Часть 6. Новое начало

Это какой-то чёртов непроходимый кошмар, густая, клокочущая тревога и липкая вина уже топит её, ухватив за лодыжку. Она не может схватить воздуха и наполнить лёгкие. Барнс спит. Этой ночью Реми изменила Курту ровно четыре раза. Это ровно на четыре раза больше, чем когда-либо. Изменять не в её правилах. Но это случившийся факт. А факт самая упрямая в мире вещь. Город проглотила ночь, а Реми — испепеляющий стыд. Её тело гудит от усталости и выпущенной наружу страсти, оно довольное и расслабленное и не испытывает никаких эмоций кроме удовлетворения. Но её голова… О, её голова. Та вот-вот начнет шуметь от той скорости шестеренок, что сейчас движутся в ней. Ей пора бы уже встать и пуститься бежать со всех ног из квартиры Барнса, собрать вещи, сбежать из города, а лучше из страны. Но вместо этого она лишь двигается к нему плотнее, устраиваясь удобнее у него под боком. Он спит. И его расслабленное лицо совершенно прекрасно в свете луны. Реми прижимается, будто это возможно быть еще ближе. Сквозь сон он смыкает объятья крепче, убеждаясь, что она и правда здесь, а не где-то в его грезах. Она взбирается на Барнса и звучными поцелуями будит его, потому что ей чертовски сильно, непреодолимо, совершенно точно хочется изменить Курту в пятый раз. Это какой-то чертов непроходимый кошмар. Густая, клокочущая тревога и липкая вина, по идее, должна давно утопить Реми, а стыд проглотить своей непроглядно черной пастью. Но этого не происходит. Утром она выскальзывает из его постели, пока тот еще спит. Реми наспех одевается и тихонько выходит из квартиры, прикрыв за собой дверь. Одолев два лестничных пролета, она отпирает свою дверь, стараясь особо не шуметь. Судя по времени, Энид уже должна была выехать в аэропорт, а значит, Реми вернется незамеченной. — Реми? — игриво зовёт её по имени знакомый голос. Это Энид, она сидит в гостиной, держа телефон в руках. Рядом с дверью припаркованы два огромных чемодана, в которые, наверное, поместилась бы вся группа и их многочисленное оборудование. Подруга многозначительно улыбается, складывая руки на груди. Всё это ей чертовски нравится. А что всё, она жаждет узнать прямо сейчас. Хотя Энид уже поняла где Реми была, что делала, а главное, с кем. Реми смотрит на подругу в полной неспособности сдержать взаимной улыбки. — Привет, Энид, — бросает ей Агилар, будто бы ничего не происходит. — А я думала ты уже и улетела. — Я как раз жду минивен с ребятами, — продолжает заискивать Синклер. — Тогда, может, кофе? — сконфужено спрашивает Реми. — Какой кофе, подруга?! Выкладывай всё как есть! — с особым нетерпением требует Энид, заранее радуясь. — Ну… мы… — начинает Реми. — Вы да? Да? — уже переходит на визг Энид, будто бы и забыв, что ей надо в тур. — Да, — зажмуриваясь подтверждает Агилар. — О, хвала блесткам! Бог услышал мои молитвы! — вскидывает руки Энид, восторженно топая ногами. — Курт уже знает? Лицо Реми слегка мрачнеет. — Еще нет, я всё скажу ему в субботу, когда он приедет. — Значит, вы с Барнсом вместе? — жаждет новых подробностей подруга. — А я не… я не знаю, Энид, мы не говорили об этом. Нам, знаешь, было не до разговоров, — мягко произносит Агилар. — Но это и неважно, я просто… не хочу замуж. За Курта. Нет, он чудесный парень, но… — Можешь не объяснять, — говорит Синклер с полным пониманием. — Я ужасно поступаю, да? — снова конфузится Реми. — Подружка, кто я такая, чтобы тебя осуждать? Да и никто не станет тебя осуждать, кому какое дело? — успокаивает её Энид. В диалог вмешивается уведомление. — Это ребята, мне пора, — чеканит блондинка, поправляя небрежные локоны. — Я буду на связи 24/7, жду подробности. — Я провожу тебя, — говорит Реми: — Неужели ты думала, что сама дотащишь эти…? Мне даже сложно назвать их чемоданами. Энид хохочет. Реми берет один чемодан и спускает его по лестнице, вслед за ней идёт Синклер. — Боже, что ты туда положила? — возмущается тяжестью багажа Агилар. — Только самое необходимое, клянусь, — заверяет её подруга. Добравшись до подъезда, они с облегчением выдыхают. Водитель забирает чемоданы и кладет их в багажник. — Реми, — серьезно произносит Энид: — Ответь мне на главный вопрос. — Какой? — лицо подруги тоже становится серьёзным. — У кого больше? — без тени иронии спрашивает Синклер. — Энид! — одергивает её Реми, хохоча. — Я не скажу! — Ну хоть намекни, — не унимается она. Реми игриво смотрит на подругу, поднимая глаза к окну над их квартирой. От восторга Энид начинает семенить на месте, пища от безудержной радости. — Энид, мы опоздаем