Глава 3. Пламя

В следующие мгновения ощущение реальности покинуло Гермиону: она будто действовала на автопилоте, выйдя из тела и наблюдая за происходящим со стороны. Грейнджер парила где-то в воздухе, видя, как девочка с наполовину высохшими кудрями, подозрительно похожая на неё, и бледный мальчик с резкими, аристократичными чертами лица обмениваются словами, словно стреляя друг в друга стальными стрелами, стоя на пороге её родительского дома. Не успели они сделать и нескольких шагов внутрь, как тут же начали яростно спорить о плане действий, отметая одну идею за другой — от маскировки до заклинания Конфундус. Малфой настаивал, что самым разумным вариантом будет наложить на её родителей Империус, чтобы заставить их скрыться. Судя по всему, это было единственное Непростительное заклятие, которое у него хоть как-то получалось. — Я не доверю тебе и дверь для магла придержать, не то, чтобы использовать непростительное, — Гермиона одарила его настолько презрительным взглядом, что тот поник. — Ты ведь уже делал это, не так ли? — Ну и что ты предлагаешь тогда? — раздраженно бросил Малфой, скрестив руки на груди. — Вежливо сообщить, что один темный волшебник желает пролить их грязную кровь? — Если кто и поднимет палочку на моих родителей, то это буду я. Малфой фыркнул. — Конечно, а заодно пошлешь сигнал Министерству о незаконном использовании магии. Напомни, почему все называют тебя самой умной ведьмой своего времени, Грейнджер? — Никто меня так не… — Гермиона резко остановилась, сузив глаза. — Постой, а как же ты используешь магию? Тебе всего шестнадцать. После еще одного допроса с ее стороны Малфой нехотя сдался и достал из-под рубашки тонкую золотую цепочку. На ней висел амулет из окисленной бронзы, исписанный рунами. Гермиона узнала некоторые: auja — для удачи и защиты, laþu — для конфиденциальности, laukaʀ — для маскировки и сокрытия. Были и другие, незнакомые ей: древние, ломаные, будто возникшие еще до появления языка. — Семейная реликвия XV века, — пояснил он. — Руда была привезена из Нового Света путешественниками, на нее наложены чары сокрытия. Она полностью прячет магическую подпись заклинателя. Даже если удастся уловить след магии, понять, кто его наложил, невозможно. — Любое заклинание? И любого волшебника? — По всей видимости, да — Независимо от статуса крови? Малфой сощурился. — Он не проклят против грязнокровок, если ты об этом. Мои дальние предки и помыслить не могли, что амулет наденет кто-нибудь вроде тебя. Чтобы убедиться в этом, Гермиона выдохнула и поднесла руку к его горлу. Малфой с отвращением выпустил воздух из легких и сказал: — Подожди, Грейнджер, — его щеки залил румянец. — Не души меня. Гермиона проигнорировала его слова, осторожно нажимая кончиком пальца на амулет. Ничего не произошло: ни фурункулов, ни крови, ни сопротивления к ее прикосновению. Бронза под её пальцем отозвалась тихим гулом и едва ощутимой пульсацией. — Он настоящий, — подтвердил Малфой. — На них был высокий спрос, когда приняли Статут о Секретности. Люди не хотели, чтобы за ними следило Министерство. Но сейчас на рынке большинство из них подделки. У Локонса, например, был амулет размером с Нептун, очевидная фальшивка. «Локонс, — подумала Гермиона. — Локонс, ну конечно!» Ошеломленная внезапным ужасом, она наконец четко поняла, что именно ей нужно сделать. И взлетела по лестнице в спальню родителей прежде, чем Малфой попытался запротестовать. Он нервно ждал ее в прихожей, пока Грейнджер молниеносно паковала самые необходимые вещи, свидетельства о рождении и паспорта родителей. План созрел в ее голове так легко, как будто подсознание давно было готово к такому исходу событий. Родители никогда не оставят Гермиону, не отпустят ее. Единственный способ заставить их бежать — лишить их самой причины остаться: желания защитить дочь. Грейнджер придется наложить Обливиэйт на отца и мать. Как только она удалит себя из воспоминаний родителей, девушка отправит их как можно дальше от Лондона. Куда-то, где тепло, где говорят по-английски. Возможно, в Австралию. В молодости отец увлекался серфингом, а мать будет рада солнцу. Гермиона изучила теорию чар памяти еще в тринадцать лет, после неудачной попытки Златопуста