вывихнутой лошадиной ногой и упал в болотную муть — тотчас погаснув. От упавшего дерева пламя перескочило на торчащие из болота кусты, на сухие кочки, и стремительно понеслось к тем, кто остался на берегу. — К черту, — вскрикнул солдат, везший Ивана, — в пожар нечего и думать о поисках. Уходим, ребята. — А капитан? — Он бы и сам не продолжил искать теперь. Потом пойдем в обход леса. А сейчас в деревню, поехали. — Это снова он, — сквозь зубы процедил тот крестившийся солдат, испепеляя Ивана взглядом, — едва сказал не езжать, так тут же дерево упало. А я сразу увидал, что колдун. Не зря поп говорил. Тощий, седой, точно его рук дело. Они пустились сквозь еще нетронутые заросли, оставляя позади горящий лес, огненные верхушки которого подпирали застланное черным дымом небо. Привязанный к седлу Иван безмолвно смотрел в полное злобы лицо Серафимы. Но видел не ее, а горящего заживо солдата, вертевшегося в предсмертной пляске на краю топи в попытке сбежать от смерти. Он мог не поехать туда, но не услышал в ивановых словах правды. Не понял, что пожар действительно никого уже не пропустит идти по следу беглецов. Иван прикрыл глаза, чувствуя, как худое тело бьется костями от дерганной скачки. Он вправду хотел, чтобы никто сегодня не погиб — но, видать, сделал недостаточно. Запах жженой человечьей плоти снова преследовал его, как много лет назад. Горько было наперед помнить все, что происходило сейчас.

***

Мир должен был закончиться еще вчера. Когда погасло Солнце. Ничто уже не сумело бы вытравить из серафимовой памяти картину, как истерия охватила ее общину. Как люди разбивали лица о землю, умоляя Господа о пощаде, как стенали матери, стискивая в объятиях кричащих детей, как в кромешной темноте она ничего не могла увидеть, но слышала этот отчаянный плач, которому не было конца. И когда Солнце снова зажглось, не стерлась кровь с разбитых ладоней и скул, не высохли тотчас слезы и не вернулся тот мирный уклад, что был прежде. Раскольники впали в исступление, их блаженное спокойствие при виде золотых лучей вызывало у Серафимы мороз по коже. На соседей, на друзей, на собственную мать ей сделалось невозможно глядеть. На каждом стояла печать того судного часа — и ей суждено остаться навсегда. Серафиме нетрудно далось решение сбежать от них обратно поджигать поселение. Она была готова сделать все, чтобы спасти их от гибели — но не готова была оставаться среди них, тех, кого недавно считала семьей. Тогда, в черной пустоте, все исчезло. Кроме одного. Кроме последней молитвы, которую она повторяла, всматриваясь во тьму. Кроме ее последнего желания — чтобы где-то наверху, в померкших небесах остался живым Иван. Ее самый тяжелый грех. Не о спасении мира молила она в тот страшный час, не о спасении собственной души, не о спасении гаснущего Солнца — а об одном-единственном человеке, без которого все прочее переставало иметь смысл. И теперь, намертво привязанная к седлу, она не находила для молитвы слов. Лишь безотрывно смотрела в иваново лицо — снова такое спокойное, отрешенное. Как последний проблеск надежды, что даже из этой беды они выпутаются. Не сгубил же их лесной пожар. Может, и теперь не пропадут. Конь грубо дернулся, отчего Серафима ударилась плечом. Она зажмурилась. Не на что надеяться. Все кругом — лишь продолжающийся конец света, начавшийся в первый миг, как разбилось небесное зеркало. Подымающийся ветер нес с собой из леса пламя. Пожар дышал им в спину, погоняя и пугая взбудораженных коней. Вряд ли бы огонь ушел дальше зеленого, уже окропленного вечерней росой луга, но он алым застилал небо над верхушками горелых сосен. Сумерки вступали в свое право, облака сделались хмурыми, блекло-синими, но еще можно было рассмотреть лица солдат и уже возникшую впереди деревню. Они подъехали еще немного поближе, и Серафима встревожилась. Они не уносились от алых всполохов — они приближались к ним. Одинокая избушка, отстоявшая в стороне от остальной деревеньки, пылала. И народ собрался подле — вряд ли по своей