«Минхо должен увидеть»

***

Я проснулась от мягкого, тёплого света, пробившегося сквозь приоткрытую штору. Лучи ложились на кровать широкими золотистыми полосами, мягко лаская кожу и делая утро почти нереальным. Впервые за очень долгое время я почувствовала, что выспалась. Ни тяжести в голове, ни липкой усталости, что обычно цепляется с самого пробуждения. Только тишина, мягкое тепло одеяла и ощущение, что всё в порядке. Первое, что я уловила, — это запах. Лёгкий, едва заметный, но такой, от которого внутри всё невольно сжимается и расправляется одновременно. Запах Минхо. Он был везде: в подушке, в простынях, в самом воздухе этой комнаты. Запах, от которого когда-то мне становилось больно, потому что он напоминал, что всё это — временно, и запах, который теперь я хотела удержать навсегда. Я медленно повернула голову — и увидела его. Он стоял у зеркала, в идеально выглаженной белой рубашке, чуть наклонившись вперёд, и возился с галстуком. Его движения были привычно точными, но я видела — он не спешит. Солнечный луч падал на его плечо, скользил по линии шеи, играя бликами в его волосах. Я поймала себя на том, что не могу отвести взгляд. Он всегда был красив…но в этот момент, утренний, тихий, — он был особенно мой. Минхо заметил меня в отражении и чуть приподнял бровь: — Почему так рано? Я улыбнулась, чувствуя, как губы сами тянутся в тёплую, сонную улыбку: — Хотела увидеть тебя до того, как ты уйдёшь. Он не обернулся, продолжая завязывать галстук: — Я не могу остаться с тобой, мне нужно идти. Я скажу аджуме, чтобы она пришла и побыла с тобой. Я осторожно скинула одеяло, ощущая, как прохладный воздух коснулся ног, и села на край кровати. — В этом нет необходимости, — покачала головой. — Я же не маленькая. Сама справлюсь. Он на секунду замер, чуть повернув голову. Его взгляд скользнул вниз, к моему округлому животу: — Посмотри на себя. И ты ещё будешь говорить, что сама справишься?! Я встала, мягко придерживая живот ладонью, и подошла к нему. Молча протянула руки к его шее, поправляя узел галстука, который он затянул чуть криво. — Я просто беременна, а не смертельно больна, — сказала тихо, почти шёпотом, глядя на линию его ключицы. — Всё будет хорошо. Если что, я сразу же позвоню тебе. Надеюсь… — подняла глаза, встретившись с его тёмным, внимательным взглядом, — на этот раз ты не будешь игнорировать мои звонки. Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, и, будто взвесив что-то, серьёзно сказал: — Я буду звонить каждый час. Только попробуй не взять трубку. И ещё…из дому ни на шаг. Никто не должен узнать, что ты вернулась. Поняла? Я чуть нахмурилась, стараясь не отводить взгляда: — Не будь таким серьёзным. Я всё прекрасно знаю. Короткая, едва ощутимая пауза. И он внезапно притянул меня к себе, аккуратно, почти бережно, чтобы не сдавить живот. Одна рука легла на мою спину, а ладонь второй — на живот, тёплая и надёжная. — Береги себя…и, — он чуть улыбнулся, — этого засранца. Я постараюсь вернуться как можно раньше. В груди что-то дрогнуло. Когда-то, ещё не так давно, я боялась этого ребёнка. Он казался мне ошибкой, лишним звеном в цепи событий, которые я хотела забыть. А теперь…я ловила каждое прикосновение Минхо к моему животу, каждое его слово о нём. И внутри всё кричало от счастья — от того, что он заботится. Что он здесь. Что он — мой. — Ты тоже будь осторожен, — прошептала я, прижавшись головой к его плечу, обнимая живот обеими руками. — Мы будем ждать тебя. Минхо чуть отстранился, посмотрел прямо в глаза, и я почувствовала, как в этом взгляде есть что-то большее, чем слова. Он поцеловал меня — коротко, но так, что сердце пропустило удар. — Пока, — тихо сказал он и вышел. Я осталась одна. Тишина наполнила комнату, но в этот раз она не была холодной. Я стояла у окна, наблюдая, как его машина выезжает за ворота. Он постепенно скрылся из виду, и только запах, его запах, всё ещё держался в комнате, словно он оставил часть себя здесь. «Опасность всё ещё рядом. Она никуда не делась. Я знаю, что этот мир может в любой момент рухнуть, как карточный домик. Но впервые за долгое время мне всё равно. Потому что я люблю. Потому что меня любят. И потому что внутри меня — жизнь, которая раньше казалась случайностью, а теперь стала моим чудом. Я хочу видеть, как он растёт. Я хочу, чтобы он родился, чтобы у него были его глаза, его улыбка…и, может быть, даже его упрямство. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня…сегодня я счастлива.»

