Пролог

Николай Романов стоял неподвижно, устремив взгляд на деревянный помост, разобранный и опустевший. Казнь давно завершилась, петли исчезли, остались лишь груда досок да одинокая табличка, оброненная на землю неуклюжей рукой кого-то из стражей. Он наклонился, поднял ее дрожащими пальцами и замер, всматриваясь в безликое и ужасное: «Преступник Муравьев-Апостол». Это имя словно пронзило его сердце, но никакой боли уже не было. Сердечный стук, казалось, угас ровно год назад, когда любезная нахалка, приведенная жандармом, гордо смотрела ему в лицо. Теперь же Николай ощутил нечто странное — едва уловимое касание, нежное, почти эфемерное. Как будто морозный воздух вокруг ожил, наполнившись теплом, и чьи-то пальцы коснулись его ладони. — Не мучайся, Никс… Не приходи сюда больше. Голос прозвучал тихо, почти шепотом, и царь замер, не решаясь даже вздохнуть. — Свет… — начал он, но слова застряли в горле, превратившись в глухой хриплый шепот. Ему вдруг стало страшно: казалось, стоит произнести её имя — и вместе с ним уйдет вся память, навсегда растворится образ той, кто была светом его жизни. Но голос продолжил звучать мягко и ласково, без тени упрека: — Ты ведь не хотел… Это судьба сложилась иначе. — Хотел! — твердо сказал Николай, проглатывая горький ком в горле. — Ждал с нетерпением тот миг, когда будет наказан каждый зачинщик… Однако снова наступила тишина. Там, внутри, он прекрасно знал правду. Лгал сам себе. Но разве кто-то станет прислушиваться к собственной совести, когда речь идет о чести престола? — Что же, Никс, — в бесконечно любимом, полузабытом голосе зазвенели переливы смеха, — тебе с этим жить.

***

Сон оборвался внезапно. Молодой князь Николай Романов очнулся в своей спальне, жадно глотая воздух. Никогда ранее не встречавшаяся девушка, лицо которой было столь знакомо во сне, оставила неизгладимый след в памяти. Широко раскрыв глаза, он уставился в потолок, сердце стучало в груди, словно молот кузнеца, а по щекам струились горячие слезы. Всегда хладнокровный и сдержанный, воспитанный исключительно для службы Отечеству, Николай никогда раньше не позволял себе проявлять эмоции. За всю свою жизнь, проведенную среди суровых учений и строгих наставлений, он даже не думал плакать. Однако этот странный сон потряс душу молодого князя настолько глубоко, что впервые на глазах появились предательскую влагу — свидетельство сильнейшего переживания, совершенно незнакомого прежде чувства тревоги и необъяснимой грусти. Однако один вопрос терзал Николая сильнее прочих. Что именно написано на той одинокой табличке? Фамилия украдкой выскользнула из памяти. Имя, оставленное на деревяшке, казалось стертым, и теперь таилось от Николая. — Кто ты?.. — прошептал Николай, обращаясь к призрачной фигуре, мелькнувшей перед внутренним взглядом. Ответ остался неясным, окутанным туманом забвения. Очнувшись окончательно, молодой князь понял, что видел не простую грезу, а своего рода предупреждение. Табличка с именем преступника станет частью его судьбы, это неизбежно и невозможно изменить. Сдерживая дрожь в руках, Николай повернул голову к маленькому зеркалу, висевшему рядом с кроватью. Тусклое отражение, освещенное слабым мерцанием свечи, показало юношу с бледным лицом и покрасневшими глазами. Впервые в жизни ему показалось, что мир изменился — стал глубже, страшнее и загадочнее, чем он привык думать. Пока ничего не произошло. Никто не умер, никого не казнили. А за окном хмурилась сырая ночь тысяча восемьсот двадцать первого года. Комната погружалась в сумрак, отбрасывая зловещие тени на стены и мебель. Единственным источником света оставались тусклые блики свечей. Все хорошо. Было, есть и будет. Так он повторил себе еще не один десяток раз, прежде чем со спокойным сердцем лечь спать и до утра не видеть более снов.