Цветной плакат

Стол был весь завален красками. В стеклянном гранёном стакане сидела кисточка. Рядышком были разбросаны баночки из-под гуаши. Зелёная, красная, синяя, жёлтая, фиолетовая. Все они пойдут в дело. Юный художник, которому доверили очень важное и ответственное задание, был полностью вооружён и выполнял приказ бабушки, для других Мэвис Владиславовны, оставившей пацанёнку образец букв, которые вампирёнок с радостью перенёс на плакат. Эдуард сидел на дедушкином стуле, подложив под себя ноги. Под ним покоился Бобик, грызущий очередную косточку, которую кинула ему хозяйка вместе с кусками мяса человека. Пёс был спокоен. Его друг никак не мог пострадать, находясь среди деревянных заготовок, которые Лукас собирался в скором времени пустить в дело. Несколько неотёсанных брусков лежали у входа в мастерскую. Эдик помнил, как однажды, решил оказать дедушке медвежью услугу и перетащить бруски вглубь помещения. По итогу вампирёнок долго сидел на стуле, вытирая рукавом слёзы, глядя на то, как бабушка достаёт пинцетом из его пальчика занозу. У окошка были аккуратно расставлены будущие фигурки различных зверушек, корабликов, машинок, просто каких-то абстракций, которые Лукас никак не мог вырезать до конца. Деду всё время что-то мешало. То бабушка придёт, то внук, то вообще недожених Лилит клык выбьет. Чуть поодаль находилась самая любимая поделка вампирёнка. Гордостью Эдуарда служил скворечник, который он вместе с дедом сколотил, чтобы птички могли спокойно гнездиться, выводить потомство и жить не тужить. Мальчик сам, лично под пристальным руководством Лукаса забивал гвозди, пару раз стукнув по пальцам молотком. Эдик вернул взгляд на бумагу, на которой были написаны кривым детским почерком слова: «Пирожки с эксклюзивной начинкой — Ладроном Ван Хельсингом» Вампирёнок не знал значение слова «Эксклюзивной», но догадывался, что раз бабушка велела именно ему, а не какому-нибудь там Квазимодо, нарисовать плакат, значит, начинка на самом деле должна быть вкусной. Пацан окунул кисточку в баночку с водой, прополоскал её и стал тщательно выбирать краску, которой можно было закрасить буквы. Ему хотелось сделать всё максимально красиво, красочно, чтобы плакат, который, как сказала бабушка, будет висеть над стойкой регистрации гостей, сразу же привлекал к себе внимание. Поэтому выбор мальчика пал на красный, жёлтый, зелёный, голубой, фиолетовый, короче на все цвета в его скромной палитре. Он осторожно, стараясь не выступать за края, закрашивал буквы. Закончив с первой, Эдуард поправил очки и долго сидел и любовался проделанной работой. Красная буква «П» очень выделялась на фоне остальных белых, обведённых чёрным цветом. Мальчик вздохнул, представляя объём работы, но долго грустить не смог. Кисточка вновь прополаскалась в водичке и оказалась окрашена зелёным. Процесс шёл медленно, скрупулёзно. Всё должно было быть сделано на «Ура». Бабушка должна остаться довольна. Эдуард улыбался, закрашивая в голубой цвет имя Ладрона, чередуя фиолетовую и синюю, красную и оранжевую краски. Синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый, оранжевый, красный, розовый. Он использовал всё, что имел в своём наборе юного художника. Гуашь легко ложилась, не оставляла на бумаге комочков, что не могло не радовать мальчишку. Юный художник оторвался от бумаги, улыбнулся, понимая, что большую часть дела он уже сделал. Осталось закрасить только фамилию. Эдуард обмакнул кисточку, но вода уже не была кристально чистой, поэтому Эдику пришлось изменить до этого удобную позу и опустить ноги на спину пса. Бобик уже задремавший под удары кисточки о стакан, пошевелил ушами, поднял голову и посмотрел на друга. — Я сейчас, лежи здесь, — говорит Эдуард, убегая из мастерской. Вампирёнок закрывает за собой дверь, не позволяя псу, догоняющему мальчишку, покинуть помещение. Бобик пару раз царапает деревянную поверхность когтями, требуя друга выпустить его, но Эдуард был уже далеко. Пёс гавкнул. Мэвис, проходившая мимо мастерской мужа, замерла, открыла дверь. Собака пулей выскочила, едва не сбив с ног хозяйку. Дракула приложила ладонь к груди с норовящим вырваться из неё сердцем. Главной причиной неожиданного учащения