«Я потеряю всё…но не их»

***

Я открываю глаза медленно — будто сквозь воду. Потребовалось несколько секунд, чтобы туман перед глазами рассеялся и белый потолок приобрёл форму. Свет здесь слишком ровный, слишком стерильный, без тёплых теней, которые падают утром через занавески в нашей спальне. Я пытаюсь вдохнуть глубже — воздух пахнет антисептиком и пластиком, от него немного першит в горле. «Где…я?..» Память резко вспыхивает: крик, свет, боль, мои пальцы, сжимающие простыню, и собственный сорванный голос: «Где мой ребёнок?!». Меня словно ударяет током. Я реагирую инстинктивно — ладонь автоматически ложится на живот. Пусто. Мой живот…он всё ещё есть, но в нём уже никого нет. В груди что-то болезненно дрогнуло, будто провалились сразу все органы. Я резко приподнимаюсь — но острая боль пронзает низ живота, и тело оседает обратно на подушку, как тряпичная кукла. Во рту горько, в виске тяжёлая, горячая пульсация. Я медленно поворачиваю голову. Палата. Большая. У слишком белых стен нет ни одной фотографии, ни одного знакомого предмета. Рядом — катетер, стойка с капельницей, закрытые шторы, длинный провод от датчиков. Столик. Он пуст. Ни моей сумки, ни телефона. — Минхо?.. — звучит едва слышно. Сухо. Как шуршание бумаги. Снова тишина. Я пробую сесть ещё раз, медленно. Ноги опускаются на пол — холодный, немного шероховатый. Всё тело словно тяжёлое, будто я в него ещё до конца не вернулась. Пульс бешено бьётся в ушах. — Минхо… — уже чуть громче, с надрывом — снова ни одного шага за дверью. Никто не реагирует. Спустя несколько долгих секунд дверь, наконец, приоткрывается. Медсестра — молодая, волосы уложены в аккуратный пучок под синим чепчиком, глаза ровные, профессионально-нейтральные. — Доброе утро, госпожа, — спокойно, почти механически. — Вы проснулись вовремя. Сейчас мы проверим показатели. — Где он? — я не сдерживаюсь. — Где мой ребёнок? Медсестра не смотрит мне в глаза. Она вешает на палец датчик сатурации, проверяет давление и только потом говорит: — Ваш сын в отделении интенсивной терапии. Его состояние…стабильное. — Я хочу его увидеть. Немедленно. И…мой муж должен быть здесь. Минхо…он…он был со мной?… — По поводу вашего мужа мне ничего не сообщали, — голос мягкий, но отдалённый. — Осмотр проводится через врача. Сейчас вам нужно восстановиться. Она делает запись в карту, холодно вешает её на край кровати — и выходит, даже не дожидаясь моего ответа. Дверь за ней закрывается тихо — слишком тихо, как будто кто-то вырезал наружный мир. Я вдыхаю, выдыхаю, пытаясь заставить сердце замедлиться. Пальцы нервно сжимают край одеяла — и я только сейчас замечаю, что мои руки дрожат. «Почему она ничего не сказала про Минхо? Почему госпожи Ли нет рядом? Почему…так тихо?» Я медленно обвожу взглядом комнату и вдруг понимаю: здесь нет ничего моего. Ни телефона, ни документов, ни даже следа от того, что на мне была одежда — вся она исчезла. Меня будто стерли — оставили только тело, перевязанное после родов, в больничной рубашке, и эту кровать. Я делаю попытку встать — осторожную, по сантиметру. Колени подгибаются, но я всё-таки удерживаюсь, опираясь на тумбочку. Голова кружится, но я силой заставляю себя шагнуть к двери. Мне нужно хотя бы проверить коридор. Нужно убедиться, что я не одна. Что мир ещё существует. Я открываю дверь на пару сантиметров и заглядываю наружу. Белый коридор. Несколько человек проходят мимо — врач в очках, санитар с каталкой, женщина в форме несёт папку с документами. Все проходят, ни один не поднимает глаза. Как будто меня там нет. Как будто я — просто фон. На секунду мне кажется, что я слышу фамилию «Ли». Я напрягаю слух…но разговор обрывается, будто нарочно. Холод медленно ползёт по позвоночнику, ещё не боль — но уже что-то тянущее, липкое. «Что происходит? Почему такое ощущение, будто меня отделили от всего…от всех?» Я обхватываю себя