воле, ибо кругом крестьян на конях восседали остальные солдаты. Набат больше не гудел, и тишину нарушал только треск горящих бревен. — Мой дом, — шевельнулись пересохшие губы без единого звука. Иван пристально глядел на свою избу. Они подъехали. Солдаты стащили пленников из седел, поставив перед солдатом с мягким, но удивительно неприятным лицом. Серафима невольно ощерилась, попыталась выдернуть руки из хвата, и их тотчас стиснули сильнее. Всадник жестом указал подвести пойманных раскольников ближе. Должно быть, это и был капитан, о котором шептались другие. Серафима смотрела на него впервые в жизни, но ненавидела сильнее тех, кто ловил их в лесу — один нездоровый блеск в его глазах вызывал в ней ту злобу, что когда-то давно вызывал убивший отца барин. Капитан обратился к солдатам, слова его неслись мимо ее ушей. Она посмотрела на Ивана, а потом туда, куда безотрывно глядел он — в сторону горевшего дома. Туда же смотрели сбившиеся в кучку крестьяне. Серафиму словно ударили под дых. Книги. Ее книги. Разорванные, выдранные листы раскольничьей библии разлетались над упавшими бревнами. Чертежи — те самые, что он приносил ей за пазухой и показывал, бережно передавая из рук в руки, пускаясь в долгие рассказы о летающих кораблях и самоходных машинах. Его чертежи тлели, и буквы сливались в черное месиво, и искры въедались в очертания механических крыльев, и все изобретения обращались пеплом, оседая на сухой сентябрьской земле. Они смотрели оба — не находя сил отвести взгляда, завороженные страшной, разделенной на двоих минутой. Ничего не станет как прежде. Никогда. Из забытья Серафиму вывел удар — солдат с размаху влепил ей пощечину. Встрепенувшись, она укусила его за ладонь, и тотчас удар огрел уже другую щеку. Кто-то вцепился ей в косу, удерживая на месте, и капитан заговорил: — Когда они ушли? — он приподнял уголки губ, но это не походило на улыбку. — Кто? — не скрывая презрения, ответила она. Уголки пухлых губ упали, и лицо сделалось еще пакостнее, капитан повернулся к Ивану: — Может, ты мне ответишь, — он подал знак, и солдат резко потянул Серафиму за волосы, отчего она зашипела сквозь зубы, — если не хочешь, чтобы я сделал ей еще больнее. Как давно еретики покинули поселение? Когда вы остались жечь избы? — Это неважно, — говорил Иван спокойно, словно и не замечая, что руки его заломлены за спину, держался ровно и вновь глядел мимо капитана, — вы все равно не нагоните их. В лесу сильный пожар, вспыхнул торф на болотах. Там нечем дышать. Вас там не было, но один из ваших людей сгорел заживо. Спросите остальных. Они не захотят ехать на верную гибель. Даже псы не пошли в погоню. Дело кончено. — Бестолковый мальчишка, — беззлобно, даже весело хмыкнул капитан, ветер чуть подымал его русые пряди, — ты думаешь, что вы обвели вокруг пальца один из лучших отрядов по поимке еретиков? Скольких таких как ты я еще вчера вздернул прям возле их села, м? Как думаешь? Тебе кажется, что я не выбью из тебя все до последнего слова, если начнешь противиться? Или, — снова жест, и Серафиму уткнули коленями в землю, — не заставлю тебя сделать все, лишь бы она не мучилась? — Ваша милость! — из крестьян вперед вдруг подалась старушка, крестясь трясущимися пальцами, — Бога ради, не трожьте вы мальчишку, дурачок же он… И бесовские рисунки по глупости чертил, всеми святыми вам клянусь, он как в малолетстве без тятьки с мамкой остался, так и сделался не в себе… Не велит Господь юродивых трогать, Ваша милость, пожалейте дурачка-то… Серафима заметила, как Иван вздрогнул при виде старушки. Должно быть, бабка Лукерья, что порой заходила к нему. Капитан сердито нахмурился, и рядом стоявший солдат саблей преградил старушке путь. Та отступила назад, к остальным, виновато кланяясь и крестясь. Капитан кивнул, с Ивана сорвали походную сумку и передали ему в руки. — Смотри, мамаша, — хмыкнул капитан, развязав сумку и вытряхнув все из нее наземь. В пыль, под оседающий пепел грохнулась подзорная труба, звякнув битыми стеклышками. Мягко