Эпилог

Страшная штука эта ваша совесть. Кого-то она лишь слегка ударяет в плечо, будто играется. Кто-то же получает настоящий пинок или подзатыльник, в зависимости от того, что этот кто-то больше любит. А кого-то она изъедает, не позволяя отпустить фатальную ошибку никогда. Именно с такой совестью и столкнулся Луис Марабори. Советчик, правая рука Владиславовны, вместе с ней и её мужем вершащий судьбы других монстров и даже людей, оказался загнан в ловушку, самовольно расправившись с бароном Любовь. То было его решение. И только его. Не их. Луис спал, ел, ходил, ездил, но незримая для посторонних глаз тень всё время догоняла его, прикасалась холодной рукой к замёршим пальцам, напоминая вампиру о том единственном грехе в его жизни. Марию Любовь совесть обошла стороной. Старая дева, как её считали в народе, открыла в отцовском поместье не то притон, не то приличное заведение, вроде отеля Трансильвания, пуская в свою обитель каждого, кто хорошо платит, желательно деньгами, а не натурой. Её товарищи по несчастью, нашедшие свою любовь спустя много-много лет совместного проживания под одной крышей, зарабатывали средства честным путём. Лидия откладывала купюры в небольшую шкатулочку, хвалила Виолера, говоря ему, что очень верит в то, что когда-нибудь их мечта уехать из Макабрии осуществится. Розмаров улыбался, шутил, как всегда в своём стиле, но ремесло доктора не бросал, заглядывая после очередной смены в шкатулку и прикидывая, сколько ему ещё гулей надо избавить от червяков под кожей, чтобы наконец покинуть столицу Тёмного мира. Кстати, мечту свою они осуществили. Почти не мучила совесть ещё одну даму, которой было очень много. Маргарет Коллинз напрочь забыла даже про существование внука, наслаждаясь компанией таких же полных женщин, что и она сама. Интересно, что изредка, мысль, рождающаяся из вспышки воспоминания, как она порвала письмо от Линнет, прочитав его только краем глаза, навестить Вовку посещала и её затуманенный цинизмом мозг, но она быстро встряхивала головой, вздымая при этом огромную грудь, и жила сама по себе, до следующего прихода совести. Смачные оплеухи совесть выписывала Александру, нашедшему себя в дядькином доме, дабы не видеть «пьяную» рожу деда Тоббиаса. Весь скот, который остался Саше в наследство, теперь знал, что новый хозяин ничем не лучше, но и не хуже старого. Разве что Дракула выкинул все Гошины самокрутки, брезгливо сморщившись при виде порошка, случайно высыпавшемуся из нескольких косяков. Поговаривают, что графа довольно-таки часто видели в доме Любви. Вот только на радость Эйвери никаких плодов оттуда сын не принёс. Сама же Эйвери наконец смогла полностью примириться с отцом, который периодически ворчал о старших внуках, мол, гулящие они оба, назначив его главным нянем и чтецом «Старой сказки» теперь не только для Генри, но и для Эдуарда. Мальчик нескоро освоился в новом доме, кричал, бился в истерике и просил, чтобы его отправили домой, но Деннис мягко надавил на его плечо и объяснил, что больше дома своего он не увидит, что Бран — это его жилище до совершеннолетия. Вампирёнку ничего не оставалось, кроме как смириться со своей участью. Эйвери отмечала, что, став взрослым, Эдуард может с лёгкостью пойти по стопам отца и двоюродного брата. Хвала Дьяволу, что опасения женщины, считавшей себя матерью сироты, не оправдались. Эдик на пару с Генри открыл свой бар в центре Макабрии, куда стекались только высшие слои общества. Деннис, держа на коленях рыжеволосого мальчишку, который только смеялся, пока дедушка создавал для парнишки тряску