на самолет! — слышит она из открытого окна голос Аякса. — А, точно, мне же пора ехать, — говорит Синклер, прощаясь. — Жду подробностей, подружка, — она указывает на телефон и ныряет в салон минивена. Реми не может унять улыбки. Всё, что до этого казалось неправильным, стало таковым. Новое чувство. К нему стоит привыкнуть. Агилар аккуратно снимает кольцо и кладет его на зеркальную полочку. Душ после долгой ночи приятно освежает и приводит в чувство. Мышцы сладостно ноют, напоминая о близости человека, которого, как она думала, давно забыла. Вопреки собственным ожиданиям, она не чувствует ни вины, ни стыда, ни укола совести. Ей стоило принять предложение Курта, чтобы понять — она не хочет быть с ним. И каждый раз, когда она собиралась себе в этом признаться, или ему, тот обязательно делал что-то такое, от чего она начинала сомневаться в своих чувствах. Но на этот раз всё иначе. Еще никогда Реми не была так уверена в том, что делает. Ей больше не нужно отчитываться перед родителями, не нужно прислушиваться к их мнению. Она взрослая, она построит карьеру, о которой мечтала и будет с тем парнем, с которым не нужно притворяться. И быть кем-то еще, кроме как самой собой. Утро она проводит в одиночестве, слушая музыку на полную громкость, подпевая плейлисту Энид то в расческу, приводя себя в порядок, то в столовую ложку, пока завтракает хлопьями с молоком. И пока «Who run the world» и «Single ladies» разрывают колонки, заставляя содрогаться весь этаж, Реми танцует, чувствуя себя свободной. Не то от старой себя, не то от старой жизни. Она даже не замечает как Барнс незаметно вошел в квартиру, не дождавшись когда та откроет ему дверь. Он ожидает увидеть что угодно, только не орущую во всю глотку самую пошляцкую песню во всем репертуаре Beyonce.

Driver, roll up the partition, please

I don't need you seeing Yoncé on her knees…

Барнс вскидывает брови от удивления, в последний раз он видел её такой примерно… никогда?

Now my mascara runnin', red lipstick smudged

Oh, he so horny, yeah he want to f*ck…

Такое шоу ему явно нравится. Реми в упор его не замечает, тот же в свою очередь даже не знал, что она умеет двигаться вот так. Она оборачивается в танце и ловит его взглядом, не на шутку испугавшись. Агилар спрыгивает с дивана и нажимает на паузу. — Я надеялся, ты меня не заметишь, — довольным тоном произносит Барнс. — Ты не открывала, дверь была не заперта, так что… — объясняется он. — Не думала, что у меня есть зрители, — смущенно произносит она, поправляя задранную футболку на манер топа. — Ну зачем? — разочарованно протягивает он, — так было очень хорошо. — Он явно счастлив от увиденного. Реми стоит перед ним в одних трусах и футболке Гарвард, зачесывая волосы назад и пытаясь перевести дух. Барнс не в состоянии пошевелиться, уставился на неё как дурак, оперевшись о стену в гостиной. — Ты что-то хотел? — игриво произносит она. — Я пришел позвать тебя на завтрак, но попал, по всей видимости, на фестиваль бурлеска, — смеется он. — Что ж, тогда добро пожаловать, — проказливо отвечает Реми. — Ну, шоу я уже увидел, хотя, уверен, не самую лучшую его часть, — усмехается он глядя на нее исподлобья: — Но кофе я всё еще хочу. — У меня есть, сварить тебе? — непринужденно предлагает она. Барнс слегка щурится. Он был уверен, что Реми улизнула от него утром потому что ей стало стыдно и она снова будет его избегать, но она совсем другая. Расслабленная и естественная, даже беззаботная. Он зачесывает русые волосы назад, наслаждаясь этой переменой. — Я хотел сводить тебя в любимую кофейню, потом еще в одно место, да и в целом показать тебе Чикаго, — говорит он. — Зовешь на свидание? — продолжает заигрывать она, слегка подняв подбородок. — Да, с городом. Ну и со мной, — отвечает Барнс. — Тогда, идем? — соглашается она, быстрее, чем он ожидает. — Только сумочку возьму. — И наденешь, ну, типа, что-нибудь? — осведомляется он, просто, чтобы уточнить. Мало ли что. Реми только хихикает и скрывается в спальне, чтобы переодеться. Ждать её приходится недолго, она собирает волосы в небрежный хвост, натягивает свои драные джинсы, которые никогда не нравились Курту, укороченное худи, старые кеды. Наспех кладет в сумку кошелек, ключи и телефон, почти не глядя. — Я готова! — с сияющим видом говорит Реми, подходя к двери. Барнс вместе с даром речи утратил и способность двигаться. — Погоди, — почти шепчет он, цепляя её руку своей. — Что? — она устремляет на него свои непроглядно карие глаза. И те сияют. Он обхватывает её лицо ладонями, втягивая