Бедный мальчик

Раздался щелчок. Кто-то на том конце провода поднял трубку. Сердце стучало. Отдавалось эхом по комнатушке, где стоял телефон. Линнет прикрыла глаза, выдохнула через нос и услышала: — Ало, — тоненький мальчишечий голосок дал команду старт находящимся на изготовке слезам. Линнет чувствовала, как они стекают по её щекам прямым потоком, который никак не хотел, да и не собирался останавливаться. Слёзы жгли кожу, оставляли на ней красные дорожки, скапливались на кончике подбородка и большими каплями падали на тумбочку возле телефонного аппарата. — Эдик, ты? — попыталась придать голосу твёрдости, но сиплость всё же прорвалась через преграду, которую Линнет с трудом выстроила у себя в душе, пока дожидалась ответа с той стороны. — Ага. — Эдуард был рад, счастлив, даже не подозревал, что тётушка хочет сообщить ему. Линнет снова протяжно выдохнула, казалось, что её горячее дыхание обожгло мальчику, находящемуся на том конце провода, ухо. — Тётя Линнет, ты что? — с беспокойством и детским удивлением, смешанным с наивностью, спрашивал Эдуард. — Плачешь? — Ей думалось, что именно сейчас Эдик, сидящий на диване, подложив под себя ноги, невинно хлопает большими глазками, поправляет очки и смотрит куда-то вдаль, с большим усилием удерживая телефонную трубку одной рукой. Линнет унимает сердце, стук которого слышен был по всему затихшему Брану, кашляет, борясь с першением в глотке, и тихо спрашивает: — Эдик, а бабушка и дедушка где? Молчание. Только белый шум напоминает ей, что трубку никто никуда не положил. — Эдуард, ты слышишь меня? — она чуть было не прикрикнула на ребёнка, который будто бы растерялся. — Слышу, — как-то слишком отстранённо отвечает он. Линнет закрывает глаза, видит, как Эдик вынимает из-под себя одну ногу и начинает болтать ею в воздухе. — Так где они? — уже более спокойно, но всё равно с хрипотой интересуется Линнет. Рука, держащая трубку, дрожит. Слёзы текут из глаз, даже не думая, что пора бы остановиться и дать женщине возможность хоть как-то здраво мыслить. — Они… — тянет Эдуард, вздыхает. — Они пошли к какой-то там Еленой на кладбище, — скороговоркой произносит он, будто выдаёт какую-то гос. тайну. — Еленой? — отрешённо переспрашивает Линнет, не имея желания слышать ответ на сей риторический вопрос, но Эдуард, ещё не понимающий этого, его даёт. — Ну, тётенька, приехала с младенцем, — и снова, как ей кажется, он хлопает глазками. — И где же Джон? — Линнет прикусила губу, поняв, что Эдик навряд ли знает, кем бабушке и дедушке приходится Елена и её чадо. — Ты его знаешь? — удивляется ребёнок, по всей видимости, поправляя очки, а может, и даже выгибая по-семейному бровь. — Да, я… знакома с Еленой. — Линнет проводит по лицу свободной рукой, смахивая с него слёзы, но избавиться от них полностью не получилось. — Так, отвечай на вопрос, — придала она голосу твёрдости, который в самый последний момент дал сбой и снова просипел последнее слово. — А что случилось? — так же невинно интересуется мальчик. — Эдик, — как можно мягче говорит Линнет, борясь с дрожью не только в голосе, но и в ногах, которые с каждой фразой, брошенной с того конца провода, подкашивались ещё больше, что женщина едва не хваталась за стену, чтобы не упасть. — Он со мной и Бобиком, — обиженно выдавливает он, тяжело вздыхая и, похоже, поворачивая голову на младенца. — А мать, то есть, — поспешила исправиться Линнет, думая, что Эдуард может затеряться в её словах. — Елена? — Она вместе с бабушкой и дедушкой, — недовольно говорит он, устав повторять одно и то же, — пошла на кладбище. Ещё Лилит с нами сидела, — уже более воодушевлённо произносит Эдуард. — Но она ушла, сказав, что хочет посмотреть что-то там внизу, — закончил он. — А что там внизу? — Линнет опустила ладонь на тумбу, согнувшись в три погибели, чтобы унять слабость, внезапно накрывшую её с головой, и избавиться от чёрных кругов перед глазами. — Не знаю, — отвечает Эдик. — Так, что случилось? — после небольшой паузы