служило сильное беспокойство за внука. Недавняя сцена пронеслась перед глазами ровно так же, как пёс, выскочивший из мастерской. Клык ударяется о ковёр, несколько раз подскакивает на автотрассе, заливающейся кровью. Эдуард зарывается носом в грудь бабушки, плачет, никак не может успокоиться. Храз уводит Люциуса. А вдруг что-то случилось? Вдруг человек снова покусится на её мальчика? Мэвис вглядывалась вперёд, к лестнице, лифту надеясь увидеть внука живым и здоровым. А что? А если? Неужели? Что скажет Гоша? Но её терзания были напрасны. Эдуард шёл со стаканом чистой воды, улыбался, деловито поправляя очки. — Видела? — спрашивает он у бабушки, заходя в мастерскую. Мэвис качает головой, сердце приходит в норму, и следует за вампирёнком, который уже успел принять прежнюю позу на стуле. — Во! — Эдуард, явно довольный собой, тычет пальцем в лист. — Молодей, мальчик мой, — треплет бабушка внука по кучерявой голове. — Сейчас закончишь, и мы повесим его при входе. Эдуард, продолжая хвалить самого себя, берётся за кисточку, обмакает её в воду. Стук в дверь прерывает единение бабушки и внука, вынуждая обоих одновременно обернуться. Бобик зарычал, прекратив вилять хвостом. — Мэвис Владиславовна, — заходит Храз. — Граф Лоуренс и графиня Дракула вернулись.

***

Эйвери вышла на крыльцо. Женщина похлопала глазами, Саша и водитель, глянувший на женщину с застывшим в глазах удивлением, вытаскивали из машины Денниса. Эйвери узнала старого соседа. Тайна, которую она скрывала от деревенских, больше таковой не являлась. Георгий открыл дверь и покинул автомобиль, даже не обращая внимание на брата. Нога ныла, рана так и не затягивалась. Мужчины скользнули друг по другу обжигающими взглядами. — Веди его ко мне, — спускается она к мужу, обходя Гошу, который стал нагло пялиться на супругу брата. Вампир заострил своё внимание на бёдрах, скрытых под широким платьем, облизнулся, представляя, как хватает ягодицы голыми руками, мнёт их, опускается ниже, разводит ноги в стороны, облизывает два пальца и проникает ими в лоно женщины, фиксируя её другой рукой, крепко вцепившись в скрещенные над головой запястья. Денниса провели в покои, где уложили на кровать, на спину. Повелитель больше не стонал так сильно, но лёгкий, едва слышимый скулёж всё же вырывался из его гортани. — Срочно Розмарова сюда, — приказывает Шорку Эйвери, подсаживаясь к мужу на край постели. — Сильно болит? — гладит она его руку, покоящуюся на груди. Деннис засвистел, выдыхая из носа воздух. Гоша встал над братом и его женой. Прыснул. Эйвери пропустила это мимо ушей, хотя потом, пренебрежение Гоши ещё долго будет терзать её душу. Женщина вздохнула, продолжая гладить ладонь супруга. Александр остановился в дверях. Сын был сам не свой. Чёрные волосы торчали в разные стороны, перекошенное лицо с огромными глазами стоимостью 50 бань, которые смотрели на родителей, отражали всё, что произошло за последние часы. Ноги не слушались, он никак не мог подойти к отцу и матери, хотя очень хотел. Гоша присел на стул, наблюдал за супругами. Слишком нежно, полюбовно. Он хватает её, валит на грудь муженьку. Хруст костей разносится по всему Брану, отскакивая от каждой стены. Ноги раздвинуты, он получает то, что давно хотел от неё. Изнасиловать жену брата на брате на глазах их сына? А что? Вполне сносная идея. Виолер был очень уставшим. Доктор осмотрел пациента. Из головы никак не хотел идти разговор с его матерью. «Лилит разберётся», — играло в мозгу, пока Розмаров ощупывал грудину Денниса. Барон выдохнул. Как же он устал. Не от пациентов, не от Дракул, которые вдруг решили воспользоваться услугами доктора, не оставляя ему времени на перерыв: сначала Лукас со своим клыком, потом резкий звонок от Мэвис, мол, срочно приезжай ко мне, и сейчас — её сын лежит с рёбрами, дышать глубоко боится, чтобы не скулить от разрывающейся кожи, а просто. Усталость была похожа на приливы и отливы. Будь у доктора прилив, скрывающий под толщей воды пляжный песок, то он был весел, бодр, полон сил и энергии. Но в последнее время отливы, забирающие в бездонный океан не только песочек, но и камушки, ракушки, делающие настроение вампиру, превалировали, и Розмаров чувствовал