Сладкая ложь

Линнет прикрыла веки, ощутив небывалые муки совести. Она сжала ладони в кулаки, опустила их вдоль линии брюк, выдохнула, изгоняя из себя не только горячий воздух, но весь свой гнев на беспомощного брата, который никогда не мог… — Линнет, — Деннис приподнялся на локтях. Зубы скрипнули от боли, но он всё же сел, несмотря на рвущие кожу рёбра. — Я… Линнет повернулась к брату, скользнув по нему взглядом, полным пренебрежения. Сидеть и ждать своей участи точно не входило в её планы. — Проход цел? — процедила она, борясь с гневом, обволакивающим женщину, как дым от сигарет. — Линнет, — Коллинз резко обернулась к снохе, пройдясь ужасающим от осознания их положения взором теперь по Эйвери. — Проход цел. Эйвери выдохнула, прикрыв глаза. До слуха донеслись выстрелы, которые больно резко прекратились. Дракула бросила обеспокоенный взгляд на мужа, поворачивающего голову так, чтобы лучше улавливать внезапную тишину с улицы. Деннис выдохнул. Прикрыл веки. Злобно зашипел, браня себя за свою беспомощность. Рёбра болели, но он понял, если надо, то он встанет. Не для защиты. Просто. Посмотреть. Линнет зашагала к двери, покидая покои брата и его жены. — Линнет, — теперь окликает её Томас. Мужчина держит Вовку на руках, крепко-крепко прижимает мальчика к себе, то ли боясь, что ребёнок может стать жертвой демократов, то ли пытаясь защитить себя, надеясь, что монстры не будут трогать мужчину с вампирёнком. — Что? — гневно выдаёт она, озираясь на вздрогнувших Тоббиаса и Александра. — Тётя Линнет, — давит на расшатанные нервы племянник. — Похоже, всё завершилось, — он по-детски улыбнулся, но от пламенного взора тётки не ушло мелкое колебание Сашки, который говорил одно, но думал совершенно другое. Веко сына брата дёрнулось, он выпрямил спину, показывая всем, а в первую очередь себе, что ему не страшно от внезапного молчания с улицы. Линнет махнула на него рукой, пошла к окну. Замерла. Дыхание сбилось. Она. Она. Лилит. Линнет припечаталась к подоконнику, наблюдая за племянницей, гордо шествующей сквозь толпу кланяющихся монстров. Демократы и военные — все до единого приветствовали Престолонаследницу, не смея даже думать над возможным покушением. Трупы случайных жертв, павших от шальной пули военных или удара под дых демократов, никак не мешали Лилит пробираться к воротам. Линнет вскинула бровь, пытаясь рассмотреть лицо племянницы, увидеть в нём то, что она думает. Но лик Лилит был непоколебим. Она не показывала ничего, кроме решительного настроя — завладеть тем, что по праву принадлежит ей. «Упадёт» — пронеслось в голове, но тут же оказалось сбито внезапным, словно из другого мира, а Линнет было уже не привыкать слышать и видеть посланников с того света, скрипом двери. — Бабушка? — женщина отвернулась от окна на удивлённый возглас Саши. Тоббиас подскочил со своего места, прижав к себе внука. Мэвис глянула на него. Узнала. Поняла. Вот и встретились два свата, таких разных, но таких похожих. Лукас чуть кивнул Хотторну, но этот милый жест дружелюбия не помог Тоббиасу избавиться от страха, настигающего всех, кто видит перед собой убийц собственного сына, даже если ты и сам убийца. Томас поклонился, удерживая Вовку, жаждующего поскорее перейти с папиных ручек на бабушкины или дедушкины, словив на себе одобрительный и отеческий взгляд Лоуренса. Лукас чуть улыбнулся, повернув голову на дочь. Поджал губу. Линнет сложила руки в карманы, сделала сначала неуверенный, а затем полный решимости шаг к Томасу. Мэвис оценивающе осмотрела потенциального зятя, словив себя на мысли, что чем-то он напоминает ей её мужа. Такой