***

Я машинально перебираю корешки книг на полке, хотя глаза давно уже не различают букв. Пальцы скользят по гладким и шероховатым обложкам, но всё это делается просто для того, чтобы занять руки. Внутри меня — пустота, тихое ожидание. Каждая минута без Минхо кажется растянутой, вязкой, как густой мёд. Телефон оживает в руке, и сердце на мгновение словно подпрыгивает. Минхо. Конечно, он. Я ждала этого момента. — Всё хорошо? — его голос мягкий, но в нём слышится напряжённая нота, будто он заранее готов к плохим новостям. — Теперь да, — улыбаюсь я, хотя он этого не видит. — Теперь? — лёгкое удивление в его голосе, и я почти вижу, как он приподнимает бровь. — Услышала твой голос — теперь всё прекрасно. — Не пугай меня так, — тихий смешок, но я чувствую, что это смех сквозь усталость. — Я уж подумал… — Всё в порядке. Что со мной могло случиться? Прошёл всего час. — Час или пять минут — разницы нет. Даже за считанные секунды может случиться что-то… — он осекается, потом мягко, но настойчиво: — Тебе точно не нужна аджума? — Мне нужен ты, — отвечаю слишком быстро. — Поэтому я просто буду ждать. Пауза. Я слышу его дыхание. — Понял. Сейчас я еду на встречу. Позвоню, как только закончу. Окей? — Конечно. Щелчок соединения. И тишина. Я кладу телефон на стол, но руки всё ещё помнят тепло пластика, через который до меня доходил его голос. Сердце гулко стучит, словно просит продолжения, но я пытаюсь вернуться к книгам, и не зацикливаться на тоске. Гуляя по нижней полке, взгляд цепляется за что-то неприметное между томами. Картонная коробка, спрятанная глубоко, почти на задней стенке стеллажа. Я вытаскиваю её — без сомнений. Крышка скрипит, когда я её приподнимаю, будто таит под собой что-то очень ценное. Внутри — письма в знакомых конвертах. Мои письма. И аккуратно сложенные снимки УЗИ. Каждый — как замороженный момент моей беременности. Каждое фото — напоминание о том, что я тогда была одна…или мне так казалось. Я провожу пальцем по полупрозрачной плёнке, на которой угадывается крошечная фигурка ребёнка. Это тот самый малыш, который сейчас толкается внутри меня. Горло сжимает, и я отвожу взгляд, боясь, что слёзы потекут сами. Значит…он всё это время был рядом. Молча. Глубокий вдох и выдох. Я не должна плакать в такой момент. Я должна улыбаться. И я улыбаюсь, но только сквозь слёзы — слёзы счастья, которое обрела пройдя боль и ненависть. Резкий звонок домофона вырывает меня из этого тихого шока. Я на мгновение застыла, а внутри что-то сжалось. Кто это? Неужели Минхо всё равно прислал домработницу?! Откладываю коробочку на журнальный столик и направляюсь в коридор, где не сразу, но нажимаю кнопку. — Вам доставка, — глухой мужской голос. — Я ничего не заказывала, — заикнулась я в ответ. — Оставлю у двери. Всего хорошего. Экран гаснет. Через секунду я уже приоткрываю дверь. Коридор пуст, только конверт лежит на полу. Тяжёлый. И…холодный. По коже мурашки. В голове воспоминания о тех фотографиях с угрозами, которые были присланы в подобном конверте. На секунду я задумалась, стоит ли мне брать его, но что-то меня переубедило и я взяла его в руки. Закрываю дверь. Сердце бьётся громче, чем шаги курьера, ушедшего прочь. Мне не нравится, как он весит. Как будто внутри что-то…не просто бумага. Я медленно вскрываю край, вытаскиваю содержимое. И всё внутри меня замирает. Два портрета. Один — моего отца, другой — Минхо. На обоих чёрные похоронные ленты. И ещё…наручные часы. Часы Минхо. Я точно помню, как он сегодня утром поправил их на запястье перед тем, как уйти. Теперь они липкие...