некую апатию. Ему было даже лень встать с постели, не то что уж идти лечить монстров. Лидия силой поднимала его с кровати, говоря, что малый заработок, который Виолер получает с осмотра — есть единственные деньги, на которые бароны могут существовать. Лидия блефовала. Денег у них было достаточно, чтобы сыграть запоздавшую свадьбу, но легенда про их отсутствие работала лучше, чем жалкие попытки баронессы подбодрить возлюбленного. У неё никогда не получалось найти нужные слова поддержки. Всё время получалось что-то из разряда: «Ты сам виноват». Но с Виолером всё было иначе. Погасший в ночь смерти первого мужа огонёк разразился пламенем в её оледеневшем сердце, топя многовековую, вечную мерзлоту. Ей было хорошо с ним, она ему верила. Он верил ей. Бароны жили как старые добрые друзья. У них не было первосортной романтики, когда из уст влюблённых вылетают лишь нежнейшие слова, которые в избытке могут послужить очень хорошим средством для вызова тошноты, речи даже и не шло о постельных играх, спина, как назло, хрустела, стоило доктору в шутку, а может, и с целью, накрыть собой тело баронессы, пройдясь по её шее колким кончиком языка. Дальше не заходило, да и им этого не надо было. Им просто было хорошо вместе. Говорить, вспоминать прошлое, строить планы на небольшое совместное будущее. Они хотели уехать из осточертелой Макабрии в другие города Тёмного мира, посидеть в кафешке на набережной в Клыках, сходить на водопады в Русалочьем городе, прокатиться на детском паровозике, побыть вместе, насладиться минутами вдвоём. Это то, чего так много веков не хватало двум одиноким сердцам. Просто скоротать время, которое нещадно ударило по некогда молодым вампирам, давшим в молодости после смерти своих вторых половинок обет безбрачия. Они много и часто обсуждали Марту и Фреда. Виолера всегда интересовала реакция призраков на такой поворот любви в жизни двух пожилых вампиров. Розмаров шутил, что Марта, будь у неё возможность узнать, что её бывший любовник сошёлся с её золовкой, взяла бы в охапку Фреда, дабы отомстить. Либо ему, либо Лидии. Лидия на это лишь качала головой, не переставая ценить доктора, благодарить его за то, что он просто есть, и отвечала, что у Марты слишком много проблем. Владимир, Данила, Билли. Дочь с зятем подкинули ей иждивенцев. Виолер велел Деннису не вставать и соблюдать постельный режим минимум неделю. Доктор откланялся Эйвери, Александру, Георгию и отправился восвояси, туда, где ждала его она. Его Лидия. Эйвери ушла, оставив мужа одного. Гошу она поселила в соседних покоях. Георгий не особо сопротивлялся, но продолжал скользить по жене брата пошлым, игривым взглядом, который не просто раздевал женщину, а трахал. Трахал. Трахал. Проникал в каждое отверстие, душил её своими крепкими рабочими руками, сжимал до покраснения ягодицы. Эйвери с хлопком закрыла за ним дверь. Женщина выдохнула, поспешила к себе, Генри, Саше и… отцу. Последний так и сидел, качая на руках младшего внука. Александра нигде не было видно. Эйвери медленно прошла к дивану, стоящему у самой стены напротив входа, присела возле отца. — Его, наверное, покормить надо? — Тоббиас похлопал глазами, глядя на уставшую дочь. Дракула осторожно забрала сына из рук деда. Глаза замерли, широко раскрывшись. В руках Тоббиас держал топор. Эйвери зажмурилась, прижала Генри к груди. — Выйди, — говорит она мужчине. Тот качает головой. — Да, что я там не видел? — пытается пошутить Тоббиас, но юмора его дочь не оценила, поймав себя на мысли, что будь на его месте Лукас, большой любитель выдавать не совсем приличные шутки, Эйвери бы даже и посмеялась. Он бы ушёл, вышел, продолжая на ходу отшучиваться, иногда вводя в краску собственную супругу. С отцом же Эйвери не была уверена. Конечно, Тоббиас не собирался ничего такого делать. Он её отец, она его дочь. Но всё же. Что мешает ему покинуть покои, пока она будет кормить своего сына грудью? На счастье Эйвери в покои, постучавшись, зашёл Саша. — Мама, там папа просил тебя, — сын не переступает порог, кидая пронзительный, но мимолётный взгляд на деда. Эйвери выдыхает. Опять с ним. Опять её мальчик будет с дедом. — Он просил ещё, чтобы ты Генри с собой взяла, — добавил