же усатый, только не бородатый. Женщина мягко усмехнулась своему сравнению, умиляясь с того, как крепко мужчина держит её внука за ножки. — Папа, пусти. — Вовочка дёрнулся, выставил ручки вперёд, желая поскорее оказаться у деда. Лукас вскинул брови, ощутив внутри себя знакомый жар, наполняющий всё твоё тело, когда чужой ребёнок называет чужого дядю «папой». Может, именно поэтому его внука звали так же, как и его названного сына? Томас повернул голову на Линнет, будто спрашивал у неё разрешения, та кивнула, прикасаясь к его плечу подбородком. Хорошо. Тепло. По-домашнему. И ничего ей больше и не надо было. Лукас забрал Вовочку с папиных рук, прижал к себе, проехавшись густой бородой по нежной щёчке ребёнка, поднял на внука счастливые глаза, которые в мгновение стали грустными. Он опустил взгляд на молчаливого Эдуарда, который всё это время находился между бабушкой и дедушкой, словно призрак. Не подавая никаких признаков жизни. Саша понимающе покачал головой. Тоббиас тяжело вздохнул, скользнув взглядом по коридору, ведущему в покои его дочери. Эдуард озирался по сторонам, поправлял очки, иногда снимал их и вытирал краем футболки, но это ему никак не помогало увидеть того, кого он так хотел видеть, даже несмотря на все прошлые обиды, которые дети довольно-таки быстро забывают. Линнет заметила так непривычно молчаливого племянника, оторвалась от Томаса. — Эдик, — мягко позвала она, присаживаясь на корточки, выставляя руки вперёд, подзывая малыша, потерявшего папу и никак не находящего его, к себе. Эдуард посмотрел на тётку большими глазами. Слёз не было. Он не осознал. Да и осознает ли он? Даже если увидит труп? Мальчик повертел головой в разные стороны, не нашёл папу, сделал неуверенный шаг к тётке. Ещё один. Потом ещё. — Тетя Линнет, — голосок, до этого весёлый, сжался до неузнаваемости. Такой жалобный, словно писк комара. — О, Дьявол, Эдуард, — протягивала женщина, желая поскорее обнять мальчика, лишь бы самой не упасть на хлипких ногах, налившихся свинцом от неудобной позы. Эдик обмяк в её объятиях, зарываясь носом в рубашку. Слёз так и не было. Линнет провела рукой по его отцовским кудрям, глотнула воздуха, наполненного ароматами пороха, но сдержала себя. Саша отвернулся на проход. Где же мама? Тоббиас повторил за внуком, уже во второй раз зовя сюда дочку. Но Эйвери не шла. Лукас опустил глаза в пол. Скользнул взглядом по туфлям своей жены, которые были перемазаны кровью. Чьей? Всех, кого она когда-то вела на плаху. Взор сам по себе заскользил в другую сторону, останавливаясь на ботинках хозяина. Они тоже были красные, пусть и выглядели так, будто Лукас совсем недавно их мыл. Томас молча наблюдал за Линнет и её племянником, будоража стенки сознания мыслями о своих «детях». Долг перед братом, который висел над Харрисом просто потому он и Джордж связаны кровью, теперь не был непосильным грузом, давящим на плечи мужчины. Вампир сбросил его, взвалив на себя другой, более тяжёлый камень ответственности — ответственности за свою семью. Вовка на руках деда. Племянник без пяти минут супруги. Это стало для него в разы важнее, чем брат, живущий в бараке. Вот только омрачали новую жизнь Харриса его дети. Да, вот только не его они и были. Навязанная матерью слепая любовь к брату и его семье перекрывалась искренними чувствами и заботой о Линнет и её сыне. Они — мать и сын — теперь его семья. И другую ему не надо. Эйвери появилась в зале. Её появление было как гром среди ясного неба. Для неё самой. Эдуард, вжавшийся в Линнет. Свёкры, рассматривающие свою обувь. Сыновья и отец, ждущие её больше, чем