Локонса стереть память ее друзьям в Тайной комнате. Она была заинтригована и потрясена тем, как какой-то неумелый мошенник, вроде их бывшего профессора Защиты от темных искусств, мог специализироваться на подразделе таких сложных когнитивных чар, которые могли бы разгадать саму суть человечности: память. Она прочитала много о заклинании забвения: чары памяти различаются по силе, в зависимости от чистоты порезов в сознательном и подсознательном воспоминании субъекта. Это похоже на четкую работу хирурга-магла скальпелем. Главный секрет заключался в умении мага расщеплять и упорядочивать воспоминания. У Локонса должно быть врожденное чувство отделять противоречивые эмоции и воспоминания своих “жертв”, вероятно, развитое из способности избегать дискомфорта от его собственных противоречий. Грейнджер никогда не использовала эти чары прежде, но всегда подходила к магии логически. Ей поразительно легко удавалось разделять свои жизни — магловскую и волшебную — ещё с детства. Она могла отделить ту часть себя, что сжималась от боли при мысли об утрате, — от той, что знала: боль необходима, чтобы выжить. Когда Гермиона услышала, как родительская машина подъезжает к дому, она стояла в прихожей бок о бок со слизеринцем. Услышав их голоса и смех матери, Гермиона впилась ногтями в запястье Малфоя, даже не поняв, что сделала, пока тот не вскрикнул. — Не трогай меня, — начал он рычать, но замолк, переведя на неё взгляд. Гермиона чувствовала влагу на щеках, но не могла точно определить, когда начала плакать. — Почему они? — с трудом выговорила она. — Почему именно я? Малфой сглотнул, чувствуя себя очень неуютно. — Я не знаю. Возможно, потому что тебя знают как подружку Поттера. Ты не просто какая-то случайная маглорожденная. Ты конкретная маглорожденная. Ведь ты была там в июне, и то, что ты выжила, сделало тебя мишенью. Твои родители первые, но далеко не последние. Все только начинается, Грейнджер. И все станет только хуже. Снаружи хлопнула дверь машины. — Я не могу это сделать, — зашептала Гермиона. — Я не могу потерять их. Уже не в первый раз за сегодня Грейнджер хотела, чтобы рядом с ней оказался кто угодно, кроме Драко Малфоя. Он посмотрел на нее, и в его серых глазах плескалось отчаяние. В них не было жалости, только смирение. «Что же привело его к такой мрачной покорности? — поразилась она. — Что ему приходилось делась с момента, как он принял метку?» — Ты должна, — сказал Малфой. — У тебя нет другого выбора. — Голос звучал обеспокоенно, как будто он повторял себе это бесчисленное количество раз прежде. Малфой снял с себя цепочку и надел её на шею Гермионы. Она все еще была теплая от соприкосновения с его кожей и слегка жужжала магией, которую издавали старинные артефакты. Энергия амулета тревожила — в ней ощущался Малфой: его беспокойство, его магия. Также как она ощущалась на занятиях или выражалась в его зельях — они всегда были чуть более непрозрачными, чем ее. — Если ты планируешь трансгрессировать с этой штукой, — предупреждающе начал он, пока его рука зависла над застежкой цепочки. — Я бы не рекомендовал. Знаешь, Малфой легко найдет фамильную ценность, которая оказалась в… неположенном месте. А последствия часто довольно кровавые. — Мне не нужен твой дурацкий… Тут в дверь вошел отец Гермионы, держа ключи в руке. Он замер на пороге, заметив рядом с дочерью высокого, хмурого юношу. — Гермиона, что происходит? — Папа, прости меня. Отец нахмурился ее извинениям, поморщившись в замешательстве. — Гермиона, кто это? — Не тяни, Грейнджер, — в голосе Малфоя было столько эмоций, но девушка не смогла их распознать. — Сделай это. Она бы хотела сказать отцу, как сильно она его любит. Даже лишая его памяти, она оберегала каждое их общее мгновение: каждый толчок на качелях, каждый шарик теста для пиццы, каждый магнит на холодильнике. Ей хотелось свернуться клубком у него под боком, вдохнуть запах его зубной пасты с корицей и кедра от его свитера. Чтобы он нанес кондиционер на ее запутанные кудри, которые она унаследовала от него. Хотелось снова услышать его ужасную шутку — и смеяться до слез. Но вместо этого Гермиона подняла палочку и представила, что держит в руке скальпель. И приказала себе не дрожать.