в легкий поцелуй. — Теперь я и правда верю, что всё это действительно происходит, — говорит он ей в приоткрытые губы. Она медленно отстраняется, не отводя глаз. — Идем, — тот берет её за руку и они выходят из квартиры прямиком в летний Чикаго. Они бредут по улочкам района Уикер Парк, разглядывая кирпичные фасады, граффити на стенах, винтажные магазины. — Что у нас по плану? — спрашивает Реми, наслаждаясь сладким запахом лип. — Никакого плана, только ритм города, — отвечает он. — Но сначала кофе, — объявляет он, словно это правило, не подлежащее обсуждению. Барнс открывает тяжёлую стеклянную дверь с облупившейся наклейкой Records & Tapes. Внутри пахнет старой бумагой и каким-то особым, ни с чем не сравнимым запахом винила — смесью пластика и времени. Полы скрипят, деревянные стеллажи вросли в пространство, как рёбра, между ними узкие проходы, и каждая коробка с пластинками похожа на весточку из прошлого. За стойкой сидит хозяин, седой мужчина в футболке с выцветшей надписью The Doors. Он поднимает глаза, и тут же узнаёт посетителя. — Барнс! — говорит он, протягивая руку поверх кассы. — Давно не виделись, старик. У меня есть кое-что для тебя. Он достаёт из-под стойки пластинку, редкий джазовый альбом шестидесятых. Винил блестит в тусклом свете ламп. Барнс берёт её бережно, как реликвию, и на мгновение в его лице появляется мальчишеская радость. — Тебе удалось! — восклицает тот. — Мужик, есть ли пластинка, которую ты не можешь достать? Реми бродит между полок. Обложки альбомов как маленькие картинки чьих-то жизней: яркие, странные, вызывающие интерес. Каждая пластинка будто хранит свой мир, свою историю. Она вытаскивает одну наугад, с чёрно-белым портретом певицы. Барнс держит в руках винил с обложкой потемневшей от времени, на которой изображён саксофонист в дымной комнате, будто погружённый в свой мир. Это «Kind of Blue» Майлса Дэвиса. Джазовый шедевр, каждый звук которого наполнен одновременно свободой и глубиной. Он медленно ставит пластинку в проигрыватель, игла касается винила, и мягкий, тёплый звук саксофона сразу обволакивает магазин. Реми закрывает глаза и ощущает, как музыка скользит по комнате, проникает в каждую трещинку пола и стены. Как будто улицы Чикаго приходят сюда, в этот маленький магазин. Барнс находит её между полок, изучающую пластинки, смотрит на неё и в его взгляде нет ни сомнений, ни фальши. — Джаз как жизнь, — говорит он тихо. — Немного хаоса, немного страсти, но в итоге всегда красиво. Реми кивает и с любопытством смотрит на огромный зал магазина, что делит аренду вместе с крошечной, но удивительно атмосферной кофейней в дальнем углу. — Я закажу нам кофе, — говорит она, подходя к стойке. — Тебе как обычно? — она бросает это так буднично, будто за семь лет его вкусы совершенно не поменялись. — Флэт уайт, верно? Барнс замирает. — Ты помнишь. — утвердительно и в то же время удивленно срывается с его губ. Реми лишь улыбается и делает заказ. Они пьют кофе в окружении джаза и старого винила, разговаривая так, будто и не расставались. Будто и не было этих семи лет, будто они всё еще подростки, влюбленные и беззаботные. После он уводит её в зелень Линкольн Парка. Она уже была здесь с Куртом и родителями, но сегодня парк выглядит иначе. Парковые дорожки нагреты солнцем, липы пахнут сладко, а водная гладь озера отражает небоскрёбы, будто город хочет вдоволь наглядеться на себя в зеркало. — Знаешь, именно здесь я встретил своего первого клиента, — говорит он тихо, словно делится секретом. — Я шёл по этому парку, думал о работе, о хаосе в агентстве. Было так холодно, что я весь продрог и вдруг… музыка. Он улыбается вспоминая. — И что было дальше? — спрашивает она, не отрывая глаз от его лица. — Он играл на гитаре прямо у входа в парк. Молодой парень, мой ровесник, но с невероятной страстью. Я слушал как загипнотизированный, а потом подошёл к нему с визиткой. Он недавно переехал в Чикаго и ему очень нужна была работа. Сейчас он нарасхват. Реми улыбается, ощущая тепло его воспоминаний. — И ты просто подошёл и сказал: «Хочу работать с тобой»? — спрашивает она. Барнс смеется, но взгляд его становится серьёзным: — Нет, сначала я просто слушал. Он играл так, что я даже забыл, где нахожусь. А потом сказал, что если он хочет, то я могу помочь ему с концертами, записями, всем, чем нужно. Он был таким уверенным, а я понял, что хочу быть рядом с теми, кто действительно любит музыку. Реми никогда не спрашивала как он жил все эти годы. А эта прогулка сама выдает ей ответы на вопросы, которые она, так