кто-либо другой. Женщина сжала влажными ладонями подол платья, подошла к Эдику, присела рядом с ним на корточки. Дракула и Коллинз обменялись понимающими взглядами. — Эдик, мальчик мой, — на манер свекрови позвала ребёнка Эйвери. Эдуард обернулся. Без слёз. Без соплей. Просто пустой взгляд некогда шубутного пацана, бегающего по отелю бабушки наперегонки с собакой дедушки. — Где папа? — тихий голос, от которого сердце женщины сжалось, не позволяя крови поступать в её жаркий мозг. — Ты увидишь его, обещаю, — злая ирония промелькнула в её речи, но Эдик её не услышал, глядя на Эйвери понимающим, но не осознающим взглядом. — Эйвери. — Линнет поднялась на ноги, выдохнула воздух из сжавшихся лёгких, но сноха пропустила претензию мимо ушей. — Только, — она запнулась, выдохнула, собираясь с остатками сил, и продолжила более твёрдо, но сохраняя материнскую нежность. — Ты же понимаешь, что теперь будешь жить со мной и Деннисом? — при этих словах Эйвери отвернулась к проходу. Саша водил головой в разные стороны, то и дело прикусывая губу чуть ли не до крови, Тоббиас как мог отводил взор от дочери на сватов, которые тоже не спешили вмешиваться в напускную идиллию. Эдуард закивал. Только делал он это машинально, без знания, без осознания. Ему просто надо было хоть как-то ответить на предложение, которое таковым даже и не являлось, супруги его родного дяди. — А кстати, — дёрнулась Мэвис, оперевшись на трость, глянула на мужа, а потом на дочь с невесткой. — А Деннис-то где? — в голосе матушки слышалось беспокойство. Дважды переживать двойные похороны? Такого она точно не выдержит, хотя… — Он там. — Эйвери так и продолжала сидеть на корточках перед Эдуардом, развеяв всю фантомную боль от возможной потери ещё одного сына свекрови, дав ей надежду, что эти похороны будут последними в её жизни. Мэвис, не долго думая, направилась к сыну, но он очень уж неожиданно для всех сам пришёл. Эйвери изумилась. Встала с колен. — Деннис, а рёбра? — но он не ответил. Он вообще не видел перед собой ни мать, ни отца, ни жену, ни сына, ни тестя, ни сестру, никого. Было только окно. А за ним дочь. Отец сделал неровные шаги к стеклу, прижимая больные рёбра правой рукой. Левой открыл форточку. В зал донеслись обрывки фраз Лилит. Мэвис задрала голову, вслушиваясь в речи внучки. — Я понимаю, — говорила Лилит, стоя спиной к крепостным воротам. В относительной безопасности, потому что там, за ней — дом, где всё не так уж и сладко. — Всё, что вы чувствуете. Страх. Боль. Непонимание, — Толпа молчала, никто не смел перебивать. Не потому что страшно. А потому что интересно. Интересно узнать — такая же Лилит как и вся её семья или всё-таки другая? — Я верю во власть, я знаю к чему она приводит, — она едва заметно сглотнула, ощутив на спине больной взгляд отца. — И я сделаю всё, чтобы этот проклятый круг разомкнулся, — Монстры переглядываются, начинают тихонько шептаться. — Больше не будет Совета вампиров. — Мэвис прижала ладонь к груди. Лукас приоткрыл рот, Линнет вскинула бровь, а Александр напрягся, не до конца улавливая мысль сестры. — Будет Совет монстров, где каждый сможет высказаться, внести своё предложение. — Живее, девочка моя, живее, — шепчет себе под нос Мэвис, опуская печальный взгляд, полный осознания краха всего того, что она строила многие годы, осознания, что сейчас другое время, что демократы отчасти правы, что Данила был прав. Билли, последней фразой которого служило пророчество: «Вы все убийцы» тоже был прав. — Вы потеряли близких, тех, кто был вам дорог. Многие, кого казнили Владиславовна и Лоуренс, были казнены