Один

             По мнению Гермионы Грейнджер, наихудшим сценарием возвращения в родные стены Хогвартса являлся вызов в кабинет директора.       — Роза Уизли, немедленно прекрати этот спектакль! — резкий женский крик оборвал хаотичный монолог на полуслове.       В наступившей тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание девочки, что стояла по правую руку от матери, упёршись взглядом в узор на ковре. Все её существо, от взъерошенных медных кудрей вокруг фарфорового личика до носков ботинок, вибрировало от молчаливого протеста.       В её чертах, в этом странном сплаве мягкости Уизли и волевой твёрдости Грейнджер, безраздельно царила ярость. Обычно ясные и яркие глаза сузились до двух голубых щёлочек. Каждый взгляд, что она метала в Скорпиуса Малфоя, был полон немой, кипящей ненависти. Напряжение нарастало с каждой секундой, становясь почти осязаемым.       Гермиона вздохнула, медленно переводя взгляд с дочери на знакомую обстановку. Кабинет остался таким, каким она его запомнила: высокий, залитый полумраком, где пылинки танцевали в солнечных лучах. Рядом с аскетичными песочными часами Диппета стояли причудливые приборы Дамблдора — механический феникс и серебряный цилиндр с клубящимися внутри вихрями, ловивший отголоски давно отзвучавших заклинаний.       За массивным дубовым столом, бастионом порядка, сидела Минерва Макгонагалл. Терпение бывшего профессора, без сомнения, исчерпалось ещё в годы обучения Золотого Трио. Её лицо, иссечённое морщинами, выглядело истощённым и одновременно собранным. Взгляд из-под острого треугольника шляпы говорил яснее любых слов: директор хотела бы находиться здесь меньше всех, включая провинившихся учеников и их разгневанных представителей.       — Я понимаю, произошедшее крайне неприятно, — голос Макгонагалл звучал ровно и спокойно. — Однако данный инцидент выходит за рамки обычной школьной потасовки.       Механический феникс на столе резко взмахнул крыльями, и из цилиндра вырвался вихрь багрового дыма. Директор на мгновение замолкла, глядя на прибор, словно читая в нём невидимые строки.       — Хм, ну что же. Мы выслушаем обе стороны конфликта. Мисс Уизли, вам слово.       Роза судорожно вдохнула, явно собираясь с мыслями. Её пальцы нетерпеливо сжали складки школьной мантии. Скорпиус, до этого момента неподвижно стоявший у окна напротив, сделал едва заметное движение вперёд, но тут же отступил назад, когда девочка метнула в него новый опаляющий взгляд.       — Что случилось, директор? — голос девочки прозвучал едко и надрывно. — О, я расскажу! Только не смейте говорить мне, что я преувеличиваю! Не вы ежедневно терпите этого наглого, вездесущего…       — Мисс Уизли!       — Прошу прощения, директор! — воскликнула Роза, но в её тоне не было и капли сожаления. — Он не понимает слова «нет»! Я ему говорила: «Оставь меня в покое!» Он всё время крутится рядом, щипается, дёргает за волосы, пытается выхватить что-то из рук.       Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и Грейнджер невольно заметила, как Скорпиус с каждым её словом будто уменьшается в размерах, словно пытаясь стать незаметным.       — А Альбус просто смотрит на это и делает вид, что ничего не происходит! Он мой лучший друг, а теперь встал на сторону, — Роза запнулась, выплёвывая последние слова, — этого хорька!       Слова дочери доносились сквозь ватную толщу нарастающего панического состояния. Гермиона видела, как шевелятся губы Розы, но вместо слов слышала лишь приглушённый шум и нарастающий звон в ушах. Грейнджер ёрзала на диване, изо всех сил цепляясь за голос дочери, который продолжал срываться на высокие ноты:       — … и сегодня он вырвал у меня из ушей наушники! Те самые, что мне подарила мама! Поднял над головой, издевался и говорил, что вернёт, только если я с ним поговорю!       Девочка сделала шаг вперёд, её руки сжались в кулаки. В уголке комнаты Малфой-младший беспомощно открыл рот, но не посмел перебить.       — И тогда я его ударила, — неожиданно тихо произнесла Роза, не отрывая синих глаз от мальчика напротив. — Я знаю, что это неправильно. Но ты, Малфой, этого и добивался.       