при помощи подрагивающих ног, закрывал лицо рукой, когда жена в шутку говорила, что Линнет бы тогда точно не смогла бы по-тихой заливать своё горе. Малыш часто приходил в крыло, где обитали бабушка, дедушка, Генри, Эдуард, спрашивал про отца. Эйвери приобнимала Денниса за плечо, дескать, не надо мальчику знать твоё отношение к его второму родителю, а Деннис только закатывал глаза. Витенька поводил плечиками и задавал более каверзный вопрос, заставляющий бабушку и дедушку грустно переглядываться: зачем мама так часто приводит домой дяденек? За действо, про которое-то Линнет уже давно и забыла и вспоминала лишь изредка, отвечала чета Кернеров, окончательно разочаровавшаяся не только в друзьях, но и дочери. Августина не просыхала уже который год, и ничего не могло ей помочь. Даже тщетные попытки родителей как-то вразумить её заканчивались скандалом, недельным запоем самого Джорджа и уходом из дома Эмилии. Уезжала женщина к младшей — Алевтине, а возвращалась в свою обитель только тогда, когда и муж, и дочь протрезвеют. Тёзка Кернера будто и не заметил уход брата, продолжая сосать из бутылки, плодить нищету, которая в будущем пустит по кругу собственных сестёр. Жена его ничуть не уступала мужу, только сосать предпочитала не самогон, а иногда даже и не Харрису-старшему. Мать Джорджа и Томаса, навещая очередной раз сына и его потомство, сильно удивлялась, не находя в доме следы младшего своего. Слышала про некого Тёмного барона Харриса, но только смеялась: не мог её несемянной сыночка подложить под себя Великую Княжну Тьмы. Храз, чудом вылезший из ямы, в которой томилось семейство брата Томаса, избежал голоса совести, продолжая выполнять свой долг перед Дракулой в качестве верного слуги, ставшего вторым лицом в отеле после его хозяйки. К слову об отеле, а вернее, одном важном и почётном госте. Постояльцы отеля Трансильвания отмечали, что попугай хозяев всё время зовёт сородича. То ли Лад, то ли Дал. Монстры так и не поняли, к кому именно обращался несчастный брат, получающий от совести сотни ударов розгами каждый день. Люциус сидел в углу, смотрел в пол, на языке так и оставался приторный вкус мяса человека, его брата. Мэвис спустилась проведать исхудавшего после очередной трапезы пленника, нашла нетронутую миску похлёбки и самого Ван Хельсинга в другом углу. Тело уже успело окоченеть. Лукас настоял на том, чтобы попугая похоронили на кладбище, но не там, где лежат его дети, а там, где в своё время закопали любимца его дочери — крысу Бориса. Совесть Елены помахала ей ручкой, стоило женщине найти себя в кулинарной сфере. Отучившись на кухарку, сказав всем, что сын у неё от солдата, погибшего в ходе подавления восстания, она стала готовить простым монстрам, приходящим в харчевню и для того, чтобы языками потрепать, и для того, чтобы пузо набить. Мальчик рос отнюдь не так, как хотели бы его именитые бабушка и дедушка, в душе считая себя отбросом общества, пусть и с благородными корнями. Елена не раз ловила сына на воровстве, часто Джон возвращался к матери весь побитый. Как же в эти моменты он был похож на своего отца. Елена и любила видеть в сыне Данилу, и не любила, ведь тогда совесть просыпалась и в ней. Наливая масло на раскалённую сковородку, она думала над вопросом: стоит ли сказать сыну правду? Но, как только картошка начинала шкварчать, так глупые мысли сразу же переставали лезть в голову. Джон, да и всё их окружение так никогда и не узнало, что Смитт был не простым хулиганом, чудом избежавшим наказание за все свои выходки. — Мам. — Джон положил рядом с плитой стопку