незаконно, — горькая усмешка чуть не промелькнула в её речи, но Лилит понимала: если она хочет добиться от монстров пощады всему своему роду, нужно врать. В лицо. В морды. Но врать, не думая о совести, бьющей себя голубенькой ручонкой по такому же лбу. — Я сама потеряла близких мне вампиров, — и снова чистая ложь, расслышать которую смогли только обитатели Брана, и то не все. Томас, взял Линнет за руку, наклонился к её уху, спросив что-то. Женщина покачала головой. Харрис понял, что ошибся. — Данила был казнён только из-за алчности его матери. Билли пал жертвой своих принципов. Но… — секундная пауза. Осознание. Понимание. Ужас. Она такая же как и они. Круг сомкнулся ещё сильнее. Мнимая боль от потери дядек, которых она помнит только в гробах хлестала её по лицу, но она боролась с ветром правды. А монстры не видят. Думают, что правда. Надеются на мирное будущее, которое наступит ещё не скоро. — Да, здравствует власть народа! — выкрикнула она, ужасаясь той стали лжи в собственном голосе. — Отныне не будет безжалостных казней, — Совесть появилась в толпе. Владимир топал ножкой, словно бабушка тросточкой. — Упадёшь, — тихо заключил он, взмахнул руками, создав перед собой образ. Два рыжих вампира стоят друг напротив друга. Один бьёт другого ножом Лоуренса в глотку. Вовка быстро убрал видение, словно оно случайно образовалось, и он не хотел его показывать. А может, призрак и не знал о его существовании? Чем иначе можно объяснить его полный ужаса взгляд? Но одно Лилит успела разглядеть — эти два рыжих вампира были либо отец и дочь, либо мать и сын. — Я создам совершенно другое государство, — продолжила она врать, отгоняя от себя мысль, что отец может поднять на неё руку. — Папа нет. — Вовка расхаживал вокруг Лилит, заложив руки за спину. Мальчик говорил неуверенно, сам размышлял над тем, что создал. — Где все будут иметь право выбора, — говорила Лилит, не обращая внимание на совесть, как в своё время не обращала внимание на сына и Мэвис. — Да, здравствует новая эра! — воскликнул кто-то из толпы. — Да, здравствует Лилит! — воодушевились волки, которые, несмотря на весь свой нюх, не учуяли лжи. — Наша Повелительница! — монстры подбросили в воздух шапки, радуясь, что демократия наконец наступит. Лилит улыбнулась. И эта улыбка была единственная искренняя реакция на всё происходящее. — Виктор — победа, — Вова вздыхает, так и продолжая думать над видением, пока Лилит, довольная своим новым статусом, не понимает всей цикличности.

***

Народ успокоился. Все поверили чистейшей лжи, вылетевшей из уст юной девушки. Повелительницы. Деннис с лёгкостью позволил дочери окропить Печать Тьмы своей кровью, произнеся напоследок лишь одну фразу: — Не упади, — хрипло, не по-своему, с дрожью, будто бы отцовская забота могла разорвать порочный круг, который с каждым поколением семейства верховных вампиров, начиная с самого Карнивана и заканчивая даже не Лилит, будет утолщаться, засасывая в пучину власти всё больше и больше народу. Лилит промолчала, сжимая разрезанную дедушкиным ножом ладонь и опуская её вдоль ноги. Она лишь сдержанно кивнула, так и не выбросив из головы два видения — рыжие вампиры, сцепившиеся не на жизнь, а на смерть. И были это не отец и дочь. Тьма сгущалась на большом кладбище. Старые покосившиеся кресты сильно отличались от трёх самых ухоженных могилок в конце обители мёртвых. Возле надгробного камня с надписью: «Великий Князь Тьмы граф Вильям Лоуренс» гули вырыли очередную яму. Эйвери провела взглядом дальше за могилу. По коже пробежал холодок, но связан он был отнюдь не с ветерком, пробирающимся под