и не осмелилась задать. — Я устроил его в группу, затем он получил контракт, — продолжает он: — Эйдан работал так усердно и самоотверженно, что хорошо зарекомендовал себя и довольно быстро достиг успеха. После этого группы и студии сами начали связываться со мной. Говорили, у меня чутье. Барнс пожимает плечами, в его словах нет хвастовства, разве только неприкрытая любовь к своему делу. Он знает каждый поворот, каждую лавочку, где можно остановиться, и каждый мост, с которого открывается вид на город. Реми идет рядом и чувствует, что он знакомит её не только с Чикаго, а еще и с собой. Новым собой. С теми местами, где он смеялся, где ждал звонка о контракте, где пил свой первый выдержанный бурбон после удачной сделки. Где он пытался забыть Реми. Они покупают хот-доги у уличного продавца и лимонад в бумажных стаканчиках. Реми вдруг ловит себя на том, что ей нравится эта простота. Здесь нет лоска и притворства, нет надо и правильно. Только они вдвоём, город и это странное чувство, как будто она всю жизнь шла к этому дню. Барнс и Реми сворачивают к набережной озера Мичиган. Ветер с воды прохладный, свежий и соленый. Они садятся на колесо обозрения, и город расстилается под ними живым ковром: шпили небоскрёбов, ленты дорог, мерцание озера в закатном солнце. — Даже не верится, что Чикаго когда-то был столицей мафии, — говорит она оглядываясь по сторонам в окна кабинки. — Тогда тебе понравится следующая локация, — интригующе произносит Барнс. — Какая? — Реми нравится, что у него не заканчиваются сюрпризы для неё. — Старый джазовый клуб, где когда-то бывал Капоне, — объясняет он. До клуба они добираются на метро. Это небольшое, даже тесное пространство с бархатными креслами. Саксофонист льёт музыку, будто рассказывает историю. Барнс заказывает бурбон и смотрит на неё поверх бокала. В его взгляде нет вопросов и нет спешки. Только уверенность, что это их день. И начиная с этой минуты, никто и ничто не сможет больше отнять у него Реми. Когда темнеет, они поднимаются на смотровую площадку. Под ними город сияет миллионом драгоценных камней и Реми делает шаг на стеклянный балкон, держа Барнса за руку. Страх и восторг смешиваются. Сердце бьётся, но в эту секунду она чувствует, что может доверять. Ему, городу, а главное, себе. Ночь накатывает мягкой тёплой волной, когда они выходят на улицы Латинского квартала. Огни баров отражаются в стеклах машин, а запах тако и кофе с корицей смешивается с музыкой. Барнс берёт Реми за руку. — Ты готова к танцам? — спрашивает он, улыбаясь так, что весь мир перестает существовать. Она кивает, и они входят в небольшой бар, где ритмы сальсы пронизывают воздух. Реми ощущает его тело рядом, сильное и уверенное, и они растворяются в танце. Барнс ведёт, а Реми отпускает контроль. Тело знает больше, чем разум, и она тает в его руках, двигаясь так, будто они сливаются в одну линию. Его ладонь на талии лёгкая, но настойчивая; её пальцы скользят по спине, как по струнам, чувствуя каждый мускул. Она видит, как его губы чуть приоткрыты, и этот простой жест разжигает внутреннее пламя. Они кружатся и всё вокруг исчезает. Только его дыхание на её шее, его теплый и слегка пряный аромат. А еще звук их сердцебиений, сливающихся с ритмом барабанов. На втором круге Барнс наклоняет Реми назад, она почти падает, но он ловит её, и их тела сплетаются плотнее. Она слышит собственный смех, громкий и звонкий, ощущает, как он вибрирует об него, словно электричество. С Куртом она так не смеялась. Никогда. Реми ощущает, как Барнс улыбается в темноте, и тепло распространяется по всему её телу. Она прижимается ближе, чувствуя, что он полностью в этом моменте. Когда песня кончается, они остаются на краю танцпола, ещё не готовые отпустить друг друга. Реми обвивает руки вокруг его шеи, он её талию, и их тела гудят от энергии и возбуждения, которое не нужно скрывать. Барнс наклоняется и тихо шепчет ей на ухо: — Всё ещё удивляюсь, как ты можешь быть такой. Реми улыбается, едва дыша, и её пальцы проводят по его щеке, словно проверяя, настоящий ли он. — Какой? — Дикой, — выдыхает он через легкую дрожь. Натанцевавшись сласть и здорово напившись, они идут по узкой улочке Латинского квартала. Реми прижимается к Барнсу ближе, почти врезаясь плечом в его грудь. Барнс останавливается на углу, оборачивает Реми к себе и наклоняется. Захмелевшие зелёные глаза становятся черными от расширившихся зрачков. Едва его губы касаются её, она ощущает вибрацию каждого вдоха, словно электрический ток. Реми отвечает, прижимаясь сильнее, руки