Часть 1

      Кровавый эшафот посреди площади собрал тысячи людей. Толпа давила, толкалась, ругалась — но брань была лишь малой частью её грубости.       Дикий смрад разносился по всей округе: тухлятина, перепачканные рабочие в рубахах, пропитанных невыводимым потом, грязью и липкими субстанциями неизвестного происхождения.       Едва почуяв эту вонь, молодые дамы падали в обморок. Но они продолжали приходить — зажимали носы, прикусывали губы до крови, лишь бы ощутить эти мгновения. Они жаждали стать свидетелями справедливости.       Детский крик разнёсся по округе, когда один из сорванцов попал камнем в «чучело» на столбе, и оно шевельнулось. Кровавые подтёки, гниющие раны — и лишь жуткий хрип сверху напоминал, что они всё ещё дышат. Живые трупы молили о скорой смерти. Заслужены ли эти страдания? Никому не было дела.       Иссохшие от вечного голода и слёз лица не выражали ничего, кроме жажды мести. Смерть знати — вот что радовало немощных людей, полных выжигающей ненависти. Им хотелось видеть страдания тех, кто обрёк их на боль хуже физической.       Безрукие, безногие солдаты, прошедшие мясорубку войны, стояли молча. Скупые слёзы катились из их глаз — не от потери конечностей, а от потери любимых и близких, от мыслей об умерших товарищах. О тех, кто испускал последний вздох у них на руках. О соратниках, что закрывали их собой от острых мечей.       Никто не мог привыкнуть хоронить своих детей, закапывать трупы мужей и братьев, находить растерзанные тела дочерей, сестёр и матерей на пути войны. Кровопролитие давно исчерпало все силы — и физические, и моральные.       С каменной лоджии мужчина в чёрной мантии смотрел на площадь. Капюшон скрывал лицо, искажённое глубокими шрамами — память о них жгла, но хуже были ночи, когда в горячечном бреду возвращалось то страшное событие. Тогда, молодой и невинный, он познал жестокость мира.       Балкон возвышал его над теснившимися бедняками, но сердце было с ними — столько боли принесли эти годы. Дикое место, удушающее горе, жестокая кара… Сюда будущий монарх Орочимару заставил явиться Саске.       Но не было в Учихе того неистового желания глядеть на очередные отчаянные мольбы о помиловании, его душу терзало ожидание встречи с бывшей императрицей. Как он скажет ей, что её единственная кровинка, её принцесса и любимейшая дочь ныне покойна. Мужчину тошнило от воспоминаний той ночи, когда он пытался вывезти девочку. Маленькая и яркая девчушка, что за свою жизнь не увидела ничего светлого. Шершавые руки задрожали, челюсти свело судорогой, едва сдерживая вопль отчаяния.       — Саске, смотри же! — дядя впился пальцами в плечо племянника, своего верного соратника. — Запомни этот день! Сегодня рождается новая эра! — Его лицо сияло торжеством — улыбка казалась кощунственной на фоне творившегося внизу.       Сердце Учихи пропустило несколько ударов, когда он увидел седые волосы выводимой на эшафот женщины — кое-где они были кроваво-красными от запёкшейся крови. Когда-то любимая всеми императрица: мудрая, добрая, делавшая всё ради своего народа. А теперь этот же народ швырял в неё камни, пока её вели к палачу.       Ему обещали. Обещали спасти её. Но вместо этого — ведут к палачу.       Саске резко шагнул к парапету, раскрывая рот для крика.       — Молчать! Сегодня свершается правосудие, — дядя вцепился в племянника, зажав ему рот. Безумный огонёк плясал в его глазах — он наслаждался зрелищем.       Саске рванулся, пытаясь освободиться, но хватка оказалась железной. Человек, которому он когда-то доверял, держал его крепко.       Тело Сакуры едва держалось, но глаза нашли его. Прожигали. Сжимали сердце ужасом, виной, предательством.       