от крови. Красный блеск на металле обжигает взгляд. Пальцы предательски дрожат, я едва не роняю находку. И в этот момент замечаю маленький сложенный листок. «С возвращением, Лора. Прими подарок». Слова режут сильнее ножа. Я ощущаю, как холод расползается от затылка по всему телу. Сердце колотится так, что кажется — вырвется из груди. Пальцы белеют, сжимая бумагу, и вдруг я понимаю — дышу слишком быстро. — Нет…нет… — шепчу я, но голос звучит чужим. Я хватаю телефон и начинаю набирать Минхо. Гудков нет. Телефон выключен. Всё внутри падает куда-то в тёмную бездну. Я тут же набираю секретаря Юна. Он отвечает почти сразу: — Госпожа? Давно не звонили… — Где Минхо? Он с тобой? — мой голос срывается на крик. — Нет, он давно уехал на встречу…— Юн немного растерян. — А что случилось? Я не успеваю ответить. Телефон с шумом падает на ковёр. И в ту же секунду резкая боль пронзает живот. Я вздрагиваю, воздух вырывается из лёгких. Первая схватка. Ещё рано. Слишком рано. — Нет…только не сейчас… — шепчу, пытаясь устоять держась за стену, но ноги подгибаются. Боль возвращается волной — сильнее, глубже. Я чувствую, как по ногам стекает тёплая жидкость. Вода. Слёзы подступают к глазам, не от боли, а от паники. Сердце стучит в ушах. Я падаю на колени, пытаясь дотянуться до телефона, но пальцы цепляются за ковёр, скользят, не слушаются. — Чёрт...— рычу сквозь сцепленные зубы, впиваясь пальцами в живот. И вдруг пик-пик-пик — кто-то вводит код на двери. Я цепляюсь за эту надежду. Едва схватив воздух между схватками, пытаюсь ползти к двери, будто к спасению. — Минхо… — выдыхаю, почти веря, что это он. Дверь открывается. Но на пороге — госпожа Ли с багажом в руках. Её глаза расширяются, стоит ей увидеть меня на полу в луже воды. — Лора! — она бросает сумки, падает рядом со мной на колени. — Что происходит? О, Господи...— она на секунду замирает, словно осознала серьёзность ситуации. А дальше... Я вижу, как она быстро набирает номер скорой, слышу её дрожащий голос. Она обхватывает меня за плечи, но руки её холодные от ужаса. Она ничего не замечает — ни портретов, ни часов, ни кровавых пятен на полу. Всё её внимание — на мне. И тут я понимаю: мы обе боимся одного и того же…       Сирена резала шумный город, как острый нож. Меня трясло на носилках, и каждую кочку я чувствовала позвоночником — будто меня разбирали на части. Лицо госпожи Ли мелькало надо мной пятном тёплого света и слёз; её пальцы вцепились в мою ладонь так же крепко, как я — в простыню. — Дыши, Лора, — повторяла она, и я пыталась, но воздух цеплялся за горло, превращался в рваные глотки. В приёмном отделении меня переложили на другую каталку — холодный металл, яркие лампы, запах антисептика, озона, пластика. Надо мной — чужие лица в масках, быстрые, слаженные. Чьи-то руки разрезали одежду, на кожу легли липкие круги датчиков. Сердце ребёнка зашуршало в динамике: «тук-тук-тук» — дробно, быстро. Я за него вцепилась, как за якорь. — Открытие восемь, — чей-то голос твёрдый, спокойный. — Капельницу — быстро. Кислород. — Дышите глубже, не задерживайте, — другой голос, ближе, у самого уха. — Хорошо. Ещё. Маска закрыла половину лица, пахло резиной и чем-то свежим, аптечным. В вену вошла игла — жжение, и по руке побежал ледяной поток. Живот сжало новой волной, такой высокой, что из меня вырвался звук — низкий, беспомощный. Вокруг стало меньше деталей: только свет, ритм монитора и чья-то ладонь, что ненадолго легла мне на плечо. — Не тужьтесь пока, Лора, — говорили мне. — Сейчас рано. Слушайте счёт…вдох…выдох…так. Схватки накатывали, как прилив. Между ними — секунды тишины, в которых я пыталась собрать себя по кускам: вдох — чтоб не утонуть; выдох — чтобы не закричать. Пот стекал по вискам, липкая прядь прилипла к щеке. Я слышала, как госпожа Ли снаружи спорит с кем-то — она хотела внутрь, но её не пустили. Я хотела крикнуть, что боюсь, что мне нужен Минхо, но язык казался тяжёлым. — Полное, — сказал кто-то. — Лора, сейчас будете слушать меня. На счёт три — тужимся. Готовы? Я кивнула, не