обвивают его, и они почти сливаются в одну массу тепла и желания. — Ты меня с ума сводишь… — шепчет он, его голос низкий и дрожащий от напряжения. Она смеется, пока её пальцы скользят по его груди, находя его руки повсюду на своем теле, увлекая его ещё ближе. Запускает пальцы в волосы, ловя пряди и играя ими. Реми прижимается всем телом, бедра соприкасаются, его рука скользит ниже, исследуя, притягивая, удерживая. Она смеется между поцелуями, смешивая жаркое желание и радость, почти детскую, что они здесь, вместе, вне времени и правил. Их губы размыкаются на мгновение, но руки продолжают искать, тереться, сжимать. — Ты слишком… — начинает он, но слова тонут в очередном долгом поцелуе. Барнс с трудом отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза, но пальцы не отпускают её, сжимая крепче. Он делает шаг назад, чтобы вдохнуть воздух и чуть прийти в себя. А затем достает сигарету и закуривает, глубоко втягивая дым, при этом не отрывая от неё глаз. Реми наблюдает, как его грудь поднимается с каждой затяжкой, и ощущает, как это движение волнует её. Она делает шаг ближе. Барнс с трудом сглатывает, едва сдерживая улыбку. Реми только смеется, берет сигарету из его пальцев, медленно делает затяжку, губы пунцовые и влажные, взгляд полон вызова и желания. Он наблюдает, как дым мягко обволакивает её лицо. Реми поднимает бровь, играет волосами, сжимая сигарету между пальцами. — Реми… — снова шепчет он: — Хватит дразнить меня… В её глазах провокация, которой невозможно противостоять. Барнс хватает её за задницу, притягивая к себе, так, что воздух, вместе с дымом вышибает из легких. Она улыбается, прижимаясь теснее. И снова приятная судорога, бегущая по бедрам и рукам, говорит, что игра становится опаснее. — Я не знаю, сколько я смогу… — шепчет Барнс, но Реми обводит его взглядом, улыбается, как будто знает точно, что он не выдержит ни секунды дольше. Она улыбается, чувственно проводя кончиками пальцев по его губам, не давая ухватить ими фильтр тлеющей сигареты. Барнс вздыхает, сопротивляться бессмысленно. Реми отпускает сигарету, и он с трудом принимает её обратно, чуть смущённый, но довольный. Они снова прижимаются, пока идут по узкой улочке, слегка спотыкаясь о трещины в асфальте, смеясь и наслаждаясь этой полной свободой и безрассудной страстью. Барнс достает телефон, вызывает убер, они садятся на заднее сиденье, и машина мягко покидает узкие улочки квартала. Реми мостится к нему боком, и кладет голову на плечо, переплетая их пальцы. За окнами проносятся огни города, отражаясь в её глазах, пока он мягко прижимает Реми к себе. Вскоре они оказываются перед их домом в Уикер Парк. Выйдя из машины, они едва держатся на ногах. Барнс ловко поддерживает Реми под локоть, пока они поднимаются по лестнице. На верхнем этаже, у дверей её квартиры, он останавливается. — Кажется, добрались, — шепчет он, почти на грани смеха и усталости. Реми улыбается, прислоняясь лбом к его груди. Он мягко берет её лицо в руки, губы находят её на короткий, но глубокий поцелуй, и Барнс крепко обнимает Реми, словно хочет удержать ночь внутри этой секунды. — До завтра? — спрашивает он, глаза блестят в полумраке лестницы. — До завтра, — отвечает она и их пальцы снова переплетаются перед тем, как она откроет дверь и исчезнет в квартире, оставляя счастливого и пьяного Барнса на лестнице. Пошатываясь, Реми входит в квартиру, голова кружится от текилы и веселья, от гудящего джазом Чикаго. Она громко звенит ключами и скидывает сумку с плеча, выдыхая. День был долгим. И прекрасным. Реми делает шаг в гостиную, клацая по кнопке выключателя, чтобы зажечь свет. Она вздрагивает от мощного испуга, увидев на диване сидящую мужскую фигуру. — Курт?! — восклицает она: — Что ты здесь делаешь? Он сидит опустив голову, зажав между пальцев помолвочное кольцо, которое предательски поблескивает в свете потолочных ламп. — Мой перевод в Чикагский офис состоялся еще вчера, я решил не ждать выходных и приехать, сделать сюрприз, — глухо произносит он. Голос у Курта незнакомый, почти отрешенный. Реми старается держать равновесие и сохранять разум, что выходит довольно скверно, ведь в ней по меньшей мере пять шотов текилы. Слов, ни подходящих, ни неловких она не находит, а потому просто молчит в ожидании, что Курт скажет что-то еще. — Я не смог дозвониться, думал ты работаешь. Энид, как я понял, в самолете, а потому не ответила мне тоже, — он говорит это пугающе спокойно. Курт всегда сдержан и учтив, но эта мягкость пахнет скверно. — Я открыл дверь, но не нашел