Стыд

Слишком медленно двигалась стрелка счётчика этажей. Слишком медленно ехал сам лифт. Тьма сгущалась над Еленой и её спутниками. Женщина сложила руки на груди, смотрела на верховных вампиров исподлобья, во всяком случае пыталась показать им всё своё недовольство, но подрагивающая губа, которую Смитт всё время прикусывала, выдавала всю её слабость пред Дракулой и Лоуренсом. Лифт останавливался. Двери со скрипом разъезжались в разные стороны. Монстры, до этого смеющиеся, замолкали, кланялись в пояс верховным вампирам, но в лифт не заходили, позволяя хозяевам одним доехать до 13 этажа. Елена выдохнула, когда стрелка наконец показала цифру «13». Мэвис и Лукас, демонстративно отвернувшись от невестки, покинули лифт. Елена какое-то время простояла у дальней стенки, но быстро вспомнила о своём сыне. Страх, что её счастье могут в любой момент её промедления забрать, научить плохому, завладел ей настолько сильно, что в баронессе проснулась та смелость, которой ей так не доставало всю её жизнь. Она остановила двери лифта ногой, быстро зашагала за вампирами, которые уже заходили в свои покои. Мэвис высунула голову в коридор, но смотрела не на Елену, которой только и надо было, чтобы Дракула не обращала на неё внимание, иначе весь запал спадёт. Она снова сконфузится, не сможет придать голосу стали, промямлит, выхватит из лап бабки ребёнка и, заплакав, убежит из отеля. А пускать слёзы она не хотела. Слабость. Слёзы — это слабость. Она это поняла ещё будучи девочкой, когда папа вместо того, чтобы прижать к себе расстроенного ребёнка, смеялся, шутил, говорил, что плакать удел слабых. А Елена не слабая. Так считал Георг, так теперь, сейчас, когда на кону будущее не только её самой, но и её сына, считала и сама Елена. Лилит махнула рукой, обернулась на решительно шагающую к покоям бабушки и дедушки Смитт. Мэвис тоже глянула на невестку, выгнула бровь, явно одобрив её порыв, а может, и нет? Елена заметно замедлилась. Приоткрыла рот. Ком снова встал поперёк горла. Опять слабая. Опять не может постоять за себя, да чёрт бы с собой, у них её сын. Она виновато опустила голову, но всё же продолжала идти к покоям, где её уже ждали. Мэвис отошла в сторону, пропуская Смитт. Елена быстро обвела взглядом покои, ища только одного. Своего сына. Джон покачивался на руках деда, к которому приник с другой стороны Эдуард. Мальчик что-то шептал дедушке, поглаживая рукой и морду Бобика. — Я забираю его, — тихо, словно для себя, проговорила она. Лукас её не услышал, хотя Елена заметила, как желваки под седой бородой заиграли, словно Лоуренс хотел ей что-то сказать, но никак не решался, а может, попросту не знал как бы помягче преподнести Елене свои мысли. — Зачем? — Мэвис вскинула бровь, присела возле мужа, обхватив его руку, прислонила голову к его плечу. Эта милая сцена единения супругов, бабушки и дедушки в компании внуков, ещё больше давила на нервы Смитт. — Он мой сын, — снова мямлит. Ну, когда же ты сможешь сказать им всё? Просто вырви его из его лап, и дело с концом. Вырвала. Побежала к выходу, можно даже по лестнице, чтобы не ждать такого долгого лифта. Скрылась из виду и ушла туда, куда глаза глядят, забыв о них как о страшном сне, не думая, просто выкинув из головы знание, что твой сын внук Дракулы и Лоуренса. Но она стояла, сжимая влажными ладонями подол платья, края которого были перемазаны кровью Ладрона. Эдуард оторвался от деда, смотрел на Елену большими любопытными глазами, которые