***

К разочарованию соседок по спальне в Хогвартсе, Гермиона никогда не была аккуратной. Обычно все ее пространство было завалено грудами одежды в разной степени свежести: чистая вперемешку с грязной и надетой один раз. Стопки романов с загнутыми страничками, наполовину исписанные блокноты и рулоны пергамента. Пластинки и аудио-кассеты в перепутанных обложках и подкассетниках. Начатые средства для волос и почти пустые лосьоны. Нет, она не была грязнулей: здесь не воняло мусором, и фантики от конфет не валялись по углам, как в спальне мальчиков. Ей не хватало организованности. Разум Гермионы часто работал так быстро, что она отвлекалась на новую мысль, откладывая одну из своих вещей в сторону и тут же забывая о ее существовании, пока не спотыкалась об нее в темноте. Этот недостаток не был критическим. Но он был именно тем, чего от нее никто не ожидал. — Мерлин, Грейнджер, — прокомментировал Малфой, опираясь на дверной косяк ее комнаты. Он с отвращением наблюдал, как она бессистемно опустошала комод, полный шерстяных джемперов, и засовывала их в ее незаконно зачарованный чемодан (Гермиона освоила заклятие Незримого расширения, когда готовилась к С.О.В., и не так уж трудно было научиться делать его незаметным). — Я всегда думал, что ты крайне педантична. Все маглы так живут — с вещами, раскиданными как попало? Хотя Малфой казался сильно потрясенным всем происходящим, он, похоже, не смог полностью избавиться от своего фирменного чувства превосходства. У Гермионы мурашки побежали по спине от того, как он равнодушно изучал гостиную, цепляясь взглядом за телевизор, мебель из красного дерева и несколько произведений искусства из Японии, которые коллекционировал ее отец. Ее же комнату он осматривал как диковинку в экспозиции зоопарка. Гермиона ненавидела мысль о том, что ей пришлось впустить Малфоя в свой дом, позволить судить о выборе декора ее родителей и критиковать магловские технологии. Но что ей оставалось делать? — Ах, да, — выплюнула она, утрамбовывая свою библиотеку в чемодан. — Без магии все живут в полной антисанитарии. Ты, наверное, чувствуешь себя просто невероятно возвышенным — со своими замками и рабами. — Вообще-то да, — невозмутимо ответил он. Грейнджер замерла, прекратив укладывать книги, и злобно посмотрела в его сторону. — Знаешь, дело пойдет намного быстрее, если ты еще раз одолжишь мне свой чертов амулет. Или, боже упаси, поможешь. Малфой уставился на нее, как будто у неё из головы торчал рог взрывопотама. Он был настолько не к месту в ее детской комнате с обоями на тему сказок английской писательницы Беатрис Поттер и наволочками в подсолнухах. Напряженность между ними двумя выглядела бы забавной, если бы не обстоятельства. — Помочь тебе… собрать вещи? — слово “вещи” он произнес так, будто речь шла об экскрементах. — Палочка, Малфой. Воспользуйся ей, — закатила глаза Грейнджер. Он смерил ее взглядом, полным отвращения, и отлевитировал оставшееся в чемодан. Как бы она ни презирала себя за то, что нуждается в его помощи, Гермиона помнила, что нужно торопиться. Она и так потратила непозволительно много времени на заклинание, тщательно перебирая воспоминания родителей. Они отправились в путь не зная, что у них есть дочь, а дом оставили на попечение молодой риэлторши со светлыми волосами и изможденным лицом. По словам Малфоя, если он к закату не вернется, за ним придут проверяющие, а небо уже окрасилось в розовый, придавая облакам мягкий пастельный оттенок, который Гермиона в других обстоятельствах оценила бы. Взяв свой чемодан за ручку, она вывела Малфоя из дома и ни разу не обернулась. — Итак, — спросил он, как только они оказались на улице. Раздражение плохо перебивало дрожащую ноту неуверенности в его голосе. — Что теперь? Прикажешь мне сделать ещё что-нибудь? — Волдеморт проверит твои воспоминания, — мрачно ответила Гермиона, игнорируя его колкость. Малфой поморщился от звука этого имени. Учитывая, что у него есть метка, Грейнджер сочла это абсолютным лицемерием. — Он ничего не узнает. Тетя научила меня, как закрыть разум, — Малфой говорил так, будто вспомнил нечто особо неприятное. — Конечно, я не думаю, что она была бы в восторге от того, для чего я использую окклюменцию. Малфой владеет окклюменцией? Гермиона поглубже закопала эту любопытную деталь на подумать до того момента, когда ее жизнь будет не настолько полна риска. — Ты собираешься просто закрыться от него? — спросила она, выгнув бровь. — Тебе не кажется, что он решит, что это… ну не знаю… весьма подозрительно? — И что же ты предлагаешь