фамильный плащ. Женщина прикинула примерное количество могил, которые ещё можно было вырыть, не теряя семейную традицию — хоронить всех в один ряд. Три. Эйвери выдохнула, сильнее сжала плечи Эдуарда, который смотрел большими глазами на стоящий на двух пнях гроб. Деннис положил руку жене на талию, но жар от его ладони не помог супруге справиться с морозом от ужасного предчувствия, что всей семьёй они ещё соберутся и отнюдь не на ночи рождения. Она глубоко вдохнула свежего, чистого, как Эдуард, воздуха, избавляясь от запаха гибели, осевшего в её носу. Линнет молча смотрела на тело брата. Паника. Обида. Досада. Они были уже далеко. Осталась пустая формальность — похоронить, кинуть в яму три горсти земли и отправиться на поминки, набивать животы до отвала. Ей стало не по себе от этой мысли. Глотка сжалась, не позволяя герцогине Коллинз пустить жалкие капли воздуха в чёрные лёгкие. Александр стоял ближе, но при этом дальше всех. Взгляд тугой, липкий, направлен только на дядьку, на его причёсанную бороду, на его строгий костюм, так не похожий на его привычный стиль одежды. Не было у трупа наркоманского взора, отталкивающего от себя, были только прикрытые веки и руки, словно кукольные, сложенные на груди. Лилит глубоко дышала. Подавляла. Подавляла всё. Горе семьи давило. Осознание собственного могущества тоже. Они висели над ней мёртвым грузом на лебёдке, на которой сидел Владимир и что есть силы разрезал её отцовским ножом, честно одолженным у Лилит. Повелительница понимала, что рано или поздно груз упадёт и на неё, и тогда-то с табуретки свалится и она. Оставался один вопрос, который не давал ей покоя: кто убьёт? Она или её? Мэвис опустилась на одно колено перед гробом, положив тросточку возле себя. — Сынок, Гошенька, — она провела рукой по его впалым щекам, пытаясь увидеть в трупе не просто тело, не просто оболочку, но и душу. Но она была уже далеко, там, куда сама Мэвис попадёт не скоро. Мать опустила глаза вниз, глубоко вдохнула, поборов ком в горле, представив, что Эдуарду ещё хуже, чем ей. Бабушка поднялась на обе ноги, ухватилась за змеиную голову и захромала к мужу. Лукас положил ладонь на костяшки Мэвис, та снова вздыхает, прислоняя ко рту свободную руку. — Ох, Луки, — только и вырвалось у неё, но настолько тихо, что кроме Лукаса её никто и не услышал. Лоуренс сделал шаг к гробу. Тяжёлый. Больной. Но шаг. Затем ещё один. Ещё. Он принял ту же позу, что жена. Пустые глаза. Пустая душа. Тело. Не он. Не Гоша. Вампир не касается холодного трупа, ограничивается постукиванием пальцами по гробу. Лукас не опускает взгляд. Он смотрит в некогда чистое лицо сына. Понимает, что таким он стал и по его вине тоже. Вампир с трудом поднимается, идёт к Мэвис, запрокинув голову назад, глядя в небо. Чистое небо, без единого облака. Видит на лике Луны лица сначала Владимира, затем Данилы, потом Билли и Гоши. Чистые, грязные, довольные, осуждённые. Но не чёрные, как душа их отца-убийцы. Саша не садится. Он смотрит на дядьку сверху вниз с высоты своего роста. Молчит. Не дышит. Просто смотрит, как смотрел бы на очередную проститутку. — Я займусь ими, — прошептал он прежде, чем отойти от гроба, предоставив возможность прощания следующему. Лилит не отводит взгляд. Впервые в жизни смотрит на труп без опаски. «Крепись. Тебе ещё не раз придётся видеть тела погибших и… Казнённых». «Учись смотреть смерти в лицо. Чтобы потом, когда…» — голос Владимира обрывается, но его место занимает то самое видение. Лилит отводит взор от Гоши не потому что боится мёртвых, а потому что всё её внимание поглощает сцена далеко в лесу, на