купюр. — Откуда это? — женщина придала голосу стали, почти как у Мэвис, только вот лицо Смитт так и не приобретало свекровины черты. — Да, там, — мальчишка указал рукой с синяками и царапинами на дверь, ведущую в зал харчевни, уже представив реакцию матери на очередную свою неудачную драку, с которой мальчишка вышел проигравшим. «Слабак, — разочаровано говорит мать всякий раз, видя разбитый нос наследника. — Ты мой сын, внук Георга Смитта». А Джон только плечами поводит, благо, что не плачет, иначе мать совсем разочаруется. Правда, редко, но позволяла себе Смитт нежность к сыну. Бывает, учует Джон, уснувший на вечно скрипящей кровати, запах масла, который по мере приближения Елены к мальчику, будет всё усиливаться, а после и ощутит на своём боку мягкую материнскую ладонь, поглаживающую его через рубаху. А бывало, мама совсем изнежится и даже ляжет с сыном, утыкаясь носом в его волосы, что так напоминали волосы его отца. — Баба какая-то попросила передать. Скажи, говорит, что от женщины с тростью в виде змеи. — Джон шмыгнул носом, но сопли, не покидающие его никогда, не спешил вытирать. — Верни ей. — Елена вернулась к своей картошке. — Передай, — бросала она вслед уходящему в зал сыну. — Что её подачки нам не нужны. — Смитт не оглянулась. Она знала — Джон не выполнит её просьбу. Поправила платок, запачканный уже не только кровью, но и жиром, опустила глаза на надпись: «Для дочери и внука», но долго зацикливаться на ней не стала, продолжила зарабатывать сущие гроши. Но все эти блёклые проявления призраков прошлого меркнут на фоне настоящей совести, кружащей над Лилит не одно десятилетие. Повелительница засыпала. Просыпалась. Ела. Пила. Проводила Советы монстров, принимая окончательные решения самостоятельно, даже невзирая на количество голосов. Заводила новые знакомства, но продолжала слышать тоненький мальчишечий голосок, такой надоедающий, словно писк комара. Особенно громок он был, когда Повелительницу в срочном порядке повезли к доктору, не Виолеру, тот уже давно отдыхал с Лидией в гостях у русалок. Владимир шептал, говорил, предупреждал, но всё без толку. Он был с ней всегда, даже тогда когда Лилит думала, что она одна. Вова ходил за ней, давил своим присутствием, а главное, речами. Дракула хмурилась, отмахивалась, не верила. Не верила до последнего. О чём очень сильно пожалела. Круг замкнулся. Лилит стала очередной жертвой бабкиного наследия. Сын — единственный прямой наследник рода Дракул, заразился страшной болезнью под названием «Власть», став ещё при жизни матери олицетворением демократических ожиданий монстров. Вот только они и не думали, что речи Престолонаследника были очередным враньём. Виктор хладнокровно ударил мать в спину, когда та примеряла на себя фамильный плащ. Лилит повалилась под сильной ладонью своего ребёнка, посмотрела на него ошарашенными глазами. Сцена из видения стала реальностью. Ответ на вопрос, который мучил Лилит столько лет, она получила. Только ценой собственной жизни. А Виктор вытер нож Лоуренса о штанину, хмыкнул, глядя на бездыханное тело матери, дырку в её горле, вспоминая фаворитов Повелительницы всеми бранными словами. Только папашу своего, сбежавшему от Лилит, стоило ей сказать барончику о ребёнке, вампир обожествлял. Рыжие волосы упали ему на глаза. Владимир, сидя на голове нового Повелителя, смахнул с голубых ладошек пыль, вздохнул, повернулся в сторону сломленных горем Денниса и Эйвери, которые никак не ожидали такой жестокости со стороны внука. Вовка осознал, что в его семье счастье возможно построить только на костях.