опали чертежи, принесенные из подземелий, синеватые и сияющие нездешним светом. Но не они привлекли внимание капитана — тот подхватил разлетевшиеся было бумаги, где распускались ивановы штрихи. Те пытались ускользнуть, взлететь в завихрениях все крепчающего ветра, но капитан стиснул их в пальцах. Присмотрелся, поджал губы, и наконец произнес: — Не зря настоятель мне сказал, что колдун ты. Нет, не вижу я в тебе ни юродивого, ни полоумного, а вот черное инакомыслие из записей твоих наружу-то лезет. Больно умен ты, вот как, — взгляд прожег Ивана, — что же ты тут писал… «Дабы починить случившуюся на небесах поломку и уберечь людей от полного угасания Солнца, следует выплавить новое небесное зеркало, по образу и подобию прежнего, а после установить такие зеркала над всем земным шаром»… Земной шар, — отчеканил капитан, — и небесное зеркало. Значит, ты, выходит, всех нас от беды спас, еретик? В Серафиме вскипала ярость, но она не решалась ничего сказать — ведь каждое слово будет обращено лишь им во вред. Она глядела на солдат, на черным вороном возвышающегося над ними капитана, на пожар в ивановой избе, который ветер все раздувал, и на сбившихся плечом к плечу перепуганных крестьян. Кого из них спасал он своей премудрой механизацией? И какой в том толк, если прямо сейчас сами они отмалчиваются, приближая время пыток, и кругом все молчат, и закончится их путь здесь без какого-либо суда? Она вскинула голову — Солнце еще редким лучом обогревало их, мелькая меж туч. Губы сами собой беззвучно зашептали молитву. Бог мертв, и никогда не походил на того Исуса, чье лицо сейчас сгорает вместе с листком ее библии. Но Солнце живо. Потому что Иван спас его. И если оно живо — то должно услышать их. Она молилась. — А это что? — сурово проговорил капитан, ткнув Ивану в лицо новый рисунок, — и это дьявольское отродье ты назвал тем, кто сотворил мир? — Вам что с того? — ответил Иван, — ваш Бог выглядит так, как вам надобно. — Не как надобно, — голос капитана становился все жестче, — а как должен выглядеть единственный Господь. Ты хуже проклятых раскольников, твои мысли безумнее и страшнее. И ты так лжив, что твои соседи продолжают заступаться и просить для тебя милости, пускай и видят, какими вещами ты занимаешься. Думаешь, после этого я решу отпустить тебя? — Вовсе нет, — качнул Иван головой, волосы его вздымались от ветра все выше, порывы трепали измазанную рубаху, — я и не думал, что вы пощадите меня. Моя работа не в этом. Мне нужно только промолчать…до конца. Чтобы вы не услышали от меня того, что вам так требуется. Поверьте, после всего, что мне пришлось делать в последние дни, это не самое трудное. Серафима приметила, как проступили желваки на его шее — Иван врал. И боялся. Она продолжала безмолвно звать Солнце, пока оно то выглядывало из-за туч, выжигая ей глаза, то исчезало вновь. Тучи сгустились, скрыв последний солнечный проблеск, и в груди Серафимы оборвалась последняя ниточка. Они оттягивали мгновения. Потом будет больно. Долго. Но она знала, что будет молчать — по крайней мере столько, сколько будет помнить себя, ведь от боли люди впадают в полное забытье. Она решилась на это не теперь, а когда ускользнула от матери и бросилась обратно сквозь лес. Иван же…когда он решился? Сейчас, когда отвечал капитану? Или гораздо раньше, когда впервые повстречал Месяца? Месяц… Серафима зажмурилась так, что под веками проступили слезы. Он был так добр, и совсем как она боялся за Ивана… Если бы он только мог заметить их оттуда, с такой высоты. — Ты же понимаешь, — небо потемнело, тучи нависали приближающейся грозой, — что твое молчание не спасет их? Если я пойму, что от тебя нет толка, то просто повешу. Сейчас, через два часа, неважно, мы пустимся в погоню и отыщем твоих раскольников, далеко им ни с конями, ни с повозками через лес не уйти. Будет сухо — мы отыщем следы копыт, пройдет дождь — они увязнут в грязи, и мы справимся еще скорее. Тебе не спасти их. Никого из них. Все, что тебе осталось, это