границе двух миров. Кто? Кого? А главное: за что? Повелительница отходит от гроба. Линнет опускается на одно колено перед Гошей. Как же ей хотелось уйти. Опять. И навсегда. — Братик, — она крепко сжимает борт гроба, вдыхает прелый воздух, будто бы снова оказалась в бараке, где живёт семья брата Томаса. Не отпускай. Будь здесь. — Останься ещё ненадолго, Гоша, — кричит уезжающему брату вдогонку девочка, опуская руки по швам, когда Георгий только оборачивается на неё, машет рабочей ладонью на прощание и едет к своим животным. Тогда Линнет думала, что мысли Гоши заняты только его скотом. Женщина отпустила его. Навсегда. Без запоя. Она вернулась к Томасу, прижалась к нему, утонув носом в его свитере. Тепло. И никакие смерти не страшны. Деннис и Эйвери подвели к телу Эдуарда. Ноги не слушались. Земля превратилась в студень, ходящий ходуном от каждого лёгкого дуновения ветерка. Глаза не видели. Белая пелена, сквозь которую еле-еле пробирался тугой облик папы, застилала глаза. Он поправил очки. Захотел их снять, чтобы не видеть. Не видеть. «Если закроешь глаза, то человек из комнаты уйдёт. Если не видно, значит нет», — кружились над сиротой мысли. Очки полетели с носа, стоило мальчику намеренно тряхнуть головой, чтобы сбросить зрительный прибор. Не видеть. Не видеть. «Если не вижу, значит не существует» — размышлял Эдуард, веря, искренне веря своим словам. Деннис с вопросом глянул на супругу, но Эйвери даже не посмотрела на мужа, сфокусировавшись только на Гоше. Рука крепче сжала мальчишечью ладошку. Эдуард оказался у тела. У папы. Мальчик замер. Глаза расширились. Даже без очков он видел. Папин, но не папин нос. Папина, но не папина борода. Слишком ухоженная. У папы торчала в разные стороны. Папины очки одеты как-то не так. Эдик не мог точно вспомнить, как папа их надевал, но одели их неправильно, оттого папа не был похож на папу. Мальчик повёл головой в сторону, разглядывая пиджак, белую рубашку, классические брюки. Где джинсы, где клетчатая рубашка? Это точно не папа. Они его обманывают. Пусть он долго его не видел, но он помнил папину одежду. Никакой классики, только практичность. — Папа. Это не мой папа, — прошептал ребёнок, предприняв попытку вырваться из цепкой хватки опекунов. — Вы соврали! — он резко обернулся ко взрослым, дёрнул руку, но Эйвери только сильнее сжала ребячью ладонь, в то время как Деннис неосознанно отпустил малыша. — Где мой папа?! — кричал он, сильнее дёргая руку, скуля от боли, плача. — Бабушка, где мой папа?! — обращается он к Мэвис. Женщина грустно смотрит на ревущего ребёнка. Молчит. Не надо ему ничего говорить. Он должен сам это осознать. Эдуард плачет, надрывается. — Папа! Где мой папа?! — обводит он взглядом каждого, кто присутствует на похоронах. Линнет сжалась. Томас приобнял её за талию. Лилит отвернулась от мальчишки, пытаясь вернуться к своему видению, но плач сироты не давал ей и доли возможности думать о двух рыжих: отце и дочери или матери и сыне. Саша поводил языком по нёбу, хотел что-то сказать, но слова упали вниз, оставив в глотке только ком. Лукас потупил взгляд, будь возможность он бы и уши закрыл, чтобы не слышать плача внука. — Папа! Где мой папа?! — он резко повернулся к гробу. Глаза озарились пониманием. Папа-то всё это время был здесь, рядом, за ним. Эдик сделал порывистый шаг назад, едва не упал, но Эйвери ещё сильнее сжала его ладонь, искривляя собственное лицо то ли от душевной, то ли от физической боли. Эдик повис на руке женщины, как тряпичная кукла, смотрел на папу. И даже без очков видел его. Чётко и ясно. Будто бы линзы мальчика так и находились