продолжает он. — Позови бабушку и дедушку, — просит Линнет, с трудом выпрямляя спину. Позвонки хрустнули, наполнив комнатушку ещё большим напряжением, смешанным с трауром. — Это не для детских ушей. — Но я уже взрослый, — выпалил мальчик. — Эдик, — протягивает Линнет, склоняя голову вбок. — Пожалуйста, когда они придут, скажи, чтоб перезвонили в Бран. Это очень важно, — она громко вздыхает, попытка не засипеть в самый ответственный момент оказалась засчитана. — Ну, ладно, — разочарованно произносит Эдуард, шмыгая носом. Линнет снова не смогла сдержаться, и слёзы потекли из её красных глаз ещё сильнее. — Только не забудь, — жалобно просит она, не решаясь первой положить трубку. — Ты понял меня? Как только придут, сразу же… — Я понял, понял, — Эдуард вздыхает. Раздаётся щелчок, заставляющий барабанную перепонку завибрировать с частотой ударов сумасшедшего сердца. Линнет ещё какое-то время стоит, прислоняя к уху трубку, из которой раздаются короткие гудки, переваривая весь разговор. Бедный мальчик. Он же даже не знает, что его папы больше нет. Линнет кладёт трубку на рычаг и покидает комнатушку. Женщина, пошатываясь, словно пьяная, хотя Коллинз уже вторые, если не третьи сутки не брала в рот и капли, побрела в помещение, где лежал Георгий. Мысли путались. Сейчас ей удалось отодвинуть от себя сложный разговор с родителями. Но они перезвонят. Эдик наверняка расскажет им о беседе с тёткой во всех подробностях, не забыв скрасить её и чернотой в виде тихих слёз, которые малыш пусть и не видел, но отчётливо слышал. — Линнет, ну как? — интересуется Эйвери, видя, как золовка, опустив голову, идёт к столу с трупом. Ей не хватало для большей значимости материнской трости. И тогда бы Линнет Коллинз, сгорбившись под гнётом смерти брата, опираясь на трость, шла бы к ним наподобие Мэвис Владиславовны, покидающей кладбище после похорон Данилы и Билли. Но Линнет не ходила с тростью. Коллинз встала напротив трупа, смотрела невидящим взглядом на лицо, которое когда-то, давным-давно было таким чистым, светлым, что маленькая Линнет была готова отдать всё, что имела, лишь бы продлить срок пребывания в Трансильвании брата Георгия. — Линнет… — протягивает Эйвери, видя, как Коллинз плохо. — Томас, отведи её в покои, — поднимает Дракула глаза на Харриса, который тут же вылезает из собственных мыслей о своём брате, и, беря Линнет под руку, следует с ней в выделенные им покои. Они были небольшие. Кровать посередине, на которую при желании можно было уложить не два, и даже не три вампира, шкаф с резными дверцами мог бы вмещать в себя большое количество одеяний, если бы Линнет здесь жила, а не приехала впопыхах убедиться в словах снохи о смерти Гошки. На кровати спал мирным сном Владимир. Одеяло, которым его укрыла мать прежде, чем уйти в комнату с трупом, свисало на пол. Малыш раскрылся во сне и теперь лежал поперёк постели, закинув одну ногу на большую подушку, на которой с лёгкостью мог поместиться весь вампирёнок. Линнет прошла к нему, присела с краю, провела руками по его волосам, наклоняясь ко лбу. — Мальчик мой, — пропевает женщина, боясь разбудить своё счастье. Он и так был взволнован срочным отъездом посреди дня из дома. Благо солнце скрылось за тучами и не пришлось пережидать в поместье царствование обжигающих лучей. — Линнет, тебе надо поспать. — Томас приземляется возле женщины, кладёт подбородок ей на плечо, случайно пощекотав усами её щёку. Линнет прижимается к нему, закрывая глаза. Тепло. Уютно. Хорошо. Она не боялась быть с ним такой, какая она сейчас. Слабая, беспомощная. — Томи, — начала она, когда молчание, во время которого каждый из вампиров думал о своём, затянулось. — Что ты думаешь про опеку? Вопрос был риторический, она не хотела, чтобы он отвечал. Они в отношениях-то полтора дня, а она ему уже про опеку над своим племянником говорит. — Не говори, — прервала его Линнет, когда услышала, как Томас набирает в лёгкие воздуха, чтобы начать разговор. — Я пойму, если