Сдавленный хрип вырвался из лёгких, застряв где-то в трахее. Она тихо закашлялась, не в силах побороть колючий ком.       Грейнджер узнала этот взгляд.       Внезапное головокружение заставило её непроизвольно схватиться за край дивана. Всё вокруг — высокие стены кабинета, строгий профиль Макгонагалл, даже солнечные лучи, падающие из окна, — поплыло, потеряло чёткость.       Грейнджер смотрела в голубые зеркала, в которых она видела своё юное отражение. Гермионе почудилось, будто её против воли погрузили в Омут памяти, стирая грань между прошлым и настоящим. Щелчок — старая киноплёнка.       Давящая теснота коридоров. Его фигура в дверном проёме, перекрывающая путь.       — Ты свалишь? Или хочешь, чтобы все увидели нас вместе? Опять.       Призрачный свет библиотеки поздно вечером. Его тень накрывает стол девушки.       — Все ещё веришь, что знания спасут мир? — едва слышный шёпот над её ухом. Он протягивает забытое перо. — Ты обронила.       Ночная прохлада Астрономической башни. Мерцание небесных тел между ними — живая пропасть.       — Интересно, кем бы мы стали…в другой жизни?       Сознание ударилось о реальность с такой силой, что Гермиона едва не потеряла равновесие.       Боже правый. Нет.       Она обвела кабинет глазами, пытаясь вернуть дыхание в норму, — и взгляд её зацепился за Нарциссу Малфой. Грейнджер буквально забыла о её присутствии. Всё это время та оставалась безмолвным теневым наблюдателем. И сейчас в её руках была наполовину опустевшая чашка чая, а прямой и невозмутимый взгляд голубых глаз был прикован к Гермионе. Она почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Сколько длился её провал в прошлое? Секунды? Минуты? И что успела прочитать на её лице эта женщина, чей проницательный ум был взращён в интригах чистокровного общества?       Внезапно она осознала, что сидит сгорбившись, пальцы впились в край дивана. Грейнджер медленно, с усилием, разжала руки, чувствуя, как онемели кончики пальцев. Она заставляла себя дышать глубже, возвращая самообладание — и в этот момент ирония ситуации ослепила её звонкой пощёчиной.       Роза, её единственный ребёнок, с тем же огнём, что горел когда-то в ней самой, взирала с ненавистью на сына Драко Малфоя. История не просто повторялась — она замыкалась в идеально острый, болезненный круг.       — Мистер Малфой, — голос Макгонагалл разрезал тягостное молчание. — Поскольку мисс Уизли высказалась, настала ваша очередь. Прошу — только факты.       Все взгляды присутствующих обратились к нему.       Перед ними стоял не гордый наследник рода Малфоев, а самый обычный тринадцатилетний мальчик — бледный, перепуганный и до смешного неуклюжий. Его светлые волосы, обычно аккуратно причесанные, беспорядочно ниспадали на лоб. Высокие скулы и прямой нос, обещавшие в будущем стать такими же аристократичными, как у отца, сейчас лишь подчёркивали его юность и растерянность. А нелепая повязка на носу и вовсе делала его похожим на испуганного гиппогрифа, которого поймали за порчу капустной грядки и теперь сурово корили взглядом.       Но больше всего выдавал его страх не сломанный нос, а то, как он не мог оторвать взгляд от бабушки. Казалось, всё его существо съёжилось под тяжестью её внимания.       Нарцисса не хмурилась, не сжимала губы. Её лицо оставалось спокойным, почти отрешённым. Но в её прямой осанке, в том, как пальцы сжались на ремешке сумочки, в неподвижном взгляде, было что-то неумолимое. Леди Малфой не осуждала — она ждала. Ждала объяснений. Оправданий. Ждала, что внук найдёт слова, чтобы достойно выйти из этого унизительного положения. И это молчаливое ожидание давило на мальчика сильнее любого крика.       — Я… Мне жаль, что всё так вышло. Я не хотел. То есть… да, я хотел, но… не так, — еле слышно бормотал Скорпиус. — Я дразню её, но только чтобы привлечь внимание. Я просто хотел поговорить с Розой.       Роза фыркнула, но Скорпиус, не отрывая взгляда от бабушки, будто и не услышал.       — Роза всегда злится на меня, а Альбуса и вовсе избегает. Она его лучшая подруга, а теперь Альбус чувствует себя виноватым, — Скорпиус мотнул головой в сторону наушников, лежащих на столе Макгонагалл. — А эти штуки… она их всегда носит, когда хочет остаться одна. Я подумал, если я их возьму, ей придётся на меня посмотреть. Хотя бы минуту. Просто чтобы она меня заметила. Чтобы она увидела, что я не такой… — его голос дрогнул, и он не стал договаривать.       Нарцисса изящно поднялась с кресла, поправив складки платья в оттенке бургунди. Её движения были отточенными, почти церемонными. Она сделала лёгкий шаг в сторону Скорпиуса, и её тень на мгновение упала на него, словно защищая. Рука, унизанная старинными кольцами, аккуратно легла на плечо внука. Молчаливая поддержка, сдержанная, как и все в этой женщине.       — Я полагаю, яблоко от яблони недалеко падает, — на губах мелькнула тень улыбки, которую Нарцисса скрыла прежде, чем внук успел заметить.       Испанский стыд.       Нарцисса слегка наклонила голову — солнечный луч скользнул по седине в её волосах.       — Мисс Грейнджер, женщины вашей семьи всегда умели постоять за себя. Но, как видите, моему внуку нанесли вполне реальные физические повреждения.       Гермионе захотелось провалиться сквозь каменный пол. Слова Нарциссы, произнесённые с таким спокойствием, были ударом ниже пояса — и абсолютно заслуженным. Черт возьми, более двух десятилетий назад она также ударила её сына. Но больнее всего было осознание того, что её собственная дочь, которую она учила справедливости и равенству, пошла по пути самого примитивного предубеждения.       Перед её мысленным взором всплыли слова Рона, которые он, не таясь, вбивал в голову дочери с самого детства: «Все Малфои — гады, Роза. Порода такая. Драко Малфой был сволочью, и его сын таким же вырастет». Грейнджер всегда спорила с ним, пыталась оградить дочь от этой ядовитой простоты. И вот результат — её умная, добрая девочка, не знавшая войны, судила ребёнка по фамилии и решала конфликты кулаками.       Она видела в Розе себя, но сейчас это было её самое уродливое отражение — не защитницу слабых, а агрессора.       — Роза, — голос Гермионы прозвучал тихо, но с такой неоспоримой твёрдостью, что девочка вздрогнула и наконец оторвала испепеляющий взгляд от мальчика. — Ты сейчас же извинишься перед Скорпиусом.       — Но, мама! Он же… — её нижняя губа предательски задрожала. — Ты не можешь…       — Нет, — перебила дочь Гермиона, абсолютно непреклонная в вопросах принципов. — Ты. Роза, ты ударила человека. Сломала ему нос. И неважно, что он сделал до этого — ничто не оправдывает физическую расправу. Особенно когда твой гнев продиктован не его поступком, а предвзятостью, которую ты позволила поселить у себя в голове. Альбус любит тебя и дорожит тобой. Тебе стоит позволить ему дружить с тем, с кем он пожелает.       Роза отшатнулась. Слова матери ощущались больнее, чем любой сломанный нос. Горло сдавило, в глазах застыло немое: «Как ты могла?». Гнев, который кипел в ней ещё минуту назад, мгновенно испарился, оставив после себя звенящую пустоту. Руки беспомощно опустились по швам. Она больше не сжимала кулаки — зачем? Самый важный человек в её мире только что перешёл на сторону врага.       Не в силах выдержать затравленный взгляд дочери и мелко подрагивающий подбородок, Гермиона мягко коснулась её сжатой ладони. Роза дёрнула рукой, но Грейнджер не отпустила — её пальцы сомкнулись чуть сильнее. Они стояли так несколько секунд. Молча, плечом к плечу. Иногда самое сильное понимание рождается не в словах, а в тишине, в тёплом прикосновении, которое говорит: «Я здесь. Я с тобой».       Гермиона неторопливо подвела её к дивану и усадила рядом, обняв за хрупкие плечи. Роза больше не сопротивлялась. Вся борьба из неё ушла, оставив после себя лишь измотанного ребёнка. Она уткнулась лбом в материнское плечо, и её дыхание наконец выровнялось.       — Я знаю, — тихо проговорила Гермиона, проводя ладонью по её взъерошенным волосам. — Я знаю, как это больно — осознать, что ты была не права. Но именно в такие моменты мы и растём. Детка, быть жестоким — никогда не выход. Каждый человек заслуживает шанса проявить себя. Ты причинила боль физическую и, я уверена, душевную. Мы не решаем проблемы кулаками и оскорблениями. Я верю в мою добрую, сильную и умную девочку. Извинись перед ним. Я вынуждена настаивать.       Роза замерла в её руках. Растерянность медленно уступала место смятению, а затем — горькому, унизительному осознанию. Мама права. Не в том, что Скорпиус невинен, а в том, что она, Роза Уизли, опустилась до уровня, который сама же презирала. Она видела, как он сжался от её слов «хорёк».       — Хорошо, — тихо сказала девочка, освобождаясь от материнских объятий. Роза выпрямила спину и решительно шагнула вперёд, к Скорпиусу. — Я прошу прощения, что ударила тебя. И… за сломанный нос. Это было неправильно.       — Благородный поступок, — произнесла Нарцисса. Пронзительные голубые глаза были прикованы к внуку. — Принять извинение — такая же обязанность джентльмена, как и предложить их, когда ты неправ. Скорпиус?       Это был не вопрос, а приказ — вести себя достойно. Скорпиус, покрасневший до корней волос, кивнул, не поднимая глаз.       — Принято, — пробормотал он.       — Громче, дитя, — мягко настояла Нарцисса. — Малфои всегда встречают последствия своих поступков. Смотря прямо. Ты хотел внимания? Ты его получил. Будь добр принять это с достоинством.       Скорпиус заставил себя поднять голову и встретиться взглядом с Розой.       — Я принимаю твои извинения, — сказал он чётче, и в его голосе впервые появилась крошечная крупица того малфоевского самообладания, которого от него ждали. Ладонь, протянутая девочкой, встретилась с его в крепком рукопожатии. Скорпиус почувствовал, как по шее расползается румянец.       Нарцисса медленно кивнула, и её взгляд на секунду задержался на Розе, глубокий и анализирующий, прежде чем она обратилась к Макгонагалл:       — Что ж, Минерва, первый, и самый трудный, шаг сделан, — она перевела внимание на Гермиону. Её лицо озарилось поразительной искренностью. — Мисс Грейнджер, воспитывать ребёнка в одиночку — это путь, полный трудных решений. Сегодня вы приняли одно из самых сложных. Заставить своё дитя увидеть собственную неправоту — это требует большей силы, чем защищать его от чужих укоров. Вы поступили не просто правильно. Вы поступили как мать, ставящая честь и справедливость выше сиюминутных эмоций. Мне знакомо это бремя — направлять того, кто ещё не научился владеть собой. Впрочем, вы сами и знаете, как я не справилась в прошлом. Но, — она вернула внимание к детям с искренней улыбкой, — возможно, это лишь вопрос времени.       Слова повисли в воздухе, наполненные новым смыслом. Это было общее для всех присутствующих признание: исправление, взросление, прощение — всё это лишь вопрос времени.       В этот момент вмешалась Макгонагалл. Её голос, вернувший себе всю профессорскую власть, разметал лёгкое напряжение, наведённое словами Нарциссы.       — Благодарю вас за проявленную мудрость, Нарцисса, — отметила директриса, давая понять, что финальное слово остаётся за ней. — Поскольку корень этого конфликта кроется не только в стенах Хогвартса, его решение потребует усилий и после окончания учебного года. Мисс Уизли и мистер Малфой, — студенты, не отрывающие друг от друга глаз, синхронно обернулись на Макгонагалл, — в течение лета вы подготовите совместный отчёт о пяти известных случаях, когда враждующие магические существа или фракции находили мирное решение. Примеры можно взять из «Истории магии» Батильды Бэгшот или «Великих магических примирений. Объём — не менее трёх футов. Все черновики и источники должны быть согласованы между вами. Это задание будет оцениваться в начале следующего семестра.       Она позволила своей усталой улыбке коснуться губ, увидев, как у обоих третьекурсников вытянулись лица. Совместная работа была куда страшнее любого отбытия наказания в кабинете Филча.       — Что касается мистера Поттера, — добавила директор, обращаясь уже к взрослым, — я проведу с ним отдельную беседу о роли наблюдателя в конфликте. На этом собрание объявляю закрытым. Приятных всем каникул.