***

Где-то вдалеке сова подала свой голос. В траве разговаривали кузнечики. Большой и круглый лик Луны озарял охотничий домик своим отражающимся светом. Два вампира, потерявшие многое, держащиеся за последние лучики надежды в этом бренном мире, сидели на крылечке в обнимку. Мэвис положила голову на плечо Лукасу, прикрыла глаза, глубоко вдохнула свежий воздух. Он пробирался под кожу, оставляя на ней приятные мурашки. Ей было хорошо. Она знала, что муж — это всё, что у неё есть. Единственный вампир, который понимает её даже без слов. Лукас обнимал супругу за талию. Взгляд был направлен на озеро. Смотрел вампир на призрачное отражение небесного светила, которое то и дело колебалось, стоило лёгкому ветерку пробежаться по глади воды. Он не думал. Он просто был с ней. С той, с кем он прошёл путь от помощника эксперта-криминалиста до Верховного Среднего Прокурора, а после и того, кто передаёт свои знания другим. С той, кто делит с ним не только кровать, крышу над головой, но и горе. Тихо. Только голоса природы были слышны в их отдалённом от посторонних глаз гнёздышке. Свет Луны отражался от их обручальных колец, которые вампиры не могли снять. И дело было даже не в том, что супруги, как шутил Лукас, откормили друг друга, чтоб не потерять. Нет. Они не снимали кольца, потому что они были чем-то большим, чем просто символом их любви. «Остатки» — гравировка, которую видели только Мэвис и Лукас. Мэвис открыла глаза. К ним бежал Бобик. Пёс запрыгнул на крыльцо. Поднёс морду к лицу хозяина и облизал его. Лукас засмеялся, отмахиваясь от пса, но не теряя в него веры. Бобик вилял хвостом, тыкал влажным холодным носом в руку вампира, требуя от него ласки. — Сядь, — мягко просит Лукас. Бобику не было смысла приказывать. Он знал всё. Жесты. Слова. Поистинне умная собака или «бабака», как говорит его внук Вовка. Бобик сел, положив морду на коленку хозяина. Лукас провёл рукой по его шелковистой шерсти, грустно улыбнулся. Мэвис отняла голову от его плеча, принялась наравне с супругом гладить пса, доставляя ему двойное удовольствие. Бобик высунул язык. Хвост, словно веник, сметал из-под себя землю и пыль, оставляя на её месте только ямку, которая заполнится ещё не скоро. Вампиры переглянулись, обменявшись весёлыми взглядами, полными радости, но и досады. — Линнет ничего не говорила? — задал вопрос Лукас, так и не убрав ладони с головы пса. — Хотела приехать. — Мэвис обернулась на звук мотора. Видимо, мысли материальны. Дочка вышла из машины, а следом за ней появился и Томас с Вовкой на руках. Дед растянулся в самой умиротворённой улыбке. То, как зять держал на руках его внука, вызывало у Лукаса приступ тепла, приятной ностальгии. В носу пробуждался запах деревянных шашек, который не спешил сменяться приторным ароматом крови, не покидающим вампира многие дни и ночи. — Кто это? — Мэвис кивнула на четвёртое лицо, которое она ещё никак не могла рассмотреть. Лукас вытянул шею, вглядываясь во что-то маленькое, но большое. Не младенец. Но и не подросток. Линнет мягко взяла что-то за ручку, пока это нечто с любопытством и неким беспокойством озиралось по сторонам. Томас перехватил сына поудобнее, взял свободной рукой нечто за другую ладошку. Трепетно. Нежно. Любя. Дочь с зятем направились к родителям. Бобик оторвал морду от мягкой коленки хозяина, повернул голову на Вовку. Счастливо завилял хвостом, срываясь с места. Линнет что-то сказала Томасу, но тот, видимо, не послушал её и опустил сына на землю. Мальчишка со свойственной детям кривой ходьбой помчался навстречу псу. Бобик замер у мальчика, обнюхал всего его, вызывая у ребёнка искренний смех. Смех радости. Незнания, что творится в этом мире на самом деле. Нечто сжалось, вцепившись в ногу Линнет обеими руками. Но женщина мягко избавилась от хватки ребёнка, что-то нашептав девочке. Они снова продолжили свой путь к бабушке и дедушке, сгорающих от желания поскорее узнать: кто же это к ним приехал? — Мэвис Владиславовна, дядя Лукас, — Томас улыбался, слегка склоняя голову пред тестем и тёщей. — Позвольте представить, — он указал на жену и девочку, смущённо разглядывающую вампиров. — Наша дочь, — Лукас вскинул бровь, но не из-за злобы в первую очередь на себя, что опять пропустил важное событие в жизни единственной дочери, а из-за детского любопытства. Больно