делать, Грейнджер? Кинуть в тебя Круциатусом пару раз, чтобы Темный Лорд мог отпраздновать мое убийство? Бровь Гермионы снова взлетела вверх. Вид у Малфоя стал по-настоящему испуганным. — Как там говорится? — медленно спросила она. — В каждой лжи есть доля правды? — Ты совсем спятила? Да ладно, ты же не хочешь, чтобы я… — голос Малфоя затих. Он вытер рукавом мантии пот со лба. — Ты серьёзно думаешь, что я стану спокойно смотреть, как ты корчишься от боли под моей палочкой? После того как я рисковал своей шкурой, чтобы тебя спасти? Она знала, как безумно это звучит. Но если окклюменция — единственная защита Малфоя, Волдеморт не должен знать, что он ей владеет. Ментальные щиты превратят его — а теперь и её — в мишень. Ведь зачем кому-то вообще закрывать разум, если ему нечего скрывать? Малфой должен казаться открытой книгой, выдать немного правды. Не настоящей правды, разумеется. Но достаточно правдоподобную историю, чтобы убедить Волдеморта: его самый зеленый лейтенант — если уж не фанатик, преданный идее геноцида, — то хотя бы послушный солдат. — Малфой, — начала объяснять Гермиона настолько спокойно, насколько могла. — Я знаю, тебе страшно. Я знаю, ты не гриффиндорец. Но теперь твоя очередь проявить храбрость. Она медленно подошла к нему — он стоял, наполовину скрытый соседскими бегониями, — двигаясь спокойно и мягко, будто перед ней был не будущий Тёмный маг, а пугливая сова. Малфой прерывисто вздохнул и ущипнул себя за переносицу, как будто у него внезапно разболелась голова. — Ты рехнулась, — произнес он, покачав головой. — Совсем головой поехала. Предлагаешь пытать тебя, чтобы это выглядело как алиби? Ты вообще слышишь себя? — Я не боюсь боли, — упрямо заявила Гермиона. Если бы кто-то месяц назад сказал ей, что она будет просить Малфоя применить к ней Непростительное, она бы рассмеялась до слёз. — Я не стану тебя винить. — Говоришь как тот, кто никогда не испытывал на себе Круциатус, — пробурчал Малфой, потирая затылок, как будто пытаясь стереть фантомную боль. Уголок её губ дрогнул в сочувствии — и он тут же фыркнул, уловив этот взгляд: — Это что, жалость, Грейнджер? Спорим, тебе уже нетерпится меня подлатать. Тебе ведь в кайф такое, да? Спасительница великомученика Поттера. — Соберись. Тебе нужно предоставить Волдеморту убедительное доказательство. Уверена, для начала они проверят твою палочку, — продолжила Гермиона, не обращая внимания на его грубость и мрачное признание, что он испытал Круциатус на себе. К этому она вернется позже. — И тебе нужно создать воспоминание на случай, если он полезет тебе в голову. — А ты вообще знаешь, как работает окклюменция? — с насмешкой спросил он. — В прошлом году Снейп давал Гарри уроки, — парировала она. — У него достаточно опыта в том, как Волдеморт пытается пролезть в чужие мысли. Малфой недоверчиво уставился на нее. Она выдержала его взгляд с тем же упрямством. Он, должно быть, увидел в ее глазах неотвратимую решимость и, хоть и нехотя, но поднял на нее свою палочку. Последний луч дневного света тронул его светлые волосы, и они казались скорее золотыми, чем привычно платиновыми. Малфой поднял взгляд к небу, словно ждал, что оно вот-вот разверзнется и поглотит его. — Ну давай, — мягко сказала Гермиона. Она почти протянула руку, чтобы коснуться его руки с палочкой, но передумала. — Я не боюсь. — Тогда ты дура, — быстро отреагировал Малфой. Он поднял палочку и надломленным голосом прошептал заклятие. — Круцио. Гермиона ожидала, что закричит и что боль будет намного сильнее, чем от проклятия Долохова. Но всё, что вырвалось из палочки Малфоя — это резкий удар, как будто она сунула палец в розетку. Ощущение врезалось в грудь, кольнуло в шрам. Она прижала руку к ключице и надавила, пока боль не рассеялась. Малфой выглядел так, будто его сейчас стошнит. — Ты… и это все? «А ты не шутил, — Гермиона выдохнула. — У тебя и правда не получается». — О Боже, отвали, Грейнджер, — выплюнул он. — Только ты можешь высмеивать технику пыток сразу после того, как тебя пытались пытать. Хочешь, попробую еще раз? С энтузиазмом, так сказать? — он часто заморгал — в глазах вспыхнуло облегчение. — Тебе понадобятся доказательства, что ты их убил, — сообщила она ему. Он моргнул, и насмешка сошла с его лица. — Ты что, рехнулась? Хочешь, чтобы я и Аваду попробовал? — Нет, — сказала Гермиона. Девушка долго смотрела на дом, в котором выросла, чувствуя странную онемелость. Она уже разрушила его, когда стерла родителям память. Это всего лишь здание, напомнила она себе. Просто стены и дерево. — Я хочу, чтобы ты сжег мой дом.