тебе это не надо, — она убирает голову от его груди, перекладывает сопящего сына вдоль, а сама, откинув другую часть одеяла, забирается под него, сняв разве что ботинки. — Почему не говори? — удивляется Томас, приподнимая обе брови. Как же долго ему надо жить с ней, чтобы забрать семейную привычку? — Я конечно, — он провёл пальцами по усам, положил руку на тельце Вовки, медленно поглаживая его грудь и живот сквозь одеяло. — Не думал, что всё выйдет, — вампир замолк, покачал головой, подбирая слова, — вот так вот, — грустно улыбнулся он, но сразу же убрал улыбку с лица, опустив глаза не на вампирёнка, прижимающего к себе крокодила ещё сильнее, а в пол. — Но, это же твоя семья. — А твоя? — Линнет полусидела, укрыв только ноги, положила на согнутые колени обе руки, словно обнимала их. Слёзы уже не текли из её глаз, но неприятное жжение на веке не спешило покидать её лицо. — Что? — снова удивляется Томас, лишь делая вид, что не понимает о чём говорит эта женщина. — Семья, — поясняет Линнет, опустив глаза на сына. Вовка спал. Матери стало завидно малышу. — У тебя же семеро племянников. — Коллинз прикусила губу, представив себя на месте Томаса. Сегодня она собирается брать опеку над Эдуардом, а завтра он приводит в её дом своих вампирят. Женщина сощурилась, виновато глядя на мужчину. Ей не хотелось, чтобы он уходил, но и оставлять бедного мальчика, оставшегося без отца, бросать его ради любовника, трахаря, но никак не мужа, она не собиралась. Зуб за зуб. Око за око. А терпеть на своей территории его племянников она не хотела. Пусть лучше уйдёт сейчас. На том и порешают. Да, переспали, да, сын назвал папой, да какие-то нежные чувства она имеет к нему, да и он к ней, но на одной любви не уедешь. Зачем себя мучить? Лучше сейчас. Пока привязанность ещё настолько слаба, что разрыв не будет ощущаться так болезненно, пока она может себя контролировать и не уйдёт в очередной запой, только теперь из-за мужика, а не из-за брата. — Томас, — она посмотрела на него с некой надеждой. Он молчал, глядя в пол, покусывая губу. Мужчина перевёл грустный взгляд на Вову. Рука так и продолжала гладить его тело, нос улавливать тонкие ароматы молочной кожи. Линнет выжидающе смотрела на него, не оставляя блёклую надежду, что она и её сын важнее для Томаса, нежели его родные племянники. — Тебе надо поспать, — наклоняется он к ней, убирая руку с малыша, чтобы опираться не о хрупкое тельце, а об твёрдую кровать. — А там посмотрим, — он осторожно приближает свои губы к её горячему лбу. Целует трепетно, любя. Линнет прикрывает глаза, громко выдыхает, соглашаясь с ним.

***

Вампиры покидали подземелье. Сказать, что Мэвис и Лукас были счастливы, ничего не сказать. Они были не просто счастливы, а довольны проделанной работой. Верховные вампиры шли гордо, задрав головы кверху, чтобы все видели, что плакат, нарисованный их внуком, не просто пугалка для Ладрона, а на самом деле рекламный слоган, зазывающий монстров на пирожки с поистине эксклюзивной начинкой, которая уже вовсю жарилась на большой сковороде Квазимодо. С кухни доносился сладкий аромат жаренного фарша, перемешанного со специями, преимущественно перцем. Мэвис знала, что в другом цеху кондитер и его помощники уже давно замесили тесто и теперь ждут, пока оно поднимется и следят, чтобы оно никуда из большого чана не убежало. Все были в предвкушении ужина, на который Дракула и Лоуренс пригласили всех желающих. — А мы уж думали, блефуете, — подбежали к ним Уэйны, с ног до головы обвешанные очередным помётом волчат. Мэвис даже думала, что Вольфыч в тайне ото всех меняет самку, так как сама очень плохо представляла, как одна волчица может выносить стольких щенков. Или вампирша хотела, чтобы пред ней стояла не Ванда? Она сидела в своём кабинете в Трансильвании, изучая очередную бумагу, подтверждающую, что проблема с полукровками так и не решилась. Мэвис мерно постукивала указательным пальцем левой руки по столу, напевая под нос колыбельную. Дочка