стали какими-то слишком оценивающими. Мальчик поправил очки, повернулся к деду, который так и игрался с младшим внуком, шепча ему в лицо всякие нежности. — Дедушка, там тётя Линнет звонила, просила, чтобы ты или бабушка в Бран перезвонили, — он пожал плечиками, снова посмотрел на Елену. Женщина дёрнулась, стоило ребёнку упомянуть имя Коллинз. Сцена в халупе Харриса снова промчалась перед глазами. Ах, если бы она молчала. Если бы не поддалась на провокацию. — А что у них случилось? — повернулась к внуку Мэвис, так и продолжая держать мужа под руку. Эдуард снова пожимает плечами и выдаёт: — Она как будто плакала. Не знаю, — невинно произносит мальчик, вновь примыкает к деду, глядя на младенца. Интересно, почему дедушка так трепетно относится к этому малышу? — Неважно, — сама от себя не ожидала. Елена запнулась на полуслове, утопив последние два слога в коме, перекрывшем ей глотку настолько, что даже мизерная капелька воздуха попадала в её лёгкие только через нос, наполненный ароматами подземелья. — Я… Я… — она сделала порывистый шаг к Лукасу. Мужчина впервые за всё это время оторвал взгляд от ребёнка и посмотрел на Елену, словно прося её оставить ему чадо. Ему и только ему. Мэвис прижалась к мужу сильнее, не сводя с невестки стального взгляда, не означающего ничего хорошего. Она будто говорила, что стоит Смитт сделать хотя бы ещё один шаг навстречу её мальчику, так она тут же прикажет отрубить ей голову, лишь бы Джон остался с ней, с бабушкой, но никак не с матерью. Елена не обратила на это внимание. Она была слишком истощена, слишком взволнована, слишком напугана, чтобы хоть как-то здраво мыслить. Туман в голове, который застилал её ещё тогда, когда они крутили мясорубку, сгустился, давая волю исключительно чувствам и эмоциям, но никак не здравому смыслу. Она нагнулась к Лукасу, отводящему от неё Джона в сторону Эдуарда, едва не упала, сумев удержать равновесие, приложив уйму усилий, и выхватила своего сына из лап деда. Мальчик тут же заплакал, Елена принялась его успокаивать, быстро-быстро укачивая на руках. — Джон, сынок, — она смотрела на сына, но не улыбалась. Она смотрела на него, как на игрушку. Яблоко раздора. Причину, по которой она всё ещё здесь. Он был слишком похож на него. Такие же глаза, такой же нос, губы. Главное, чтоб не характер. Ещё одного Данилу она точно не выдержит. — Кого ты обманываешь, Лена? — раздался голос, больно похожий на голос покойника. Елена подняла глаза на вход в покои. Лукас прижал к себе Эдуарда, вздрогнувшего, когда Елена вырвала малыша из дедушкиных мягких рук, настолько сильно, что Бобик даже поднял от дивана морду, повернув голову на безобидную, как ему до этого казалось, Елену. Мэвис жестом приказала псу сидеть, выставив перед ним ладонь. Женщина смотрела на невестку, дожидаясь её дальнейших действий. Мысль, что она уедет, с каждой секундой промедления, казалось, терялась среди тусклых лучиков надежды, что Смитт позволит ей общаться с единственным, что у неё осталось от Данилы. — Разве я тебя не любил? — в проёме появился он. Данила стоял сложив руки в полупрозрачные голубые карманы. Взгляд строгий, но голос нежный, будто он сам не знал, как нужно обращаться к Елене. Смитт в одно мгновение перестала укачивать надрывающегося ребёнка. Призрак вздохнул, сделал несколько шагов к несостоявшейся жене и сыну, глянул на мальчика, на его пыль на виске. — А теперь вспомни, — так же строго смотрит он на Смитт, вынуждая её не просто