руками. И впервые за долгое время мне по-настоящему страшно. Не за себя. А за них. За него. И за маленькую жизнь, которую мы только начали. Я медленно закрываю дверь и возвращаюсь к кровати. Тело откликается тупой болью, но боль — не главное. Главное — странная, липкая тишина, которая будто прилипла к коже. Я присаживаюсь на край матраса и прижимаю ладонь к животу. Сначала — просто чтобы почувствовать, что внутри всё спокойно. А потом — потому что боюсь, что иначе распадусь на части. Конверт. Эти картины всплывают сами — будто кто-то разворачивает их у меня перед глазами. Портрет отца. Портрет Минхо — перевязанный похоронной лентой. И…часы. Его часы. Липкие, тяжёлые, красные от крови. Я сглатываю и осторожно закрываю глаза — только на секунду — и сразу же открываю, потому что от этого становится ещё хуже. Я знаю, что это не просто чья-то шутка. Я знаю, что что-то случилось. Настоящее. Он обещал звонить каждый час. А теперь телефон выключен. Он исчез. И ещё…госпожа Ли. Она ехала вместе со мной…а её нет. Ни её пальто, ни бумажной чашки с кофе, как след от её пребывания здесь. Как будто её даже и не было. Дверь приоткрывается — я вскидываю взгляд, сердце подпрыгивает… Но это снова только медсестра. Она тихо оставляет поднос с бульоном, не поднимая глаз, и так же тихо выходит. Я даже не успеваю спросить. Может, она специально не даёт мне возможности заговорить. Я долго смотрю на закрытую дверь, и каждый миллиметр этой белой поверхности начинает казаться мне угрозой. Я наклоняюсь вперёд, трону рукой живот — он слегка дёргается, будто откликается. Я выдыхаю дрожащим ртом: — Тихо…малыш…я с тобой. Я найду папу. Обещаю… Но внутри — пустота. И самое страшное в том, что впервые за всё это время я чувствую: я действительно осталась одна.

***

Время словно остановилось. Словно весь мир вокруг решил тоже исчезнуть. Моё тело не слушается меня. Внутри жжёт. Я хотела собрать себя, словно по частям и хоть что-то сделать, но все попытки вели меня в тупик. Сердце снова начало биться громче, когда дверь тихо приоткрылась. Я подняла голову в надежде — и едва не разрыдалась от облегчения. — Секретарь Юн… Он вошёл как всегда — сдержанно, привычно, вроде бы даже тепло. В руках — папка и кружка тёплой воды. — Госпожа… — голос мягкий, усталый, почти заботливый. — Как вы себя чувствуете? Вы так сильно напугали… Я почти захлебнулась воздухом. — Минхо…где он? — выдохнула я, сразу потеряв контроль. — Пожалуйста, скажите, что он в порядке. Он звонил вам? Он жив? Юн поставил кружку на тумбочку, всё так же ровно, аккуратно — как будто ничего не случилось. Слегка наклонился, поправляя подушку у меня за спиной: — Осторожно, не напрягайтесь, госпожа. Вам ещё нельзя волноваться… — Где он?! — я почти закричала. — Скажите мне, что с Минхо всё хорошо! Он медленно выпрямился. И всё ещё с этим спокойным, даже мягким выражением лица произнёс: — Зачем вам тот, кто уже мёртв? В первую секунду я подумала, что ослышалась. Это не могло прозвучать. Просто не могло. — Ч…что? — прошептала я, не чувствуя губ. Юн посмотрел на меня прямо, уверенно, будто это был любой другой рабочий разговор. — Господин Ли Минхо погиб, госпожа, — сказал он ровно. — Не стоит тратить силы — ни ваши, ни ребёнка. Меня будто ударили в грудь. Мир качнулся. Горло сомкнулось так, что я не смогла вдохнуть. Я почти не дышала, когда прошептала: — Ты…врёшь… Он не стал спорить. Как будто это было очевидно. Просто тихо продолжил: — Знаете, ваш отец многому меня научил. Я служил ему, как никому другому. И очень хотел быть верным и вам. Пока…вы не выбрали другой путь. Вы предпочли этого монстра. В этот момент дверь уверенно открылась. Я резко повернула голову. В дверях стояла она — моя мачеха. В дорогом пальто, в идеальной укладке, с тем самым взглядом — холодным, ядовито-спокойным. Она вошла, не торопясь, как будто это её собственная