попытаться спасти себя, потому что, если прямо сейчас ты ответишь, в какую именно сторону они бежали, я могу помиловать тебя и девчонку. Вы попадете в острог, но не сгорите сегодня на глазах у твоих соседей. В тучах прозвучал первый гром. Ветер вздымал пепел и искры, трепал одежды, раскидывал волосы Ивана и Серафимы, превращая их в подобие крыльев. Крестьяне, не решаясь отойти под строгим надзором солдат, тихо взирали на происходящее. Серафиму охватила дрожь, не то от резко нагрянувшего холода, не то от отчаяния. Иван молчал, продолжая смотреть мимо капитана, мимо догорающего своего дома, мимо всего мира. Ее колени вымокли в грязи, сердце стучало глухо и будто непостоянно, пропуская удары. Выжидать — вот, что теперь было самое страшное. Она не могла ничего сделать. Когда убивали отца, когда их бросал Митяй — и теперь, когда капитан вынул из ножен саблю и направил вперед, концом касаясь воздуха возле ивановой шеи. Она дрожала осиновым листком, потрепанным вороньим крылом, и больше не молилась — лишь чуть слышно шептала… «Умри». Если бы Бог был жив — то молния разбила бы капитана на части. Так должно быть. — Я последний раз спрашиваю… Вдруг Иван взглянул на капитана — Серафима знала, как меняется его взгляд, когда он по-настоящему смотрит на что-то — и левый покалеченный глаз его налился кровью. Подавшись вперед — его схватили за плечи — он заговорил: — Вы не отомстите за него. Если у вас выдрали сердце, вы не сумеете заменить его. Даже выдирая сердца у других. Вы больше не следуете закону божьему. Вы знаете это. Вы пытаетесь отплатить за его пролитую кровь, но… никаких кровавых рек не хватит омыть ваше горе. И это вы тоже знаете. — О чем ты? — рявкнул капитан, переменившись в лице, дыхание его сделалось неспокойным. — Вам нужно будет еще и еще, снова и снова, как охотнику нужна дичь, даже если он сыт, — Иван перекрикивал ветер, — скольких ни повесите, ни утопите, не сожжете, вы не забудете, как нашли его тело в том поселении. Вы режете, чтобы забыть, но от этого никакого толку. Вы можете убить еще дюжину, дюжину дюжин таких как я, но его не возвратите. Вам уже не уснуть спокойно. И… — Закрой рот, — оборвал его капитан, рука, стискивающая саблю, едва заметно дрогнула, — закрой рот, прекрати, пока я не… Иван продолжал смотреть на капитана, в его суть, в самое его нутро, и голос его крепчал: — Смертью не возвратить жизнь. — Я и не пытаюсь, — в поднявшемся урагане лицо капитана потемнело, кривясь в сплошной ненависти, — мне достаточно просто знать, что каждый из вашей своры мертв. Серафиму изнутри сковал холод, кружащийся в завихрениях пепел застилал Ивана с капитаном, но она продолжала следить. Вновь прогремело среди туч. Было совсем темно и пасмурно. — Ваш брат, — сквозь клубы взлетевшей золы прозвучал его голос, — он…не будет счастлив от того, каким зверем вы становитесь. Серафима увидела, как сабля описала дугу, вспоров бледное горло. Иван выдохнул, дав крови бурными толчками вылиться из приоткрытого рта. Упал навзничь, вздрогнул раз, другой, продолжая клокотать разливающейся кровью, и замер. Она хотела завопить, крик когтями раздирал ей грудь и глотку, но ни единого звука не вырвалось наружу, и она исступленно забилась телом о землю, не отводя глаз от его тела. Не сразу она поняла, как кругом засуетились солдаты, как забесновались в ужасе крестьяне — небо вдруг погасло, исчезли тучи и проблески молний. Тьма накрыла все кругом. Серафима, уже никем не удерживаемая, продолжала биться в судороге, встречая свой конец света. Над землей подымался взявшийся из ниоткуда утробный гул. И он разрастался, становился все громче, пронизывая ее дрожащее тело. Гул этот отзывался где-то глубоко внутри, вторя той боли, что захлестнула ее в мгновение, когда стало ясно — Ивана больше нет. Люди с воплями проносились мимо, крестьяне кричали, что капитан снова погасил солнце, а она смотрела на исчезнувшее во мраке небо, пока глаза не обжег знакомый белый свет. Загорелась звезда. И стремительно понеслась на них.