***

Пламя только начало разгораться, когда соседи Грейнджеров подняли крик. Гермиона решила, что дополнительное звуковое сопровождение поджога придаст воспоминанию Малфоя дополнительный эффект. Они затаились в кустах напротив, наблюдая, как дом догорает дотла. — А что будет, когда никто не найдет тел? — спросил Малфой. Он рассеянно теребил амулет, пальцы дрожали. Задумавшись, Гермиона вдруг поняла: его трясет еще с момента встречи у пруда. Как будто это было в прошлой жизни. Интересно, что подумает Мелисса, когда увидит развалины дома. — Я трансфигурировала свои молочные зубы в кости, — призналась Грейнджер, выкладывая последний козырь. — Забери их с собой, если пожирателям нужны трофеи. Сомневаюсь, что Волдеморт будет проверять. В конце концов, они всего лишь маглы. Гермиона надеялась, что Моника и Венделл Уилкинс уже вышли из такси в аэропорту Хитроу, с радостью предвкушая белый песок и пенистый эспрессо. Надеялась, что они никогда не ощутят ту пустоту, которая сейчас разъедала ее изнутри. Что не будут ломать голову, откуда это чувство. Что никогда не узнают, что потеряли что-то очень важное. — Рабастан и Рудольфус появятся с минуты на минуту, — сказал Малфой, вырывая ее из горьких мечтаний. — Пора. Он закатал рукав, и на бледной коже его тонкого запястья проступила уродливая Темная Метка. Она бы в жизни не догадалась, что он играет в квиддич. У него были руки скорее пианиста, чем спортсмена. — Подожди, — сказала она и обхватила его предплечье, прижимая ладонь прямо к метке. Малфой зашипел от боли и дернулся, но она не отпустила. — Черт, она жжет… Ты что творишь? — Я не хотела сделать больно, — Гермиона слегка ослабила хватку. — Мне нужно сказать… — Не смей благодарить меня, Грейнджер, — лицо Малфоя вспыхнуло от ярости, но впервые злость, похоже, не была направлена на неё. — Повторяю, не смей благодарить меня за то, что я не убил твоих родителей. — Ты ведь мог и не приходить, — твердо сказала она. — Мог бы нанять кого-то. Попросить Лестрейнджей сделать это за тебя. Или Долохова. Или свою сумасшедшую тетку. — Темный Лорд убил бы меня, если бы я не держал палочку сам. И, как я сказал, у меня не было выбора. Всё это, — он махнул рукой между ними, — сделано исключительно ради самосохранения. — Возможно, — задумчиво ответила Гермиона. — Но твоим первым порывом было меня предупредить. Спрятать моих родителей. Которых ты, насколько я понимаю, считаешь едва ли не скотом. — Я не… то есть да, но все не так… — Просто, да? — с иронией спросила Грейнджер. Она отпустила его руку. Малфой слабо дёрнул ею и прижал к груди. — В следующий раз, когда тебе прикажут причинить кому-то боль, — сказала она, собрав все свое хладнокровие, отодвигая панику в сторону, — когда велят убить невинных людей. Людей, которые даже не понимают, за что. Которые и в твое существование-то не верят, не то что угрожают тебе… — она сделала паузу, — тогда, я хочу, чтобы ты вспомнил. Что это просто. Правда. Гермиона подняла палочку, но не отвела взгляда. Он смотрел на нее так, будто она читала молитву, которую Малфой давно позабыл. — Ты же понимаешь, что я не мученик, — прошептал он. — Не надо делать из меня такого. — Малфой, ты много кто. Но сегодня, ты точно не был трусом. — Грейнджер, я… Но Гермиона уже думала о вязаных свитерах, запахе тушеной баранины и серебристых следах от фейерверков в ночном небе. Она представила единственное место, которое когда-либо считала вторым домом. «Нора», — подумала она и крутанулась на месте. Последнее, что она видела, был Драко Малфой с диким, почти отчаянным выражением лица, прижимающий пальцы к метке.