замереть, а врасти в пол, отключиться от всего внешнего мира. Были только он и она. Как тогда. Елена сидела возле тасующего карты Данилы. Она любовалась его ловкими движениями, его крепкими руками, которые, как ей думалось, могут обнять её так сильно, что она больше никогда не сумеет покинуть его. — Так, ты на что играешь? — переводит он взгляд от колоды на Билли. Брат сидел напротив парочки, которая ещё таковой-то и не являлась. Елена не жалась к Даньке, да и он не показывал ей всю свою симпатию, хотя Билли прекрасно видел и знал, что брат попросту стесняется показать ей свои чувства, потому что боится стать жалким романтиком, потерять статус хулигана. — На это. — Билли бросил на стол пару золотых, заработанных им после того, как он нарисовал для Смитта очередную карикатуру. — И всё? — усмехнулся брат, склоняясь над сущими грошами. — Я думал он тебе больше дал, — с сожалением произносит он, но карты всё равно сдаёт. Они сидели на закрытой беседке на заднем дворе поместья Смитта. Большие акации закрывали её от посторонних глаз, позволяя юным вампирам пребывать в полном уединении с природой, вдыхая в себя ароматы листьев, коры, зацвётших цветов. Елена всегда любила это место. Здесь она могла быть собой, не боясь, что папа снова увидит её ненужные слёзы. А сейчас ей было вдвойне приятно сидеть в компании братьев, играть с ними в подкидного, болтать о жизни, слушать об их приключениях. Билли взял в руки потрёпанные карты, выгнул бровь, вздохнул, бросив взгляд на ставку. Данила же посмеялся и сделал первый ход, под Елену. Девушка осмотрела свои карты, побила шестёрку восьмёркой, подняла влюблённые глаза на Данилу, никак не ожидая, что он подкинет ей ещё карту. Елена вздохнула и взяла домой. Билли кинул валет под брата. — А говоришь, что всё плохо, — бегая глазами по своим картам, говорил Данила. — Если бы были козыри, — покачал головой Билли, заметив краем глаза движение в кустах. — Не болтай, — усмехнулся Даня, сверкнув по брату игривым, озорным взглядом. — Я знаю, что ты просто прячешь от нас карты. Правда, Лена? — повернул он голову на витающую в облаках девушку. — А? Что? — встрепенулась она, как попугай на жёрдочке. — Да, Билли может, — она тихонько посмеялась, окрасившись в красный цвет. Билли по-доброму улыбнулся. Ему было странно видеть их вместе. Такие разные, но при этом всё равно выбрали именно друг друга, а не кого-то другого. Данила побил валет брата, посмотрел на Елену. Она улыбнулась и элегантно подбросила ему короля. — Козырный, — удивился Даня, забирая карты себе. — Ой, — приложила пальцы к губам баронесса. — Не заметила, — она снова виновато, но при этом мило улыбнулась, глянув на Лоуренса, что тот попросту не смог сдержать своего порыва, который так долго томился в его душе в поисках подходящего момента. Данила приблизил своё лицо к её и мягко коснулся её губ своими. Елена прикрыла глаза, пальцы разжались, и карты полетели на подол её платья, приземляясь на него отнюдь не рубашкой. — Голубки, — пропел улыбающийся Билли, когда высмотрел выходящего из кустов Георга. Молодые тут же оторвались друг от друга. Елена поправила причёску, быстро сложила в стопку упавшие карты и обернулась на отца. — Даня, я поговорить хотел. — Георг выглядел очень уставшим, кивнул дочери и Билли, мол, всё хорошо, но Данила-то понял, для чего зовёт его Смитт. Понял и Билли, но как всегда ничего брату не сказал. — Разве не доказательство? — призрак так и стоял напротив