тебя здесь, зато нашел вот это на полке у зеркала, — он вытягивает руку вперед, демонстрируя кольцо. — Курт, я…— начинает Реми, делая шаг. Изо всех сил она старается идти ровно, но спотыкается об край ковра. Чудом не упав, она цепляется за комод. — Ты что, пьяна? — встает с дивана Курт, чтобы подать ей руку. Он ни разу не видел её пьяной. — Где ты так набралась? А главное, с кем, Энид же не в городе. Реми поднимает на него взгляд и смотрит не мигая. Среди прочих положительных качеств Курта, его сообразительность. Он быстро складывает дважды два. — Нет…— глухо произносит он: — Нет, нет, нет, — продолжает он вереницу отрицания. — Курт, давай поговорим утром, я боюсь сейчас мы не сможем контрукст… — буквы заплетаются и она не может правильно выговорить слово. — Боже, Рем, посмотри на себя, — говорит он разочаровано. Этот назидательный тон звучит так высокомерно и там, где раньше спало чувство стыда, просыпается раздражение. — Прекрати, ты мне не отец, — отрезает она, огрызнувшись. — Я твой жених! — от возмущения Курт подаётся вперед, переходя на крик. — Больше нет! — она кричит это так громко, что её голос звенит эхом по стенам. Пальцы Курта дрожат, но не от страха, нет, а от злости. — Что? — переспрашивает он, но не потому, что не услышал. — И давно ты приняла это решение? — шипит он: — До или после того как напилась до скотского состояния? — До, точно до! — отрезает Реми. — Я не хотела принимать предложение, — бросает она ему: — Но ты устроил весь этот цирк, позвал всех, чтобы я не сумела сказать нет. — Значит, так ты это видишь? — оскорбленно произносит Курт. — Да! Именно так я и вижу! — подтверждает она. — Ну, спасибо, — шипит он. — А когда собиралась мне сказать? В день свадьбы? — Нет, — в день, когда ты приедешь в Чикаго, — но ты застал меня врасплох: — Реми делает паузу, разговор накаляется и им обоим надо остыть. — Курт, пожалуйста, давай поговорим утром, — смягчается она в попытке избежать скандала. — Ну уж нет, мы выясним все сейчас, — не отступает он: — Это из-за него да? Из-за него? — Господи, Курт, нет, просто, — Реми потирает лоб в замешательстве: — Пойми, я не хочу замуж. Почему тебе так трудно это принять? — Не лги мне, — тот угрожающе движется на Реми, больно хватая её за плечи. — Пусти, мне больно, — пытается вырваться она. — Пусти! — Говори! — он трясёт её и сжимает пальцы ещё сильнее. — Да! — кричит она: — Из-за него. Мы переспали, ясно? Я изменила тебе с ним. Теперь ты доволен? Курт отстраняется, каждое слово как выстрел в голову. Гримаса на лице от шока к ярости меняется слишком быстро. Ноздри дрожат, пальцы сжимаются в кулаки. В комнате становится так тихо, что Реми слышит собственное дыхание, рваное и пьяное. Она смотрит прямо ему в глаза, упрямо, вызывающе, без тени раскаяния. — Изменила, — повторяет она тише, но отчетливее. — С ним. Его губы дёргаются, словно он хочет что-то сказать, но вместо слов вырывается только сиплое: — Потаскуха. Он делает шаг, его рука взлетает и обрушивается на её щёку с силой, о которой Реми не подозревала. Удар звонкий, безжалостный. Ноги подкашиваются и без того, плохо стоящая на ногах Реми, валится на пол, ударяясь бедром о край комода. Она лежит, слыша, как гулко бьётся кровь в висках. Перед глазами темнеет, а над ней нависает его тень, распухшая от ярости, чужая и страшная. Боль пронзает лицо и затылок, мир расплывается. Она моргает и понимает — кровь течёт из носа, тёплая, липкая, заливает губы и подбородок. На секунду в комнате стоит звенящая тишина. Курт застывает над ней, его лицо меняется снова от пылающей ярости к ужасу. — Чёрт… Рем, прости, я… — он тянется к ней руками, но жест выходит неловким, отчаянным. — Я не хотел, клянусь, я… это… сорвалось… Она вскакивает на ноги рывком, спотыкаясь, держась за стену. — Не прикасайся ко мне! — её голос срывается на хрип. Курт делает шаг вперёд, ладони вытянуты, как будто он хочет остановить её, загладить вину. — Рем, пожалуйста… я… — слова тонут в её резком движении. Она вылетает за дверь, хлопнув ею так, что весь коридор вздрагивает. Реми почти врезается в Барнса. Он спускается по лестнице, нахмуренный, встревоженный шумом. Услышав её крик, он бросился вниз, чтобы проверить всё ли в порядке. — Реми?! — его голос срывается от ужаса увиденного. Лицо разбито, нос в крови, глаза затуманены паникой. Её губы дрожат и шевелятся, но сил на слова нет, только сиплый выдох. Реми хватается за него, пальцы вцепляются в его футболку, будто это единственное, что держит её на ногах. Барнс застывает на миг, дорогой