***

      Квартира в Челси была их тихой гаванью. Небольшая, но уютная, она дышала теплом и характером. Из прихожей узкий коридор вёл в гостиную, где панорамное окно открывало вид на вечерний город, а книжные стеллажи от пола до потолка были забиты томами — как магическими, так и самыми обычными, маггловскими. Справа располагалась крохотная, но сверкающая современной техникой кухня, слева — двери в спальни. Комната Розы, оклеенная обоями с бледно-сиреневыми цветами, всегда была в творческом беспорядке, в то время как спальня Гермионы дышала строгой организованностью. Рядом с ней ютилась гардеробная и, самое главное, её личный кабинет — святая святых с письменным столом из закалённого стекла, заваленным бумагами из Министерства, и любимым бархатным креслом.       Едва они переступили порог, как по гостиной пронёсся визгливый, истеричный крик. Из ниоткуда появился крошечный бумажный самолётик и, кружа над головой Гермионы, выкрикивал голосом Рона Уизли:       «ГЕРМИОНА, КАКОГО ХРЕНА?! МНЕ НАПИСАЛА МИНЕРВА! КАКОЙ ЕЩЁ МАЛФОЙ? ОН СМЕЛ ДОТРОНУТЬСЯ ДО МОЕЙ ДОЧЕРИ?! И ЕЁ ЗАСТАВИЛИ ИЗВИНЯТЬСЯ ПЕРЕД ЗМЕЁНЫШЕМ?! ТЫ ЧТО, СОВСЕМ С УМА СОШЛА, ПОЗВОЛИВ ЭТОМУ ПРОИЗОЙТИ?!»       Это была Кричалка. Первая в её жизни. Гермиона с силой выхватила её из воздуха и, не меняя выражения лица, смяла в кулаке. Крик оборвался.       Роза, бросая сумку на пол, лишь покатила глазами.       — Папочка в ударе. Прямо как та самая гиена из маггловского мультика.       — Рози, не говори об отце в таком тоне. Он не в себе, — на автомате пожурила Гермиона, чувствуя, как накатывает хорошо ей знакомое раздражение, когда дело касалось её бывшего мужа. Она достала перо и наскоро набросала ответ, даже не садясь за стол:       «Рональд, это не твоё дело. Решение было правильным. Не вмешивайся. У тебя это прекрасно получается».       Отправив письмо с прилетевшей за угощением домашней совой, она глубоко вздохнула и повернулась к дочери.       — Нам нужно обсудить летнее задание. Мне придётся связаться с отцом Скорпиуса, чтобы определить, где и когда вы будете заниматься.       — Мама, я не буду это делать.       — Рози, это задание от директора Макгонагалл.       — Ты всегда говорила, что есть выбор, — парировала девочка, скрестив руки на груди. В её потухших глазах читался вызов. — Мой состоит в том, что я сама напишу эссе и пришлю ему копию совой.       Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на дочь — на эту идеально выстроенную стену из упрямства и принципов — и все разрозненные наблюдения последних лет сложились в её сознании в единый, пугающий узор: это не сходство. Это симптом.       Перед ней стоял не просто ребёнок. Стоял итог их с Роном провала. Тихой, но методичной катастрофы их развода. Роза не просто ушла в себя — она возвела целую цитадель. И все те черты, что когда-то умиляли Гермиону — серьёзность не по годам, погруженность в книги, недетская принципиальность — оказались не милыми схожестями, а кирпичами в этой стене. Её ум стал щитом от потенциальной боли. Её принципы — оправданием, чтобы никого не подпускать близко.       