нежно, любяще говорил Томас о девочке, которая была немногим старше своего названного брата. — Алиса. — Томас присел перед девочкой на корточки. — Вы же не бросите меня? — она сделала шаг назад, оглянулась на Вовку, играющего с Бобиком. — Не бойся его, — вставил своё слово Лукас, наивно полагая, что Алиса остерегается пса. — Он у нас добрый. — Мэвис тюкнула его в бок, прося таким образом не шутить про укусы и мгновенное заглатывание добычи, но Лоуренс и сам понял, что девочка и без этого сама не своя. — Нет, — только и сказал Томас, не смея повернуться к тестю и тёще лицом. Он будто и не слышал слов Лукаса, будучи полностью поглощённым ребёнком. — Мы тебя так долго искали, — он поднял руку, но замер в паре дюймов от волос девочки, не решаясь погладить её по голове. — И вот нашли. — Все вы так говорите. — Алиса сделала ещё один шаг назад. — Дочка, мы не они. — Томас глянул на Линнет, продолжая сидеть на корточках перед ребёнком. — Мы другие, — счастье, с которым Томас обращался к Алисе, можно было сравнить с радостью, которую испытывал Вовка, играясь с Бобиком. — То есть вы теперь навсегда мои мама и папа? — с недоверием спрашивает Алиса, метнув взор на Мэвис и Лукаса. Вампиры не переглядывались, лишь молча наблюдали за разговором отца и дочери. — Да, — Линнет повторила позу мужа, обхватив плечи Алисы руками. Берилл ослепил Лукаса, а мужчина, прикрыв глаза, увидел, как кольцо его матери в будущем с лёгкостью переходит уже его внучке. — Мама и папа. И давай без имён, — просит она дочь, глядя в её глаза, так похожие на глаза Томаса. Алиса кивает, улыбается, принимая родителей. — В таком случае мы просто бабушка и дедушка, — сверкнул золотым клыком Лукас, проходясь рукой по талии жены. Мэвис улыбнулась, глядя в чистое лицо ребёнка, который наконец обрёл настоящую семью. Маму, папу и даже братика. Алиса похлопала глазами, повернула голову на Линнет. Женщина только кивнула. — Ты — семья, — говорит она, встречаясь взглядом с Томасом. — Ты та, кто нам всегда был нужен. — Линнет опускает губы на макушку дочери. — Дочка, — мягко произносит она, чувствуя пробегающие по телу мурашки. — Родная, — гладит она её волосы. — Мама Линнет, — ребёнок замолчал, тут же исправился. — Мама. Линнет была готова растаять. Сколько недель назад они с Томасом решились на новый шаг в их жизни? Две, три? До этого Алиса всегда держалась в стороне, с недоверием и напряжением осваивалась в новом доме, думая, что Харрисы будут как другие приёмные семьи, которые поиграются ею, поймут, что такая дочь — любительница рисовать пейзажи — им не подходит и снова сдадут в детский дом. Но Линнет и Томас были другие. Томас не делил сына и дочку, читал обоим сказки. Играл. Резвился. Собирал с детьми конструктор: Вова сидел у папы на коленях, а Алиса подавала детальки, получая от Томаса массы благодарности, а главное, отеческого взгляда. Именно его первым Алиса назвала «Папой Томасом». Но это сладкое «мама» без «Линнет» получила именно баронесса, которая обрела своё счастье вместе с новым мужем, сыном и дочерью, такой желанной её спутником жизни. Томас не обижался. Рано или поздно он тоже станет для Алисы просто «папой» без имени. Дети играли с собакой. Алиса быстро нашла со псом общий язык, пусть и продолжала побаиваться его огромных размеров. Восточноевропейская овчарка всё-таки. Взрослые же сидели на террасе, попивая чай. Линнет жалась к мужу, рассказывала родителям о восстановленной спустя почти 10 лет после смерти первого супруга фабрике, а Томас делился с тестем своими новыми начинаниями, как прораба. Всё же образование строителя никуда не ушло. Мэвис и Лукас слушали детей, не перебивали, то и дело поворачивали головы на внуков, проверяя их сохранность, но к озеру не бежали ни Алиса, ни Вовка. — Знаете, — начала Линнет, любуясь дочерью, кидающей палку Бобику. — Я иногда даже думаю, что Алиса, — она глянула на супруга, сверкнув по нему тем взглядом, будто спрашивала у него разрешение поделиться их семейной шуткой с другими. Томас улыбнулся, давая своё добро. — Родная дочь Томаса. — С бывшей делов наделал, — рассмеялся Тёмный барон, заметив в глазах Дракулы и Лоуренса только счастье и радость за него и его семью. Хоть кто-то из рода верховных вампиров должен был обрести настоящее счастье, построенное не на костях.