Атсуму Мия - под её камерой

Когда Calvin Klein предложили Атсуму стать лицом новой домашней линейки белья, он только усмехнулся, не раздумывая: — Если снимать будет Акеми, я в деле. Остальное — ваша проблема. Когда твоя девушка — топовый фотограф, а ты сам — восходящая звезда волейбола, грех не объединить таланты. Тем более что у них обоих была своя слабость — к свету, кадру, объективу. Камеры заводили их по-своему: для неё это была власть, для него — возможность быть увиденным не публикой, а ею. Настоящим. Они превратили квартиру в импровизированную студию. Белый фон в спальне, профессиональное освещение, расставленное так, чтобы кожа казалась тёплой и мягкой на видео. На кровати, среди аккуратно разбросанных комплектов белья, сидел Атсуму — обнажённый по пояс, с чуть растрёпанными волосами, влажными от душа. На нём были только чёрные трусы Calvin Klein, идеально подчёркивающие его бёдра и пресс. Мия растянулся на их большой, белоснежной кровати, как будто снимался не для всемирного бренда, а просто лениво ждал её. Его загорелая кожа отливала золотом в мягком свете. Мышцы пресса, рук и плеч выделялись отчётливо, словно вырезанные резцом. Ткань белья сидела низко, удачно подчёркивая V-образную линию на животе и плавный переход к бёдрам — вместе с его достоинством, куда брюнетка не осмеливалась смотреть: знала, чем это закончится. Камера в руках Акеми щёлкала без перерыва, пока Атсуму демонстрировал все свои мышцы в деле. Правда, в этом всём не хватало чего-то. Она сразу поняла — не тот взгляд. Не тот, которым он смотрит на неё, когда они остаются наедине. Ей нужен был именно этот — личный, жадный, без остатка её. Ради достижения цели девушка сбросила свой большой домашний халат. Осталась только рубашка — его рубашка, длинная настолько, чтобы лишь прикрывать её бёдра. Босиком, с приподнятыми плечами, она стояла в тени софитов. Каждый её шаг, движение ткани, взмах бедра — приковывали взгляд. — Это ты нарочно? — хрипло спросил он, не отрываясь от неё. — А ты что думаешь? — прошептала она, не глядя, но в голосе играла усмешка. Она поднялась на кровать, встала на колени. Под рубашкой не было ничего. Ни лифчика, ни трусиков — только обнажённая кожа и её горячее желание, пульсирующее между ног. — Что ж, — тихо выдохнула она, — меня не устраивает ракурс. Но у нас осталась вторая камера. — Тогда попробуем этот новый ракурс, — усмехнулся он и потянул её к себе за талию. Акеми оседлала его, бёдра медленно опустились на его пах, скользнули по напряжённой ткани белья. Его член уже был твёрд — ощутимо, настойчиво. Она провела ладонями по его груди, затем вниз — по животу, по напряжённым косым мышцам. Он дышал чаще, сильнее. Но всё ещё держал себя в руках. — Всё это, — прошептала она у его уха, обжигая дыханием, — только прелюдия. Она дразнила. Медленно двигалась, прижималась телом, тёрлась нежными складками промежности о его пах, вызывая дрожь по его телу. Он шумно выдохнул, затуманенным взглядом смотрел на неё, готовый умолять. Вот он — нужный кадр. Она поймала его. Камера щёлкнула, зафиксировав тот самый взгляд. Но стоило ей отвлечься на экран, как Мия приподнялся, прижался бёдрами, заставив её всхлипнуть. — Не могу ждать. Обойдёмся одним кадром, — выдохнул он. — Лежи, — сказала она, толкая его назад. — Режиссёр говорит — мотор. Она провела ногтями по его ключицам, животу, зацепив резинку трусов. Он затих. Глубокий вдох. И вот — пуговицы на рубашке одна за другой расстёгиваются, ткань раскрывается. Его взгляд потемнел. Перед ним была она — обнажённая. Все эти идеальные изгибы — груди с маленькими сосками, гладкий живот, сочные бёдра — вся она была откровением. Он посмотрел на камеру. — Надеюсь, камера пишет. Потому что я хочу пересматривать этот момент каждый чёртов день, — хрипло сказал он. — Она пишет, — прошептала она и провела языком по его шее. Он сдержался — но едва. Она вновь опустилась, прижалась грудью к его телу, соски скользнули по его коже. Он издал рык, почти животный. Она села на него, потянула бельё вниз, стянула его быстро и ловко. Он вошёл в неё сразу. Глубоко. Без лишних слов, в едином движении. Её тело приняло его — горячее, влажное, плотное. Он почувствовал, как она сжимает его внутри себя, пульсируя. Акеми начала двигаться — медленно, властно, срывая из него стоны. Он держал её за талию, помогая, толкая навстречу. Её волосы касались его лица, соски скользили по его груди. Глаза затуманены, губы приоткрыты. Она шептала ему на ухо грязные слова, вызывая в нём ещё больше зверя. — Смотри в камеру, — приказывала она. — Пусть видит, как ты трахаешь меня. Пусть знает, как ты хорош. Он смотрел. Его тело двигалось автоматически. Волны удовольствия накрывали снова и снова. Он чувствовал, как она близка, как сама сжимается на нём, извиваясь в предоргазменной дрожи. Он вжал её в себя, перевернул и начал двигаться быстрее, грубее. Камера всё ещё писала. Их дыхание слилось в единое целое. — Я… сейчас, — выдохнула она. — Вместе, — прошипел он, ударяясь в неё в последний раз. И мир растворился. Остался только свет, биение сердец и красный огонёк камеры, фиксирующий каждую дрожь, каждый стон.