И самое страшное было в том, что они с Роном, сами того не желая, вручили ей эти кирпичи. Своими тихими ссорами до развода. Своим решением жить отдельно. Своим неловким молчанием после. Они показали ей, что самые близкие люди могут причинить самую сильную боль. И Роза сделала единственно верный, по её мнению, вывод: чтобы не было больно, нельзя никого впускать. Даже лучшего друга. Даже однокурсника, который, возможно, просто пытался до неё достучаться.       — Я понимаю, что ты чувствуешь. Поверь, детка, я понимаю лучше, чем кто-либо, — Гермиона осторожно приблизилась, пытаясь пробиться через стену её суждений. — Но люди… люди иногда удивляют. Если никогда не дать им шанса, можно пройти мимо чего-то важного.       Она посмотрела на дочь, стараясь найти нужные слова.       — Дай ему шанс. Всего один. Если он окажется тем, кем ты его считаешь — ты ничего не потеряешь. Но если нет… — Гермиона на мгновение замолчала, позволяя лёгкой улыбке коснуться губ. — Если нет, возможно, ты найдёшь то, чего даже не искала.       Роза перестала дышать, с непонимаем взирая на мать.       — У меня было несколько лет, чтобы понять, какой он. Я видела, как люди смотрят на него, о чем говорят. И не думаю, что пара совместных занятий что-то изменят.       Пожелав спокойной ночи, девочка затопала в свою комнату и захлопнула дверь с таким надрывом, на какой только был способен тринадцатилетний подросток, уверенный в чудовищной несправедливости мира.       В тишине, внезапно воцарившейся в гостиной, Гермиона почувствовала себя невероятно опустошённой. Словно последние два часа она провела в весёлой компании дементоров. Женщина прошла в свой кабинет, щёлкнула пальцами, зажигая мягкий свет лампы, и опустилась в кресло.       Пятнадцать лет. Она не видела Драко Малфоя пятнадцать лет.       Глубоко спрятанные воспоминания, что она годами хранила на голодном пайке в углу сознания, сорвали последние железные замки. Просочились через ментальные двери, болью отдаваясь в висках.       Она с отвращением поймала себя на том, что пальцы нервно задрожали, ощущая призрачное прикосновение. Она почувствовала — не вспомнила, а именно почувствовала — тепло чужой руки на талии. Запах дождя и терпкость цитруса. Глухой удар сердца, когда губы впервые коснулись нежной кожи.       Нет.       Гермиона судорожно сглотнула. Это было не просто воспоминание. Это была рана, которая никогда по-настоящему не заживала, а лишь прикрылась тонким слоем пепла — пепла времени, долга, материнства. И одного лишь осознания, что встреча неизбежна, что через несколько дней она будет стоять перед ним лицом к лицу, хватило, чтобы яд снова разлился по венам.       Грейнджер сжала дрожащие пальцы, пытаясь выдавить из них призрак его прикосновения. Но было поздно. Боль, которую она так тщательно хоронила, оказалась живой. И она голодала.       Взяв самое официальное перо и лист плотного пергамента, она наклонилась над столом. Письмо должно было быть безупречным, сухим и не оставляющим места для намёков. Она боялась ворошить прошлое, в котором были только война, боль и одна-единственная, безумная ошибка.       «Уважаемый мистер Малфой…»