Учиха отвёл взгляд от белой кожи, залитой кровью из ран от розог. Багровые синяки изуродовали лицо. Глаза налились кровью до красноты. Ногти сломаны, губы расколоты.       Слёз не было. Только ярость.       «Она знает».       Сердце сжалось ещё сильнее.       Голова скатилась по доскам. Кровь хлынула — живые похолодели. Учихе казалось, что тело сейчас поднимется и вцепится ему в горло. Месть за нарушенное обещание.       Ноги подкосились. Саске рухнул на каменный пол — глухой удар потонул в рёве толпы.       — Поднимайся. Я избавил её от мучений, — холодно бросил дядя. — Быстрая казнь милосерднее, чем медленная смерть на столбе.       Но Саске его уже не слышал.       Дни шли, но казнь не выходила из головы. Каждую ночь Саске просыпался от собственного крика. Императрица являлась во снах, требуя вернуть дочь — ту, о которой он обещал позаботиться.       Учиха был безутешен. Дядя обещал спасти их обеих, доказать невиновность, уберечь от участи настоящих виновных. И он, как последний глупец, поверил Орочимару.       — Как же многого мой дорогой племянник не понимает, — прошептал тогда новоиспечённый властитель.       Легитимность. Только это и нужно было Орочимару, чтобы взойти на трон. Очернить всю династию он не мог — поэтому создал врага. «Ведьма-императрица» — идеальное решение. Её объявили обольстительницей и отравительницей, убившей истинного короля. Добрую правительницу превратили в исчадие ада, ввергнувшее страну в хаос.       Когда-то Саске потерял всё и думал, что останется один навсегда. Но обрёл семью вновь — и погубил её собственными руками. Ненависть к себе выжигала его изнутри. Мать, отец, брат, императрица, принцесса — все являлись ночами. Вина была невыносима.       Однажды вечером, исхудавший, задыхающийся от рыданий, едва держащийся на ногах, он принял решение.       Одно движение — и страдания закончатся. Шаг в пустоту — и его ждёт заслуженный ад.       Табуретка с грохотом опрокинулась. Тело забилось в предсмертных судорогах. Слёзы жгли щёки, но он был благодарен за эту боль — она заглушала душевную пустоту. Удушье, агония — всё это казалось справедливой карой.       Последний рывок…       И Саске очнулся.       Живой. Непостижимо, невозможно — но живой.       Тело было лёгким, почти невесомым. Руки не горели огнём. Голова не раскалывалась от недель истерик. Он забыл, каково это — проснуться без физической боли.       Но душа всё так же кричала.       Спальня казалась чужой. Шторы распахнуты — к ним он не прикасался месяцами, запечатав комнату во тьме.              Поднося руки к лицу, чтобы смахнуть слёзы, Саске остановился. Ладони были чистыми. Когда-то он разбивал их о стены до крови — теперь лишь старые мозоли.       Он умер? Это загробный мир? Но почему так светло?       Саске встал и вышел в коридор. Дом сиял. Никакой пыли, что копилась месяцами. Мимо пробежала служанка — но он же всех выгнал! «Что происходит?»       — Саске, мы опаздываем! Ты даже не начал одеваться?       Из-за угла показалась женщина, стремительно приближаясь.       Сердце остановилось.       — Мама…       Слово, забытое навсегда. А она здесь. Живая. Реальная. Чуть взволнованная.       Всё казалось сном. Прекрасным и страшным. Сном, что обернётся мукой при пробуждении, швырнув обратно в пустую реальность, где нет ничего, кроме боли.       Тёплые руки матери. Живые. Настоящие. Но он не мог поверить.       Саске упал на колени, уткнувшись лицом в её платье.       — Саске! Что с тобой?!       Микото побледнела. Её сын, всегда такой сдержанный, рыдал у её ног.       Он что-то бормотал сквозь слёзы — бессвязно, отчаянно. А она гладила его по голове, смахивая слёзы. Впервые за столько времени — слёзы счастья.