ошарашенной Елены. Джон больше не надрывался, но малыш то и дело пытался снова заплакать, лишь бы привлечь внимание бабушки и дедушки. Они смотрели не на Елену. Они видели его. Сына. Данилу. Лукас так и обнимал Эдика за плечи, тот хмурился, переводя взгляд с деда на Елену, с Елены на бабушку, с бабушки на Бобика, который сидел ровно, приподняв уши, улавливая ими разговор живого и мёртвого, словно локаторами. — А когда… — произнёс Данила, опустив тяжёлые ладони на покрытые некогда белоснежным платком плечи невесты. Елена пошатнулась, едва не упав под их весом, хотя думала, что фантомы невесомы. Он пробрался к ней в спальню. Через окно, как какой-то вор. Она встретила его, с радостью приняла, даже первая поцеловала. Кровать была очень мягкая. Губы слишком сладкие. Желания слишком большие. Она лежала на спине, тело чуть подрагивало, ещё не успев до конца отойти от нового, такого приятного и необычного ощущения. Он приземлился рядом, обнял её, поцеловал в оголённое плечо. — Любимая, — прошептал он ей на ухо. — Единственная, — острый нос коснулся холодной шеи. — Правда? — Елена привстала, вызвав у возлюбленного волну вопросов. Данила приподнялся на локтях. Одеяло сползло до талии, он покачал головой, показывая ей, что не понимает. — Я у тебя единственная? — Елена забрала край одеяла, стыдливо прикрыла им грудь, смотрела на вампира сверху вниз, боясь услышать отрицательный ответ. — Зачем мне другая? — Данила плюхнулся в мягкие перины, утопая головой в подушке, подложив под неё руки. — Я тебя люблю. Не только тело, но и душу. Впрочем, — глянул он на неё, не сводя с лица той самой глупой улыбки, которая была так похожа на коронночку его отца. — Ты в этом сама сейчас убедилась. — В смысле? — Елена сконфузилась, отвернулась от возлюбленного, поджав губу. — Я возьму на себя всю ответственность, — мягко проговорил он, приподнимаясь и прикасаясь к её обнажённому плечу. — Георг понимающий мужик, — поцеловал вампир его, намерено пройдясь по её бледной коже небольшими усиками, которые он стал недавно отращивать. — Елена, — она обернулась на него. — Женское тело — оно прекрасно, — он провёл костяшками пальцев по её щеке. Лицо любимой так и было виновато, но Данила взял на себя обязательство осветить его лёгкой улыбкой, радостью и счастьем, что им наконец удалось побыть наедине, предаться плотским утехам, забыв на время о демократах. — Но душа. У тебя очень чистая душа, — он уткнулся носом в её шею, ожидая, что Елена сейчас погладит его волосы, но её рука так и придерживала край одеяла. Смотрела девушка на дверь, представляя, что вот сейчас зайдёт отец и увидит их. — Ты хулигана свела с ума, — оторвался он от неё, пытаясь поймать её взгляд. — Прям с ума? — опустила она виноватые глаза на него. — Прям с ума, — кивнул Данила, нежно целуя девушку в губы, смывая с неё всю стыдливость. — Уйдёшь, — давил призрак. — Будешь жить на последние гроши, зарабатывая их тем, что чистишь сортиры, а ещё хуже — торгуя собственным телом. — Данила сделал шаг назад от Елены. — Георг не хочет такой судьбы для дочери. Останься, хотя бы ради отца, — Данила уходил восвояси, не сводя строгого, требовательного взора с Елены. Женщина впервые за всё это время смогла нормально задышать.Она смотрела, как фантом уходит, закрывает портал, мельком глянув на привыкших к видениям мёртвых родителей. — Я всё сказал. Но решение за тобой, — молвил он прежде, чем яркая голубая вспышка озарила покои, с хлопком закрывая портал.