палата: — Господин Юн выбрал правильную сторону, в отличие от тебя, Лора. Я замерла. — Секретарь Юн…что это значит?.. — голос дрогнул, будто не слушался. — Почему вы…? Эта женщина… Неужели…всё это время…это вы?.. Он даже не опустил глаза. — Всё верно, госпожа, — произнёс спокойно. — Вы сделали ошибку… — Давай к делу, — перебила мачеха, с ленивой усмешкой оглядывая палату. — Слушай внимательно, Лора. Если хочешь, чтобы твой отпрыск выжил…и чтобы то чудовище, — она презрительно выдохнула это слово, — вернулся к тебе живым, ты просто переписываешь корпорацию на меня. И живёшь себе дальше в своём “счастливом семейном гнёздышке”. Я буквально окаменела. Казалось, даже сердце перестало биться. А потом…боль. Такая, как будто кто-то сунул руки прямо в грудную клетку и начал медленно, с наслаждением сжимать. — Как…вы…могли… — я едва держалась, слова хрипели и рвались. Мачеха лишь слегка склонила голову, как учитель, смотрящий на глупого ученика: — Я ведь предупреждала тебя, что заберу то, что мне принадлежит. А ты — просто помеха, Лора. — Вы не… — я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Хотите компанию? Хорошо. Я отдам вам всё, что у меня есть. Но только после того, как Минхо и мой ребёнок будут рядом. Целы. И. Невредимы. Я не подпишу ни одного документа, пока… — Ты не в том положении, чтобы ставить условия, — холодно обрезала она, приближаясь, будто хищница. — У тебя есть два варианта: спасти их…или дать им умереть. Всё очень просто. Юн сделал шаг назад, поправляя манжет, будто в этом не было ничего необычного. Его голос был почти вежливым — как всегда, когда он докладывал мне по документам: — Я подготовлю все бумаги и вернусь завтра, госпожа…Ли, — он намеренно выделил мою новую фамилию, как будто это уже не принадлежит мне. — Надеюсь, вы примете правильное решение. Они повернулись и, не торопясь, вышли, будто знали — я даже не встану. Дверь закрылась тихо, почти ласково. Я осталась сидеть в полной тишине. Только гул в ушах. Секретарь Юн… …мой отец… Минхо… …ребёнок… Я впервые за долгое время не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Казалось, мир просто вытащили из-под ног. И я падаю. Медленно, но неотвратимо. Только одна мысль билась в голове, как пульс: «Я не позволю им. Я не позволю.» Дверь за ними ещё тихо дрожала, когда я медленно заставила себя подняться. Всё внутри горело — низ живота тянуло, будто кто-то впивается изнутри раскалёнными пальцами, голова пульсировала, а горло сжалось так сильно, что каждый вдох давался с хрипом. Но я не могла сидеть. «Ему больно…он один…и если они заберут его тоже…» Я прижала ладонь к животу — не туда, где раньше был малыш, а чуть ниже…как будто тянулась к тому месту, где он теперь живёт отдельно от меня. — Я должна его увидеть… — выдохнула одними губами. — Должна… Пошатнулась, но всё-таки поднялась. Каждый шаг отдавался отдачей в спине и во всём теле, но я шла. Прямо в дверь, прямо в пустой коридор, босыми ногами по холодному полу, будто одержимая только одной мыслью: моему сыну нужна я. Коридор вытянулся передо мной как длинный немой тоннель — белый, без окон, с отражением ламп на полу. Я шагала почти на автопилоте, каждой клеточкой чувствуя: если остановлюсь сейчас — больше не встану. — Госпожа! — чей-то голос сбоку. Медсестра — та самая, дежурная. Она выскочила из сестринской, недоверчиво глядя на меня. — Вам нельзя! Вы ещё слишком слабы, вам нужно лежать! — Отведите меня к ребёнку, — голос почему-то сорвался на низкий, сжатый от слёз. — Пожалуйста…пожалуйста…я должна его увидеть… Я должна знать, что он жив. Медсестра попыталась взять меня за локоть, но я резко выдернула руку, отступив назад, как зверёк в ловушке. — Или я дойду сама…или вы проведёте меня, — прошептала я, едва переводя дыхание. Она молчала пару секунд — а потом, кажется, просто сдалась. — Хорошо… — тихо сказала она и