на его глазах. Спустя 10 лет Тоббиас пришёл к дочери, которая только-только вернулась после работы. Вид у отца был потрёпанный, всё же роль няньки для двух баловней, сказывалась на дедушке Тоби, но ему это было только в радость. Беспокоило его что-то. Это Эйвери поняла по бегающему туда-сюда взгляду, в особенности на Лилит, провожающую одного юношу. — Что? — устало спросила Эйвери, присаживаясь на стул. Слуга подал ей стакан с кровью, который Дракула поднесла к губам. — Не нравится он мне, — намекал дед на ухажёра Повелительницы. Эйвери хлопнула ладонью по столу. Да, они сговорились. Сначала муж ей проел все мозги этим парнем, то теперь отец вспомнил, что у него окромя младших мальчишек есть ещё и старшая внучка. — Хватит. Она взрослая женщина, Повелительница Тьмы, — она кашлянула, глянув на идущую в свои покои дочь. — Не пристало, папа, — перебила уже готового возразить деда Эйвери. — Указывать ей как жить, — и снова кашель. — Так он это… — Тоббиас подал дочери стакан, та приняла. — Он же бывает у неё… — дед указал по направлению, где скрылась Лилит. — Папа, ей без малого 130 лет, — слишком просто говорила мать, вздыхая от осознания, что дочка-то и вправду выросла. — Ну, не по ролям же они там книжки читают, — хохотнула Эйвери. А Тоббиас не оценил шутку дочери. Что-то стало не так. Лилит вся погрязла в работе, а тот кавалер «без лошади», как с неприязнью говаривал Деннис, давненько не появлялся в Бране. Эйвери всё думала о состоянии дочери, но та сама пришла к отцу, матери, деду и младшим братьям, которых попросили уйти и поиграть в коридоре. Странно. Вроде и Повелительница Тьмы, пред ней стоят на коленях монстры и, главное, люди, а перед мамой и папой, робость так и подкашивала ноги, или это в целом её плохое самочувствие последние дни дало о себе знать именно в тот момент, когда Лилит решилась рассказать родителям свой небольшой секретик. — Что-то с…? — Деннис не закончил. Называть ухажёра дочери по имени у отца язык не поворачивался. «С ним всё хорошо. Не ему же…» — мысль оборвалась. Молчать и робеть перед родителями? Чего в этом такого? Она же не подросток. «А ты боишься», — пропищал Владимир. Лилит чуть было не шикнула на голос совести, который буквально преследовал её и, о, ужас, даже сидел у изголовья кровати, когда она точно не желала слышать тоненький голосок покойного дядьки. — Он ушёл и больше не вернётся, — при этом смотрела Лилит не на отца, а на мать, да даже сквозь неё. Эйвери всё поняла. Она подсела ближе к мужу, положила руку ему на колено, кивнула дочери, мол, говори. — Я жду ребёнка, — Лилит сложила руки за спиной, глядя на реакцию родителя. Папа опешил. Челюсть деда отвисла. — А знаешь, почему боишься? — голубенький ребёнок развалился подле старшего брата, опирался локотком о подлокотник, почёсывая пальцем висок. Улыбка до ушей не сходила с лица Владимира, вынуждая Лилит бросить на фантом полный укоризны взгляд, на что Вовка только расхохотался. — Потому что ты, — пальчик указал на Повелительницу, которая не подавала виду, что имеет невидимого «друга», продолжая смотреть на родителей. — Знаешь, ой, знаешь… — засмеялся Вова, покатываясь на диване и хватаясь за животик ручонками. «Лопни уже», — думает Лилит, зная, что кроме неё хохот мальчишки никто не слышит. Видение вновь пронеслось перед глазами. Двое рыжих. Взгляд на папу. Нет. Он не будет этого делать. Он не такой. И без этого побитый жизнью. Рыжие. Неужели? Неужели Лилит повторит судьбу Мэвис? Молодая женщина лишь сильнее сжала руки за спиной, она не хотела становиться палачом для своего ещё нерождённого ребёнка.