сладко спала в переноске, стоящей подле кресла матери. Казалось, что ничто сегодня не побеспокоит ни девочку, ни женщину. Храз тихонько постучал в дверь. Мэвис было подумала, что слуга пришёл доложить о прибывшей весточке от Лукаса, но не тут-то было. — Мэвис Владиславовна, — поклонился мужчина. — К вам чета Уэйнов. Мэвис выгнула бровь, но махнула рукой, мол, пусть проходят. Волки тут же появились на пороге в кабинет, поклонились, но не до пояса, и, обнажив белоснежные клыки, сделали пару шагов навстречу к Повелительнице. — Мэвис Владиславовна, — начал Вольфыч, всем своим видом показывая, что он очень рад видеть Дракулу и желает услышать от неё только положительный ответ на его… странную просьбу. — Слышал, что Деннис уже перебрался в Бран. Мэвис снова выгибает бровь, убирая документы в ящик, проверив краем глаза Линнет. Дочь так и спала. — И? — тихо спрашивает она, как бы намекая волкам говорить тоже вполтона. — И… Мы подумали… — заикается Вольфыч, глядя на супругу с извечным животом. — Они же дружили в детстве. — Хвост волка вилял из стороны в сторону. Однако вскоре замер. — Нет, — твёрдо, едва не разбудив дочурку, произнесла Мэвис. — Я не одобрю такой союз, — со знанием дела произнесла она, кивнув на оставшиеся бумаги. — Но это же другое? — то ли утверждают, то ли спрашивают робеющие пред Повелительницей волки. — Одно и то же, — Мэвис придерживает одной рукой трость, другой гладит подбородок точно так же, как Лукас приглаживает свою бороду. — Мэвис… Владиславовна, но ведь… — и снова волк смолкает, вот только его жена решила иначе. — Мэвис, чего ты всё об этом думаешь? — Ванда гладит лапами круглый живот. А Дракуле вдруг резко захотелось взять иголку и проткнуть пузо беременной самки, чтобы не забывала, с кем говорит. — Прошло уже больше ста лет. — Также мягко, что аж противно, говорила волчица. — У тебя и муж есть, и дети, — глаз зацепился за стоящую подле матери переноску. А Мэвис молчит, почёсывая рукой висок. — Тем более Деннис явно не будет против, они же… — Откуда ты знаешь? — забыв про факт того, что Линнет может проснуться, перебила гостью Мэвис. — Он, как никто иной, знает, до чего доводят такие союзы, — Дракула кашлянула, поправила фамильный плащ, прикрыв чёрной тканью грудь, сокрытую под таким же платьем. — Ты слишком зациклена на том, что было. Владимира не вернёшь. — Ванда замолкла, сглотнув слюну, коей во рту не оказалось. Храз, стоящий под дверью, чуть было не ударил себя ладонью по лбу. Сдержало его от этого жеста лишь то, что он, по праву слуги, должен был выполнять роль невидимки. Для всех. Но не для хозяйки. Дракула встала с кресла, оперевшись на трость. Обошла переноску с ребёнком и, хромая на правую ногу, стала приближаться вплотную к волкам. Те попятились. — Я ещё раз повторяю. Мои дети создадут семьи только с представителями своего вида, — стальным тоном, пробирающим до мурашек, сказала Мэвис. — Но мы же не люди… — попытались оправдаться оборотни. — Храз! — Мэвис крикнула. И сей крик едва сохранил свою твёрдость. Нога заболела пуще прежнего. Нет, доктор ей, конечно, сказал, что после родов она даст о себе знать, но Мэвис уж точно не думала, что вскроется её другая старая рана, которая и проведёт по правой конечности охотничьим ножом. — Слушаю, — появился слуга в дверях. — Проводи чету Уэйнов до выхода. — Волки было что-то промямлили. Но Мэвис не дала им закончить мысль. — Наш разговор окончен. Храз поспешил выполнить просьбу. Дверь закрылась. Волки шли чуть впереди слуги, который всё услышал. Мэвис развернулась на трости спиной к двери. Нога заныла. Она стала медленно оседать вниз, прижимая рот рукой. Тросточка повалилась на ковёр. А из горла вырвался тихий стон, сопровождаемый таким же словом: «мальчик мой». Дракула скатывалась по деревянной поверхности. Слёзы шли из её глаз. Всхлипы пробирались сквозь преграду в виде ладони, намокающей и от слёз, и от слюней. — Сейчас, дочка, сейчас, — еле выговорила она, окончательно оказавшись на