мягко взяла меня под локоть. — Но вам нужно надеть одноразовую шапочку и халат. Здесь строгий режим, особенно для младенцев с недовесом. Я кивнула — словно ребёнок — и позволила ей провести меня по коридору. По пути она молча подала мне тоненький голубой халат и шапочку. Я дрожащими пальцами натянула их на себя. Каждое движение давалось с трудом, но во мне уже не осталось сомнений. Перед двойными стеклянными дверями медсестра остановилась, ввела код и слегка подтолкнула меня вперёд: — Он второй справа…с голубым браслетом. Я сделала шаг…и всё вокруг будто смолкло. Вдоль стены стояли прозрачные инкубаторы — внутри крошечные тела, мягкий белый свет, приглушённый писк аппаратов, тонкие трубочки, прикреплённые к крошечным ручкам. И среди них — мой. Мой мальчик. Такой маленький…слишком маленький. Тонкие ручки, прозрачная кожа с голубым оттенком, крошечные пальчики, сжимающиеся время от времени. Он дышал неровно, через маску, и животик поднимался так медленно, что на секунду я подумала, что он остановился. Я прижала ладони к стеклу инкубатора, как будто могла согреть его, передать тепло через стекло. Горло мгновенно перехватило. — Малыш… — сорвалось тихо, почти беззвучно, и слёзы сами покатились по щекам, падали на ушитый ворот халата. — Родной…прости…прости, что тебе пришлось прийти в этот мир так рано… Он чуть шевельнулся — совсем слегка, как будто услышал, и в груди у меня что-то оборвалось. — Я не дам тебя в обиду, слышишь? — шептала я, почти касаясь лбом стекла. — Я найду твоего отца. Я спасу вас обоих…только держись. Пожалуйста…держись… Мама защитит тебя. Обещаю. И в этот момент внутри, сквозь боль, сквозь ужас и отчаяние, впервые с самого начала всего этого ада, вспыхнуло что-то другое. Тихое, горячее…как маленький огонёк. «Я не сломаюсь. Не позволю.» Пусть весь мир обрушится — я всё равно доберусь до него. До них обоих.              Я ещё долго стою у стекла, будто пытаюсь дышать вместо него, когда медсестра осторожно касается моего плеча. — Госпожа…вы уже очень долго здесь. Вам нужно вернуться в палату. Пожалуйста. Я медленно качаю головой. Губы дрожат, и вместе с дрожью из меня вырывается: — Я не уйду. Вы…вы не понимаете. Они хотят забрать и его тоже. Медсестра замирает. — Госпожа…никто не хочет… — Они уже забрали отца моего ребёнка! — рвётся из груди. Мне всё равно, кто и что слышит — голос хриплый, сорванный. — И теперь заберут его. Вы не понимаете?! Моего сына хотят убить! Медсестра делает шаг назад — испуганный взгляд, быстрый жест кому-то за дверью. Я прижимаюсь ближе к инкубатору, будто своим телом могу закрыть его от всего мира. — Не подходите! Я не уйду! Я не оставлю его! — голос почти срывается в плач. Слёзы уже текут без остановки, но я их даже не вытираю — руки плотно лежат на стекле. Сразу появляется ещё один медицинский работник. Потом второй. — Госпожа, пожалуйста. Вы навредите себе и ребёнку. Вернитесь в палату… — Нет! — в груди всё сжимается от ужаса. — Не трогайте меня! Не трогайте моего сына! Санитары берут меня под локти. Я пытаюсь вырваться, но тело ещё слабое, и каждое движение отдаётся вспышками боли. — Отпустите! Вы не имеете права! Я должна быть рядом! Он один! Вы слышите?! Один! Краем глаза вижу, как один из них делает быстрый жест, и холод металла касается запястья — браслет-катетер. Что-то холодное, резкое входит в вену. Всё внутри начинает тяжело вибрировать, будто размывается. — Нет… — выдыхаю я. — Не смейте…не смейте…пожалуйста… Инкубатор исчезает в размытой дымке. Свет расплывается, белые стены превращаются в бесконечный коридор. Я слышу свой собственный хриплый шёпот — не слова, а просто звук — как будто ещё пытаюсь удержать реальность. «Не забирайте его…пусть живёт…я его спасу…» Последнее, что вижу, — маленькое тело под кислородной маской. И тонкий, едва заметный толчок в его крошечной груди. Потом — темнота...