сдавленно Александр, заметив колебание матери. Эйвери обрадовалась. Она встала с дивана и поспешила в покои к мужу, сильнее прижимая к груди своё счастье. Саша же ушёл к себе. Тоббиас остался один, опустив руки между ног. Мужчина тяжело выдохнул. Он видел пренебрежение Саши, страх дочери, недоверие зятя, внучки. Один лишь Генри служил ему отрадой, и того отняли. Вампир прикрыл глаза, покачал головой. Он никому здесь не нужен. Просто занимает койку-место. Тоббиас прислонил к лицу большие ладони и тихо заплакал, проклиная себя молодого, испортившего детство единственной дочери, проклиная себя за убийство единственного сына. Эйвери зашла в покои Денниса. Мужчина лежал на спине, смотрел в потолок, но стоило двери скрипнуть, как тут же приподнял голову, улыбнулся. — Иди сюда, — нежно промолвил он, похлопав по месту рядом с собой. Эйвери вскинула бровь, усмехнувшись привычке Дракул, передавшейся и ей, подошла к постели. — Положи его сюда. — Деннис указал на ямочку, разделяющую двуспальную кровать на две половины. Эйвери выполнила просьбу. Сама же легла на бок рядом, любуясь сыном и мужем. Деннис провёл рукой по волосикам Генри, пощекотал его за щёчку, шейку, потрогал нос, вызвав у мальчишки приступ смеха. Мужчина улыбался. Эйвери не смела его отвлекать. Сейчас она была третьей лишней, но, несмотря на это, она не нарушала единения отца и ребёнка. Она смотрела, как муж осторожно щекочет их чадо, улыбается, когда ловит на себе улыбку младенца, корчит для него рожицы, заставляя всё чаще и чаще заливаться беззаботным смехом. Ей было хорошо. Спокойно. Она была в нём уверена. Как тогда. Они вернулись после дискотеки. Время было уже позднее, скоро рассвет, и Деннис никак не успевал добраться до дома. Эйвери, одушевлённая самыми современными танцами, окрылённая любовью, с туманом в голове, вызванным ни одним коктейлем, предложила Деннису остаться. Он тоже имел хмельной взгляд, хмельной ум, хмельные желания. Всё началось с нежного поцелуя в губы. Руки сами собой заскользили по хрупкому женскому телу. Как же ему мешала одежда. Деннис уткнулся носом в её шею, оставляя на ней влажную дорожку из поцелуев. Эйвери обхватила его плечи, позволяя юноше запустить горячую руку под платье, нащупать там жаркую точку. Она млела от массажа, предвкушая всю сладость, всю ту негу, которая окатит её, когда он наконец решится задрать подол, стянуть эту тряпку, мешающую ей насладиться им. Ей нужен был весь Деннис, а не только его пальцы, проникающие всё глубже и глубже. — Деннис, я у тебя первая? — сквозь тихое постанывание спрашивает она, убирая его голову от своей шеи. — Да, — хрипло произносит вампир, собираясь вновь покрыть всю её шею тысячами поцелуев. Но Эйвери оказалась проворнее. Она хищно сверкнула глазами, отсаживаясь от возлюбленного на край дивана и стягивая с груди давящее платье. Деннис усмехнулся, приближаясь к ней. Юноша высунул язык, обвёл им набухший сосок, но ниже опускаться не хотел. — Деннис? — уже жалобно просит она, припечатывая его пах к своему разведёнными по обе стороны от его торса ногами, чувствуя, как он её хочет. — Так говоришь, будто я, — он указал пальцем на себя. — У тебя не первый. Эйвери только рассмеялась, облизнула два пальца и дотронулась ими до его подбородка, опуская мужское лицо в ямку между грудями. Деннис не спеша исследовал каждый дюйм её тела, медленно стягивая всё остальное платье. Ей и ему не терпелось. До акта соития было так долго, но он был так близко. Наконец, Деннис уткнулся носом во влажную ткань. Юноша резво приподнял любимую за бёдра, стянул ненавистный элемент одежды, приник ртом к половым губам, покусывая их, проникая языком в самую глубь, вынуждая тело над ним извиваться, стонать, молить его перейти к большему. Но он не спешил. Сладкая, солоноватая, она была вся его. В его власти. Он мог ускоряться, тогда Эйвери больно сжимала его волосы на затылке, а мог замедляться, тогда Эйвери била его по спине, требуя ещё и ещё. Дракула приспустил брюки, с трудом оторвавшись от жаркого места, провёл рукой по члену. Секунда. Она замерла. Он провёл головкой вдоль половых губ. — Не передумала? — задал он вопрос, глянув в томное лицо возлюбленной, которая