полу. Линнет плакала, даже не подозревая, что мать тоже плачет. Только по-другому. Храз открыл волкам дверцу автомобиля, помог Ванде присесть, придержав самку под локоть, и сказал: — С огнём играете. — Волки с вопросом глянули на слугу Владиславовны. — Деннис никогда не согласится на это. Конечно, — видя, что оборотни снова разевают пасти, в попытках привести, честно говоря, не очень уж хорошие аргументы, продолжил Храз. — Как мать скатываться по двери не будет, но… А волки лишь потупили взгляды. Хвосты оказались свёрнуты калачиком и поджаты, а их хозяева тронуты до глубины души. — Мы? — указал на себя Лукас, сверкнув не только коронночкой, но и клыком. — Вольфыч, обижаешь, — с весельем говорил верховный вампир, держа супругу под руку. — Сказали, будут пирожки, значит, будут, — поддерживала мужа Мэвис, склоняя голову к его плечу. Улыбка, как осветила её лик там, в подземелье, так и не сходила с её лица. — И когда же? — запищал щенок, висящий у отца на шее. — А вот это мы скоро и узнаем, — наклонилась к нему Мэвис, пощекотав его под вытянутым носом, заставив волчонка высунуть в удовольствии язык. — Храз. Слуга появился практически сразу. — Слушаю, — склоняет он голову, стоя за спиной хозяйки. — Как там у Квази дела? — оборачивается на него Мэвис, утягивая за собой и Лукаса. — Может, ему помочь надо? — многозначительно смотрит на Храза Лукас, улыбаясь до ушей. Храз лишь пожимает плечами, возвращает взор на ожидающую ответа Мэвис и говорит: — Я думаю, Квазимодо и сам прекрасно справится. Тем более, — хмыкнул он, припоминая, как однажды Эдуард захотел помочь на кухне и по итогу спалил пару дюжин котлет, за что получил нагоняй от шефа, который после был едва не вздёрнут на заднем дворе отеля за неуважительное отношение к Великому Князю Тьмы. Помогло Квази лишь то, что Дракуле было лень искать нового повара. — Вы прекрасно знаете, что он не любит, когда на его кухню лезут. Мэвис согласно закивала. Тогда нагоняй Эдуард получил не только от повара, но и от бабушки. Вот только не могла Мэвис долго ругаться, а уж тем более злиться на малыша Эдуарда. Слишком она его любила. Лилит неловко покидала подземелье, радуясь относительно свежему воздуху. Приторный запах крови, горький аромат внутренностей человека, просто пресный воздух темницы, смешанный с вонью от Люциуса, справляющего нужду в уголок камеры, действовали на девушку тошнотворно. Она жадно глотнула ароматы постояльцев. Пот. Жиропот. Жир. Всё это было в разы лучше, чем то, что она ощущала в подземелье. Она неуверенно сделала первые шаги, будто недавно побывала в мышеловке, которая с характерным звуком захлопнулась, стоило Лилит наступить на механизм стопой. Небольшая хромота, а вернее, простое пошатывание, свойственное тем, кто долго не видит суши, быстро прошли, и девушка, выпрямив спину, устремилась прямиком к бабушке и дедушке, ведущих беседу с волками. Елена же выходила из глубин Ада. Тело всё трясло. Руки дрожали, словно листья осины. Ноги подкашивались. Платок из последних сил держался на кривых плечах, но не падал с них. Воздух казался более разряженным, но густота из подземелья не спешила покидать её нос. Перед глазами так и плавала голова Ладрона в собственной крови. В ушах продолжал отдаваться жалобный визг человека. Она брела к свёкрам только для того, чтобы сказать им всё. Всё, что накопилось в ней за эти два года. Всё, что она хотела, но не успела сказать на кладбище. Взгляд коснулся цветного плаката. Они заставили внука нарисовать этот «шедевр». И нет гарантии, что её счастье когда-нибудь не станет таким же сумасшедшим, как его бабка с дедом. Она было остановилась, глядя в спины вампирам, глядя, как Храз идёт на кухню, смотреть за процессом приготовления, как Лилит подходит к ним. Она побрела за девушкой, рыжая коса которой так и продолжала гордо и без страха болтаться из стороны в сторону. — Вы поплатитесь за это, — прошипела Елена, сама себе поражаясь. — За что? — обернулась к ней свекровь, скользнув