уверена, видит ли кто-то этот кивок. Мир сузился до одного-единственного «сейчас». — Раз…два…три! Я упёрлась стопами в подставки, руками — в края кушетки, и тьма с белым светом смешались в одну линию. Огонь обжёг низ живота. Дыхание сорвалось. Я тужилась, пока не потемнело в глазах. — Хорошо. Ещё. Не кричим — силу вниз. Так. Умница. Ещё чуть-чуть. Слёзы выступили сами — не от жалости, от концентрации. В этот момент я была только телом, проводником для него, для нашего мальчика, для маленького сердца, что билось рядом с моим. Волна отступила, и мир вернулся на мгновение — лампа, шуршание халатов, тихий писк аппарата, чей-то низкий «держим, держим». — Ещё раз, Лора. Последний. Считаю. Я сжала зубы. — Раз…два…три! Жгучее — как разрыв. И вдруг — пустота. Не провал, а странная лёгкость, будто из меня вынули тяжёлую звезду. И тишина. Слишком длинная, слишком ровная, чтобы быть нормальной. — Где… — я попыталась поднять голову, но руки прижали меня к простыне. В воздухе коротко щёлкнул металл, кто-то сказал: «пуповину», «педиатр сюда». Я услышала тихий, тонкий звук — не плач, а писк — как у птенца, щекой чувствовала, как уходит тепло. — Где мой ребёнок? — голос сорвался в хриплый шёпот. — Дайте мне его…пожалуйста…Минхо…он должен увидеть нашего сына… — Вы обязательно увидите ребёнка позже, — врач наклонилась, в её глазах были усталость и мягкость. — Не волнуйтесь. Успокойтесь. Ребёнок недоношенный, поэтому его нужно забрать под наблюдение. Я поймала только отдельные слова: «недоношенный», «дыхание», «инкубатор», «кислород». Каждое — как лёд. Я тянула к ним руки, к этим словам, к тем, кто держал моего малыша, но пальцы схватили воздух. — Где мой ребёнок? Дайте мне его…Минхо… — повторяла я, будто это заклинание могло удержать их здесь. — Госпожа, возьмите себя в руки, — чьи-то ладони прижали моё плечо. — Госпожа…только не теряйте сознание. Посмотрите на меня. На меня, хорошо? Дышите. Я пыталась сфокусироваться на глазах под шапочкой, на женских бровях, сведённых от заботы, но белые халаты начали сливаться в одно светящееся пятно. В уши забрался гул, как от далёкого моря, и каждое «пик» монитора будто отдалялось. Живот ныл глухо, внизу тянуло, но боль уже не была главной — главной была пустота на груди: там, где должен был быть он. — Пожалуйста…хотя бы на секунду… — я не была уверена, что произнесла это вслух. — Мы принесём его, как только это станет возможно, — уверенный голос, ближе. — Сейчас важно, чтобы вы дышали и оставались с нами. Хорошо? Вот так. Умница. Меня осторожно переложили, сменили простыню; прохладная влага коснулась кожи. Кто-то убрал маску, кто-то снова надвинул. — Ещё немного, — шептали над ухом. — Дышим ровно. Я вцепилась в это «ещё немного», как в верёвку. Но силы уходили — уносились туда же, куда увезли моего малыша: в яркий коридор, где двери хлопают пружинами, и каждый шаг — спешка. Я видела лишь спины, голубые шапочки, мелькание рук над маленьким телом — или мне это только казалось? — Где мой ребёнок… — словно пластинка зацепилась на одном месте. — Минхо…он должен… — Госпожа, с вами всё будет хорошо. Ребёнок под наблюдением. Не волнуйтесь. Успокойтесь. Слова раскалывались на слоги и тонули в шуме. У меня дрожали колени; пальцы, кажется, онемели. В груди что-то сжалось, и мир будто присел на корточки рядом, шепча: «Закрой глаза». — Нет…нельзя… — я хотела удержаться, но веки стали свинцовыми. Белые пятна превратились в мягкое молоко света, звуки — в далёкий гул. На самом краю я услышала знакомый шёпот — свой или чужой: «Держись». И ещё — тихий, совсем слабый писк, как знак из другого берега. Я попыталась дотянуться до него — и провалилась в темноту, где не было ни боли, ни страха, только одно желание — успеть вернуться туда, где он. Где нас двое. И где Минхо увидит нашего сына...