Ойкава Тору -toxic

Toxic. Когда Ойкава признался Акеми в любви, он и представить не мог, к чему всё это приведёт. В самом начале всё было почти идеально — огонь, который не сжигал, а грел. Перед отбором в национальную сборную она была его тихой опорой: приносила воду, провожала взглядом с трибун, писала короткие сообщения вроде «я в тебя верю» или «ты выиграешь не смотря не на что». В этих словах было что-то простое и чистое. Он чувствовал, что любим. А значит, сил хватит на всё. Но потом этот огонь стал слишком близко к коже. И он больше не грел. Он стал просыпаться с тяжестью в груди, даже в дни без тренировок. Каждое “удачи” от неё звучало, как приговор. Каждая улыбка — как напоминание, что он должен соответствовать. Что не имеет права рухнуть. Он не злился на неё. Он злился, что больше не чувствует, где они заканчиваются как пара и начинаются как привычка. Как будто каждый из них ходит по сценарию, но не может его выбросить. ⸻ — Ты опять пришла, — глухо сказал он, когда увидел Акеми у дверей зала. Она кивнула. — Конечно пришла. У тебя важная игра. — Я не просил. — Знаю. Пауза. — Просто хотела быть рядом, — тихо добавила она, чуть сжав в руках термос с чаем. — Я не уверен, что мне это нужно, — сорвалось с его губ. Он не знал, зачем сказал это. Как будто кто-то внутри нажал на рычаг, и слова вылились сами. Она вздрогнула, но промолчала. Он хотел, чтобы она что-то сказала. Хоть что-то. Но тишина была страшнее. ⸻ «Почему я так с ней?» «Почему всё, что раньше давало опору, теперь раздражает?» «Я люблю её. Наверное. Или любил. Или…» Мысли не складывались в выводы, только давили. И в какой-то момент, в очередной ссоре, когда они снова обсуждали всё и ничего, он не выдержал: — Может, это ты стала другой? Может, ты просто больше не хочешь быть со мной, но боишься признаться? Она подняла на него глаза. И в этих глазах не было обиды — только выжженная пустота. Усталость. — Тору… — Что? — Мы пытались, — её голос дрогнул. — Мы уже пытались… и снова, и снова. Но мы… -Пауза. Глубокий вдох. — Мы токсичные. Она вскинула голову. — Токсичные для друг друга! Голос сорвался в крик. Ойкава отшатнулся, будто от пощёчины. Он открыл рот, но не знал, что сказать. Потому что внутри — только пустота. Никаких аргументов. Никакой уверенности, что она не права. Только странное, чужое ощущение, что он всё разрушил. И что даже если они снова попробуют — это будет ещё одна петля в замкнутом круге. Она ушла. Дверь захлопнулась слишком тихо. Как будто и не было крика. Как будто всё, что только что произошло, не стоило ничего. Ойкава остался стоять посреди комнаты, сжав пальцы до боли. Ни злости. Ни желания вернуть. Ни облегчения. Просто… пустота. Та самая, от которой он бегал месяцами, заполняя себя играми, тренировками, победами. Он сел на кровать и уставился в пол. Акеми оставила термос на тумбочке. Она всегда оставляла. Даже когда злилась. Он не притронулся. ⸻ «Токсичные.» Он слышал её голос. Звонкий. Резкий. Ненатуральный для неё — она всегда говорила ровно, спокойно, будто взвешивая слова на весах. Но не в этот раз. — Мы токсичные… — повторил он почти шепотом. — Токсичные для друг друга… Он выдохнул. Слово «мы» застряло в горле. «Может, всё-таки… не «мы». Может, это я?» Он потерянно провёл руками по лицу. Не было ни логики, ни разбора. Только глухое чувство, будто внутри что-то сломалось, покосилось, стало уродливо кривым. Он вспомнил, как смотрел на неё — неделями — и думал: «Она устала. Она стала не той. Она меньше меня чувствует. Она должна понимать, как мне тяжело.» Она должна. Она должна. Она… Он зажмурился. Когда забота становится требованием — это уже не забота. ⸻ Телефон вспыхнул на тумбочке. Сообщение от Иваизуми. “Ты где? У нас собрание.” Он не ответил. Просто отключил экран и снова остался в темноте. Молчание давило, как будто весь воздух в комнате отравлен его собственными словами. Он не хотел, чтобы его жалели. Не хотел, чтобы его спасали. Но, наверное, глубоко внутри — очень хотел, чтобы она всё равно осталась. «Если бы осталась… Я бы, может, наконец извинился.» Он не помнил, сколько времени просидел в комнате. Просто где-то между тишиной и его дыханием всплыли другие вечера. Такие же. Схожие по боли. По бессилию. Он вспоминал, как уходила Акеми… не впервые. Расставание первое. Было лето. Они ссорились из-за ерунды: он опоздал, она ждала, он сказал, что у него сборы, а она — что он забыл про неё. Он хлопнул дверью, она не писала три дня. На четвёртый день он приехал к ней ночью. Мокрый, злой, молчаливый. — Извини, — бросил. — Я придурок. — Да, — спокойно ответила она. — Но я тоже. И они остались. Не обсудив ничего. Не разобрав. Просто прижались и молчали. Расставание второе. Осень. Ойкава срывался чаще. Повышал голос. Молчал сутками. Она снова ушла. Тогда — впервые со словами «мне нужно подумать». Он писал ей «спи хорошо» каждую ночь. Десять дней подряд. На одиннадцатый она позвонила. — Я не могу без тебя, — сказала. — Но мы не починили ничего. — Я знаю, — ответил он. — Но, может, не всё сломано? И они вернулись друг к другу. Опять. ⸻ Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. «Сколько раз мы уже пытались?» «Почему я думал, что каждый раз — последний?» «Почему никогда не хватало смелости сказать: мы нездоровы друг для друга?» Потому что не хотел быть один. Потому что Акеми знала его слишком хорошо. Потому что было проще держаться за знакомую боль, чем признавать, что любовь может быть разрушающей. ⸻ Он встал, медленно, будто тело стало тяжелее. Подошёл к столу, где лежал её термос. Не открывая, взял его в ладони. Горячий. Как и тогда, в первый раз, когда она принесла чай к его тренировке. И сказала: — Ты всегда смотришь на всех так, будто сам себе враг. Я просто хочу быть тем, кто будет на твоей стороне. Он сжал термос сильнее. «Ты была. Ты правда была.» «А я… Я просто не понял, как сделать так, чтобы не испортить всё.»