ему человек в крови. Секунды хватает, чтобы протрезветь и осознать случившееся. В груди жжется ярость и страх за Реми. Он не знает, что произошло, но готов защитить её от всего. Его рука ложится ей на затылок, другая крепко поддерживает за плечи, втягивая её к себе. — Чёрт, Реми… — он выдыхает прямо ей в волосы. — Кто это сделал? Курт выбегает на лестничную площадку. Он бледен, губы сжаты в тонкую линию, лицо перекошено от ужаса и отчаяния он в шоке от того, что сотворил. — Рем, я… я не хотел. Господи, я не хотел. Курт делает шаг вперёд, пытаясь протянуть руки, но Барнс мгновенно реагирует. Он выпрямляется, его взгляд жёсткий и холодный: — Стой там. — Ты не понимаешь! — Курт делает шаг вперёд, растерянный, почти умоляющий. — Я не хотел… я, сорвался… это ошибка… Рем, дай мне объяснить! Он тянется к ней, но Барнс тут же встаёт перед ним, закрывая её собой. Движение резкое, инстинктивное. Курт снова тянется к ней. Барнс стоит намертво, не отодвигаясь ни на сантиметр. Его корпус подаётся вперёд, руки слегка разведены, создавая невидимую стену. Даже если Курт захочет, ему придётся пройти сквозь Барнса, а это невозможно. Тот отталкивает его назад, не сильно, но твёрдо. Курт оступается и хватается за перила. Его голос срывается: — Я правда не хотел. Она спровоцировала, я сорвался. Реми, ты же знаешь, я никогда… — Ещё шаг и тебе не поздоровится, — бросает он. Курт делает шаг назад, но напряжение не спадает. Его ладони сжимаются в кулаки, желваки нервно двигаются, а взгляд блуждает между Реми и Барнсом, словно ищет выхода из этой ловушки. — Барнс… — говорит он, подаваясь вперед, но быстрый и точный рывок прерывает попытку. Тот прижимает Курта к стене, чтобы тот ощутил, что он больше ничего не контролирует. — Не смей к ней подходить, — голос Барнса низкий, почти срывающийся на рычание. Барнс не отпускает его. Тело плотно прижато к стене, и каждая мышца напряжена, будто готова к удару. — Реми… — его голос ломается. — Я… я не хотел, правда… — Достаточно слов, Курт, — рычит Барнс, глаза сверкают от злости. — Ты больше не подойдешь к ней, понял? Ни на дюйм. Никогда! — Она моя жизнь. Я не дам тебе её увести! Барнс рывком вжимает его в стену еще сильнее: — Увести? — Барнс сжимает зубы. — Ты сам всё уничтожил. Курт пытается вывернуться, но его движения хаотичны. Барнс контролирует каждое, заставляя его зашипеть от злости. — Пусти, — Курт захлёбывается злостью, голос дрожит. — Я должен с ней поговорить. — Ты сказал всё, что мог, — Барнс подаётся ближе, их лица почти соприкасаются. — Теперь заткнись и уходи! Курт обмякает и сдаётся, он медленно отступает, плечи опущены, дыхание тяжёлое и отчаявшееся. Барнс закрывает Реми, и провожает взглядом Курта, пока тот не зайдет в квартиру. А затем звучно выдыхает, когда тот скрывается за дверью. — Барнс… — глухо произносит Реми позади него, сползая по стене в обмороке. Тот подхватывает её на руки, лицо мертвенно-бледное и залито кровью, как и его футболка. Он открывает ногой дверь своей квартиры и укладывает девушку на диван, подкладывая под голову подушку. Нос и губа разбиты, на лице обязательно останется синяк. От вида всего этого, к Барсну хочется переломать Курту все кости. Как он посмел? От мысли от мести его отвлекает Реми, та тяжело шевелится, пытаясь придти в себя. Он гладит её по голове, ласково приводя в чувство. Ощущая прикосновение, та вздрагивает и распахивает глаза, выставляя руки вперед. — Тише, тише, малыш, — шепчет он мягко: — Это я, всё позади. Глаза Реми наливаются слезами, а губы кривятся в приступе плача. Она вскакивает с места, обнимая Барнса. Плечи содрогаются в беззвучных рыданиях, но не от физической боли. — Барнс, он… — она проглатывает остаток фразы в прерывистом всхлипе. Он гладит её по волосам, губы касаются виска. — Не нужно ничего говорить. Просто дыши. Всё закончилось. Я здесь, — шепчет он. Барнс всё ещё чувствует жар гнева, готовый разорвать того, кто причинит ей боль, но сейчас важнее её безопасность. Врачи и полиция приезжают на вызов в течение пяти минут. Барнс сидит рядом, пока медики осторожно осматривают Реми. Один из них высокий, с терпеливым взглядом наклоняется ближе, проверяя нос и губу, осторожно касаясь синяков на лице. — Всё выглядит хуже, чем есть на самом деле, — говорит он, обрабатывая ссадины и стирая кровь с лица. — Серьёзных травм нет, но нужно наблюдать. Если начнет тошнить или кружиться голова, вызывайте скорую. Реми закрывает глаза, позволяя врачу работать, а Барнс продолжает держать её за плечи, иногда скользя рукой по