лицемерным взглядом. Она прекрасно знала, что имеет в виду невестка. — Как тогда за Данилу. — Елена сглотнула, испугавшись, что мясорубка до сих пор стоит в подвале. А вдруг они и её промелют? И тогда Джон точно останется с этими ненормальными. Лукас убрал с лица улыбку, в глазах промелькнуло сожаление, но вампир быстро скрыл его, надев маску равнодушия. Мэвис только вскинула бровь, но за змеиную голову ухватилась посильнее. — И сейчас, — голос дал слабину. Елена согнулась под тяжёлыми взорами Дракулы и Лоуренса. Заговорила с заиканием. — Вы… убили… человека… — Ты же вампир, — констатировала Мэвис, не меняя позы, борясь с желанием облизнуть губы. — Неужели тебе не хочется пирожков? — она приподняла трость и указала ей на плакат. — Какие пирожки? — затряслась Елена, опустив руки по швам. Голос предательски дрожал, отказывался грубить верховным вампирам. — Какие пирожки? — повторила она уже трясущейся губой. — Вы — убийцы, — промямлила она, борясь со слезами, подступающими к глазам. Как же не вовремя. Ей очень хотелось показать им, что она не слабая. Но получалось так, что каждое её слово, каждое её действие они воспринимали как слабость. — Ты это уже говорила, — также легко бросала Мэвис. — Я забираю его, — сглотнула Елена, тяжело втягивая ноздрями воздух с ароматами Ладрона. — И куда ты пойдёшь? — вступил в игру Лукас. Волки переглянулись и мирно удалились, оставляя семейный конфликт в стороне. — Неважно! — прикрикнула она. — Вы все ненормальные, — она указала трясущейся рукой на плакат. — Не забывай, Елена, — послышался стальной голос Лилит. Смитт обернулась на графиню. — Что разговариваешь с верховными вампирами. — Лилит поймала на себе гордый и одобрительный взгляд бабушки и продолжила уже более смело, хотя, судя по её тону, смелее было уже некуда. — Попрошу подбирать выражения. — Да, и ты такая же. — Елена больше не могла себя контролировать. Всё, что копилось в ней, теперь лезло наружу, и процесс было уже невозможно остановить. — И тётка твоя, и отец твой, — кричала она, сжимая кулаки. — И Данила такой же был, — резко обернулась она на невозмутимых супругов. Монстры мало-помалу поглядывали на ссору, но быстро возвращались к своим делам, не смея даже и думать, чтоб вмешаться. Они сидели на уже вернувшихся в прежнее положение диванчиках, полушёпотом болтали, но ощущали царящее над вампирами напряжение. — Хе, — усмехнулся Лукас, снова надевая маску. — Конечно, он же наш сын, — он указал пальцем на Мэвис. Елена не нашлась, что ответить. Она тяжело дышала, чувствуя, что ком уже давно готов был выскочить из глотки. — Ну уйдёшь, — склонила голову Мэвис, пытаясь вразумить невестку, уговорить её остаться. — А толку-то? Данилу не вернёшь. — до жути просто сказала она, видя, как Елена закипает, но стоит пару показаться из её ушей, как баронесса тут же убавляет газ, словно боясь сказать лишнего, оказаться болтающейся на верёвке. — Я всё равно заберу его, — с этими словами Елена обходит на достаточно большом расстоянии вампиров, быстро следует к лифту. Мэвис оборачивается к ней. Поджимает губу. — Идём, — наклоняется к ней Лукас, делая первый шаг к лифту, который ещё не приехал. — Если думала, что мы останемся здесь, то ты глубоко заблуждалась, — бросила Мэвис, когда двери лифта распахнулись, выпуская в одно мгновение замолкающих и тут же склоняющих пред верховными вампирами головы постояльцев. Лилит следует за бабушкой и дедушкой, получая от монстров не меньше знаков уважения, чем её прародители. Она легко приветствует их, чуть касаясь подбородком груди. — Если хочешь такого же уважения и почитания, — указывает Мэвис на внучку, заходящую в лифт. — То оставайся. Елена прижимается к дальней стенке, отрывает огромные глаза, налитые страхом, непониманием, ужасом от одного лишь осознания, что она занималась любовью с их сыном, от вампиров и смотрит нетерпеливым взглядом на стрелку счётчика этажей. Её мучениям не суждено было закончиться так скоро, как ей хотелось бы.