лишь кивнула, тут же запрокинув голову назад, ударившись ею о подлокотник, растворяясь в его неспешных движениях. Он не торопился. Старался делать всё аккуратно. Лишь бы ей не было больно. Эйвери со стоном выдохнула воздух, Деннис чуть ускорил темп. Два горячих тела стали единым целым. Были только он и она. Приглушённый свет обволакивал их. Они оставляли на стене одну тень на двоих. Хлопки одного тела о другое служили сладкой негой, которая вызывала лишь желание продолжать движения. Несколько стонов, ещё два толчка. Он вышел из неё, окатывая спермой плоский живот. Им было хорошо. Она лежала на его груди, он гладил её оголённые плечи. Они любили друг друга. Им не нужен был никто. Деннис так и продолжал играться с сыном, а Эйвери вновь окуналась в воспоминания. Ей стало плохо. До этого трупы, их внутренности никогда не вызывали у Хотторн приступа тошноты. Но сегодня её пронесло. Отпросившись домой, она поспешила в аптеку, руководствуясь мимолётом брошенной шуткой вахтёрши. Перед ней на столе лежали три теста. Все три с двумя полосками. Первая мысль, её же она и поспешила воплотить в жизнь, позвонить Деннису, попросить его срочно приехать. Он приехал. С порога увидел ткнутый в лицо тест, затем ещё один, и ещё один. Он растерялся, уехал. Это был самый бессоный день в жизни Эйвери. Наверху в шкафу лежала заначка. Нужно было вспомнить имя знакомого доктора, поехать к нему, чтобы он сделал аборт в подполье, иначе никак, запрещено. Нет. А если что-то пойдёт не так? А если в будущем она встретит нормального мужчину, от которого захочет детей, но не сможет их родить, потому что по молодости легла под левого рыжего? Мысли путались. Сон не шёл. Он даже ничего не сказал. Просто уехал и бросил её одну с их общей проблемой. Вечером в дверь постучали. На пороге стоял он. С букетом цветов, корзиной фруктов. Всего одна фраза: — Поехали, познакомлю тебя с родителями. Деннис уже уснул, продолжая обхватывать рукой тельце ребёнка. Малыш же не собирался спать. Он заплакал, едва не разбудив отца. Мать поспешила его покормить. Генри жадно сосал материнское молоко, пока Эйвери смотрела пустым взглядом на мужа. Рука, лежащая на груди, то поднималась, то опускалась, но она не видела этого. Перед глазами застыли лишь призрачные очертания чего-то чёрного, имеющего сверху что-то рыжее. Эйвери обернулась. — Не думай об этом, — голубой мужчина. Призрак. Брат. Александр. Он присел на корточки у края кровати. — Он не желает зла для них, — он кивнул на ребёнка, спрятанного за телом матери. — Что? — тихий вопрос, полный страха и непонимания. Женщина помотала головой, зажмурилась. — Я знаю, о чём ты думаешь, — мягко, нежно говорил призрак, голос которого был так похож на голос Александра, её покойного брата. — Отец изменился, — продолжал он, не меняя тон, стараясь вызвать у сестры доверие. — Он готов стать хорошим дедом, хотя бы для него, — Саша улыбнулся, вновь намекая на Генри. — Я сплю, — только и произносит Эйвери, но судорожно отодвигаться от призрака, прижимать к себе чадо, льнуть к Деннису не собиралась. — Нет, — мягко говорил фантом. — Ты не спишь. Спит он, — он указал полупрозрачной голубой рукой на Денниса. — Эйвери, — уже более серьёзно, но всё так же мягко, нежно, любяще, говаривал Александр. — Дай отцу шанс, — он кивнул головой в ожидании положительного ответа. Эйвери не верила в реальность происходящего. Это сон. Она спит. Сейчас она откроет глаза. Она зажмурилась настолько сильно, что глазные яблоки едва не впечатались в мозги. Открыла. Саши уже не было. Женщина было выдохнула, как вдруг голос брата вновь раздался в тихих покоях. — Эйвери, знай, мы всё видим, — Александр взмахнул руками. Портал открывался, постепенного освещая комнату ярчайшим белым светом, больно режущим глаза. — Прощай, — сдавленно произносит призрак, переступая через границу двух миров. Портал начинает с грохотом закрываться. Тьма вновь берёт своё, загоняя Свет в уменьшающуюся щель между двумя половинами портала. Эйвери выдыхает, унимая бешенное сердце, поворачивается к сыну, поправляет его позу, чтобы малышу было удобней пить молоко, и старается выкинуть из головы безумную идею, что покойный брат умеет читать мысли.