***

Эйвери проводила Линнет и Томаса взглядом. Вернулась к трупу. Сын стоял, оперевшись ладонями о стол, и смотрел куда-то в пустоту. — Саш, иди к себе, — мягко молвит Эйвери. — Только без глупостей, хорошо, — кивает она ему, сама не понимая, зачем добавила последнюю фразу. Чего она боится? Что сын, потрясённый смертью дядьки, вскроет себе вены. Нет. Саша не такой. Он любит жизнь. А потеря? Переживёт. Они же все пережили Данилу и Билли? Эйвери обернулась на коридор, в котором скрылась пара вампиров. Вздохнула. Противный запах дна речки ударил в нос, щекоча все ворсинки. — Шорк, — окликает она слугу, видя, что Александр, пусть и не сразу, но сдался под словами матери и медленно отходил от тела. — Отвези его в морг. Я завтра им займусь, — она стоит к Георгию вполоборота. Кого она вскрывала? Чьи причины смерти устанавливала? Даукус Сативус — первый её опыт работы с трупами от Владиславовны. Деннис тогда был сам не свой. Тупо смотрел на её работу. Лукас зачем-то пришёл. Что-то говорил. Зачем? Чего он хотел? Потом были и другие трупы, которые не имели большого значения для Эйвери. Ну, казнила и казнила. Это, как говорит Линнет, её работа. Была. Потом Данила и Билли. Два брата, которые-то и в жизни были не разлей вода, лежали на соседних столах в морге, дожидаясь своей последней участи. Эйвери помнила, как ей было нелегко проводить скальпелем по телу Дани, помнила, как его органы слишком громко плюхались в лоток. Она помнила, что лёгкие Билли были черны, как душа его матери. Профессиональный, намётанный глаз быстро определил, что младший Лоуренс увлекался куревом. Она не ожидала от этого светлого вампира такого злорадства. Даже ловила себя на мысли, что теперь Билли стал ей противен. Из-за каких-то сигарет. Таким образом, ты можешь легко ненавидеть Лоуренса и возвышать Дракулу. Но ты же этого не делаешь. Почему? Почему, Эйвери, ты возвышаешь одних детоубийц над другими? Плевать, что не родной. Плевать. Он его вырастил. Он его убил. — Тарас Бульба хренов, — вырвалось из уст женщины, когда она петляла по коридорам Брана, следуя к Тоббиасу, на которого ей снова пришлось оставить малыша Генри. Она резко остановилась, плотно смыкая губы. А вдруг отец услышал её сравнение? Бред. Он не слышит её. И никогда не слышал. Качели мирно раскачивались на ветру. Старая верёвка, покрытая уже не одним слоем жира, особенно там, где часто покоились маленькие детские ручки, была ещё настолько крепкая, что не разорвалась бы даже под острым лезвием бритвы, скальпеля. Эйвери смеётся, её папа смеётся. Он раскачивает её на самодельных качелях. Саша вдалеке пинает мячик, папа подыгрывает ему, но от дочери не отходит. Не может. Смотрит, любит, обожает. Эйвери замерла у покоев деда. — А кто у нас тут такой маленькай? — приговаривал Тоббиас. — Кого тут дедушка очень любит? — как же трепетно он обращался к ребёнку. — Кого папа любит? Эйвери папа любит? — кричал отец, раскачивая качели настолько сильно, что девочка подлетала чуть ли не до Луны. — Да, меня, — поддерживала его дочь, крепко держась за обжигающий девичьи ладошки канат. — Какие ручки, — продолжал нежничать с внуком Тоббиас. — Какие ножки. Какой носик. — Генри засмеялся. Губы Эйвери дрогнули в лёгкой улыбке. Он не желает зла своей семье, её семье. Теперь она в этом убедилась. — Папа, — дверь заскрипела, нарушая единение деда и внука. Тоббиас оторвал счастливый взгляд от Генри, с беспокойством посмотрел на дочь. — Давай я его заберу. Уже поздно, — она протягивает руки к сыну. Тоббиас вздыхает, отдаёт его матери и снова смотрит в пол. — Как там Георгий? — не отрывая взгляда от ковра, говорит он. — Мёртв. — Эйвери прикусила губу, вспомнив, что всё это время в покоях лежал Деннис, не имеющий возможности попрощаться с братом. — Я… вернее, — махнул он рукой, делая вид, что потерял нить повествования. — Хочешь, — Эйвери присела возле отца. — Он с тобой побудет, — она попыталась улыбнуться также мягко и нежно, как пару минут назад за дверью. — А ты? — Тоббиас в порыве поднимает