голове, передавая ей ощущение безопасности. Она дрожит, но его присутствие успокаивает. Полиция остаётся в стороне, наблюдая, делая пометки. Один из офицеров, женщина с блокнотом в руках, смотрит на Барнса. — Можем ли мы записать ваши показания? — её голос спокоен, но требует точности. Барнс кивает, не выпуская Реми из рук. — Я вызвал вас сразу после инцидента, — говорит он низким голосом, сдерживая эмоции. — Моя девушка была избита. Офицер кивает, аккуратно спрашивая: — Вы можете описать, что произошло? Барнс оглядывается на Реми. Она делает слабый знак, что готова. Реми глубоко вздыхает. Её голос дрожит, но она начинает говорить, ощущая поддержку Барнса. Он не вмешивается, не заменяет её голос. Он просто держит её руку, гладит спину, иногда подставляет плечо, чтобы она могла опереться, если станет тяжело. Офицеры делают пометки, задают уточняющие вопросы: кто, когда, что именно. Реми отвечает, а Барнс рядом тихо поддерживает её взглядом, иногда нежно касаясь руки, когда слова теряются. Курт молчит, когда полицейские аккуратно, без лишнего шума, надевают на него наручники. Его лицо остаётся бледным, а взгляд пустым и обесцвеченным, словно каждое мгновение этого действия высасывает из него остатки уверенности. Он адвокат, знает правила, знает последствия: ночь в камере, следствие, бумаги, формальности. Он знает, что любая попытка сопротивления была бы бессмысленной, и потому тихо подчиняется, словно уже предвидя, как сама система будет медленно, но верно сжиматься кольцом на его шее. Через пару дней Реми приходит в участок, чтобы дать повторные показания. Она стоит перед решеткой камеры, взгляд её острый и точный как лезвие. Внутри этой железной клетки Курт, раздавленный тяжестью вины и обстоятельств, которых он не в силах изменить. Реми смотрит на него как на тень собственного выбора. Она осознает власть, что лежит в её руках. Одно её слово и его отправят обратно в Англию без лицензии на практику. Но она не станет предъявлять обвинение. Она видит, как Курт смиряется с тем, что потерял контроль, уверенность и возможность что-либо исправить. Всё, что осталось, — это его страх перед последствиями. Его жизнь зависит от неё. — Тебе запретят ко мне приближаться и на этом всё, — холодно сообщает ему Реми. Тот смотрит на нее через решетку. Ее лицо всё еще хранит результат его ошибки. — Рем, мне так жаль, — бормочет Курт, опуская голову. Он в самом деле имея это в виду. — Я знаю, — отвечает она: — Поэтому я не буду предъявлять обвинений. Он резко поднимает голову в недоумении: — Но почему? — Это сломает тебе жизнь, к которой ты так долго шел, — объясняет Реми. — Ты пойдешь своей дорогой, а я своей. Потому что я так решила, потому что я хочу, чтобы каждый из нас был счастлив. К сожалению, мы по разную сторону того, что считаем счастьем, Курт. Повисает пауза. — Рем, я… — глухо начинает он. — Я хотела объясниться с тобой, расстаться по-человечески. Мне жаль, что так вышло. Курт кивает. Ему нечего сказать. — Только у меня условие, — твердо произносит она, — ты исчезнешь из моей жизни и больше не приблизишься ко мне. Если попытаешься со мной связаться, я возьму свои слова назад. Её слова звучат как приговор. Она умеет использовать железные аргументы. Реми удаляется не попрощавшись. Она больше не несёт тяжесть чужих ожиданий, не обременена страхом и тревогой. И в этом прощании с прошлым есть удивительная свобода.

***

Самолёт останавливается, шасси мягко скрипят о бетон, зал аэропорта оживает гулом встречающих и стуком чемоданов. Лейла, только что ступившая с трапа, снимает платок с головы, её лицо впервые открывается миру. На нём смесь из удивления, облегчения и ещё недавнего страха, который теперь растворяется в воздухе Чикаго. Она делает шаг, потом ещё один, осторожно, но уверенно. Рядом её брат Ханиф, обнимает её за плечи, крепко, будто не отпустит никогда. Они свободны. По-настоящему свободны. У них получилось. Девочка оглядывается, встречаясь глазами с Реми. Она смотрит с полным доверием, благодарностью и лёгким недоумением от того, что всё это вдруг стало реальностью. Реми кивает ей, едва заметно улыбаясь. Она защитила их. Они с Барнсом защитили их, теперь Ханиф и Лейла могут идти дальше. Заниматься музыкой на свободной земле. Дуэт оглядывается по сторонам, изучая шумный аэропорт. От восторга они не знают куда смотреть. Но главное, теперь им не надо никуда бежать. Все четверо выходят из зала аэропорта в ожидании такси. — Это и есть свобода? — спрашивает Лейла. Реми улыбается и смотрит на Барнса. — Это начало!