***

Свет упавшей звезды озарил людей. Ненадолго выхватил из мрака их перекошенные лица. И разбился на десяток осколков, что вихрем охватили перепуганных солдат. Каждый осколок вспыхнул, сделавшись нестерпимо ярким — и вместе с ним каждый человек из царского отряда заполыхал, словно спичка. Разрезая тьму, силуэты горящих заживо солдат отпечатывались в глазах крестьян. Все закончилось быстро. Не успев закричать в полную силу, они истлели, осыпавшись на землю горстями пепла. А после тьма рассеялась, и смолкли ураган с грозой, словно вовсе ничего не было. Синеватое мирное небо, еще чуть освещенное далекими солнечными лучами, безмолвно взирало на открывшуюся картину. Месяц, слившись из осколков воедино, замер средь запорошенной пеплом тропы. Словно очнувшись, он рухнул на колени перед Иваном. Тот лежал, увенчанный алыми ручьями. Тенью Серафима подошла ближе, осев рядом, и все еще подрагивая от любого движения ветерка. Заметив очертания крестьян, зачарованно и испуганно наблюдавших за ними, Месяц обернул к ним рогатую голову и высоким, нетвердым голос крикнул: — Вон отсюда! После чего неверяще заговорил: — Нет, это… Я… — он поднял мерцающие звездами глаза на Серафиму, — я больше не вижу его… Я перестал чувствовать его присутствие на земле, бросился вниз, и понял…уже поздно. Он растерянно, как ребенок, оглядел Ивана, словно еще надеясь выискать что-то в разгладившемся, навечно успокоившемся его лице. Потом взглянул на Серафиму и схватил ее за плечи: — Они…их стало больше, — он перебрал новые поседевшие пряди, — как я мог не успеть… Хотя бы они не успели убить тебя. Я должен был…должен был тогда настоять и забрать вас, как было решено, тогда всего этого не случилось бы. Он никогда не был здесь в безопасности. Я снова не смог ничего сделать, опять… Серафима ничего не отвечала. Лицо ее было не живее, чем у Ивана, и глаза ее погасшими черными дырами смотрели в пустоту, уже больше ничего не пытаясь увидеть. Она вряд ли понимала, что перед ней сидел Месяц, и что капитан с его людьми были сожжены его вновь накопившимся теплом, и что они снова были втроем — только Иван спал куда более крепким сном. Вряд ли она понимала, что еще существует на этом свете, что осталась здесь, с вновь оторванным от сердца куском. Вряд ли ощущала она бившуюся в грудной клетке боль, и иссохшие на щеках горячие нити слез, и разбитые в крови кулаки… …но, когда Месяц притянул ее, обнимая тонкими руками, ощутила, что он тоже дрожит. Они сидели молча среди пепла и еще тлевших искр. Среди догорающих чертежей и осколков подзорной трубы. Рука сама собой потянулась к ивановым волосам, она перебирала его пряди, силясь ухватить душу, что снова покинула их — на этот раз скрывшись туда, куда нет дороги никому. Она увидела — по-настоящему, немного очнувшись — нечеловеческие пальцы-спицы, опустившиеся на иваново плечо. Ладони их соприкоснулись, как тогда, многие столетия назад, где они провожали ночь под гаснущим небом. Серафима сморгнула холодные слезы. Тогда ей казалось, что радость их ненадежна… Теперь радость их лежала растерзанной, сделавшись навечно недосягаемой. Их пальцы были измазаны кровью. Его кровью. — Он снова спит, — сорвалось с ее губ. — Да, — у Месяца дрогнул голос, — он…я не смог уберечь своего человека. Он поднялся на ноги. Долго смотрел на Серафиму, поникшую и превратившуюся в отголосок себя прежней. — Но я все еще могу уберечь тебя. Пойдем. По его плоскому белому лицу текла влага — и Месяц не понимал, зачем это в нем было заложено. Но знал, что это те самые слезы, что высохшей солью расчертили серафимины щеки. Для чего Он создал светило, умеющее плакать? Зачем создал то странное чувство, которое больно жгло изнутри, когда он смотрел на Серафиму и тело Ивана? Зачем создал людей, которые идут спасать других, решившись при том умереть? Зачем создал мир таким, что, когда Солнце исправно светит и все кругом живут свою обыкновенную жизнь, для Месяца все равно происходит конец света? Его конец света. Он повернулся, окинул взглядом вечерний луг. Поднял обагренную кровью руку, коснувшись теплого неба. И пошел вперед, вдоль опоенного росой луга, прочерчивая алую полосу по небосводу. Окрашивая небо кровью человека, рискнувшего и сумевшего его механизировать. Оставляя последний след этого человека. Мир окунался в свой первый закат.

И если в небе красный закат, то бесспорно –

Значит, перерезал небу кто-нибудь горло