голову на женщину, не до конца улавливая её мысль. Может, она играет с ним? Издевается? — Я хочу с Деннисом поговорить, — качает она головой. — Без сына. Эйвери передаёт Хотторну, лицо которого тут же стало самым счастливым на всём Тёмном свете, Генри. — Я… Дочка… — заикается он, глядя в личико младенца. — Я не подведу, — улыбается он, вскидывая над головой кулак, а другой рукой, что есть силы, прижимая к груди своё счастье. Эйвери отвечает ему тем же, покидая покои. Женщина следует к мужу. Деннис лежал на спине, будто так и не поменял позу. Хотелось. Но рёбра отдавали болью, стоило мужчине даже немного глубже вдохнуть. Поэтому он решил не мучить себя, а лежать как он есть. Глаза покраснели от непролитых слёз. Он приподнял голову, ощутив боль в области грудины, стоило открыться двери. — А. Это ты, — как-то слишком разочарованно произнёс он, опуская голову на мягкую подушку. — А ты думал? — Эйвери подошла к кровати, села на неё с края, провела холодной рукой по горячей ладони мужа. — Линнет, — просипел он, с трудом поворачивая голову на супругу. — Ложись, — мягко просит он, не желая оставаться одному. Эйвери приподняла одеяло и прилегла рядом с мужем, аккуратно положив голову ему на плечо. — Не болит? — интересуется она, будучи готовой в любой момент поменять позу. — Нет, — бросает Деннис, сглотнув слюну, дабы не дать команды «Старт» слёзам. — Так Линнет? — также глядя в потолок, спрашивает он. Может, слёзы не текли, потому что он смотрел ввысь. — Она с Томасом. — Кем? — насторожился брат. — Как я понимаю, они в отношениях. Он даже сказал, что Владимир считает его отцом, — пояснила Эйвери, мягко поглаживая его грудь, не сильно, чтобы не сделать ему больно. — Ну и прекрасно, — с облегчением выдыхает Деннис. — У неё хороший фильтр от всяких идиотов, — он попытался засмеяться с собственной шутки, но быстро прекратил. — Что с братом? — сипло спрашивает он, даже не думая ругаться на себя за то, что он слабый. Пред ней. Ни перед кем иным Деннис не мог позволить себе слабость. Только с ней. С женой. Со своей Эйвери. Любимой женщиной. — Я приказала отвезти его в морг. Завтра им займусь. Кернер проверит точность выполнения поручения, — скороговоркой проговорила она, закрывая глаза. — Деннис, спокойного дня, — ей хотелось спать. Просто спать и всё. Деннис промолчал. Он снова смотрел в потолок. Теперь ему было не наплевать. Не наплевать на неё, на дочь, на сыновей, на брата, на сестру, которая у него осталась одна из всех его младших. Единственное, что омрачало его ещё больше — это покушение. Но он не боялся умереть. Он знал, что там его ждут они. Владимир. Марта. Георгий. Данила и Билли. Он это знал. И это его успокаивало. «А как же дочка? А как же сыночки?» — тут Владимир был прав. Деннис не мог оставить детей. Пусть двое из них были уже относительно взрослые. — Эдуард, — раздался голос. Деннис повернул голову. — Деннис, присмотри за ним, — жалобно просил он. Георгий. — И извинись за меня, прошу. — Гоша опустился на колени, прислонил ладони к лицу и зарыдал. Деннис поднял глаза от брата на портал, ожидая увидеть там другого призрака. Увидел. — Верно, братик. Эдик же один совсем, — улыбался Вовка. Мальчик оторвал весёлый взор от старшего, глянул на младшего, сложив руки в карманы ватных штанишек, которые снять ему никогда не удастся. — Эй, мелкий, пошли, — он пнул Георгия под зад, развернулся, но голову в сторону Денниса всё же повернул, кивнув братику на прощание. — Гошка-картошка, очкастая занозка, пошли, — требует он с младшего, который с трудом поднимается с колен, продолжая смахивать с лица слёзы, которых у призраков не бывает. — Эйвери, милая. — Деннис потеребил супругу за плечо. Женщина что-то замычала под нос. — Эйвери, проснись, я должен тебе кое-что сказать. Эйвери подняла голову, посмотрела сонными глазами на мужа. — Что такое? — тихо молвила она не своим голосом. Сон ещё не помахал ей ручкой, поэтому связки ещё только начинали свою работу. — Как ты смотришь на то, чтобы взять опеку над Эдуардом?