Часть 5. Новое решение

Лето расползлось по Чикаго, развалилось ленивым котом по улицам, наполнило солнечным маревом воздух, смешав запах горячего асфальта, уличной еды и свежести озера Мичиган. Днем жители спасаются от жары дома или в тени раскидистых деревьев. Город будто бы ожил, таким динамичным Реми его еще не видела. Каждый вечер она возвращается домой на метро, выбирая новые маршруты, чтобы получше узнать местность и поближе познакомится с городом, в котором обитает уже почти три месяца. Прошло полторы недели с того дня, как Энид выдала планы Курта. День её рождения близится с неумолимой скоростью и она изо всех сил мечтает, чтобы время шло помедленнее. Её идеальный парень собирается устроить для неё идеальную вечеринку, а затем сделать такое же идеальное предложение, подарив еще более идеальное кольцо. Но как ни старалась, Реми никак не может найти во всём этом хотя бы крупицу радости. Оказалось, осознание и понимание счастья не то же самое, что чувствовать его по-настоящему. В прошлый уикенд Курт остался в Бостоне, чтобы уладить оставшиеся детали перед переездом. Реми наизусть знала ход его мыслей, сразу после предложения, он въедет в их с Энид квартиру, и пока та будет в туре, обязательно подыщет новое место, которое по его мнению, идеально подойдет для гнездышка помолвленной пары, а затем, в недалеком будущем, и молодоженов. Реми и хотела бы сказать, что всё происходит слишком быстро, но не могла. Всё происходит с нужной скоростью, в правильном направлении строго по пунктам, но… как будто бы не с ней. Чикаго нравится ей своей неоднородностью, старые улочки сменяются новыми районами, а витанжные лавки букинистов и магазины винила с ультрамодными витринами. Город полон жизни, в нем так гармонично уживается музыка и законы, строгость и непосредственность, будто хочет ей что-то сказать, намекнуть, натолкнуть на мысль, которую Реми сама никак не может позволить себе признать: можно получить всё, что хочется, не жертвуя при этом ни сердцем, ни собственной душой. Нужно лишь найти в себе мужество решиться. Чикаго же смог. Она с любопытством разглядывает прохожих, путь к её дому лежит через музыкальный квартал, где по вечерам уличные саксофонисты и барабанщики щедро разливают свою музыку, даря её каждому, кто готов услышать. Реми каждый раз с уважением снимает наушники, готовя слух к новой порции чикагского стиля и обязательно оставляет пару баксов уличным артистам. Она поглядывает на часы, ловя себя на мысли, что с тех пор как переехала, спешит домой как раз к тому моменту, как Барнс начнет играть. А как только летняя жара заставила её настежь открывать окна, чтобы впустить свежий воздух, музыка, доносящаяся терассы напротив стала еще ближе. И ей нравилось, что она может слушать её без стеснения, обнажая чувства, расслабляясь, отдаваясь ей, без подозрений в преступной ностальгии по прошлому. Потому что нет никакой ностальгии по прошлому, есть лишь тоска по собственному настоящему. Энид еще не вернулась, Реми готовит нехитрый ужин на скорую руку, принимает душ и устраивается у окна с чашкой чая, позволяя еще мокрым волосам высохнуть на теплом ветерке летней ночи. Барнс не заставляет себя ждать. Он появляется минута в минуту, слегка уставший, медлительный и расслабленный, волосы завязаны в узел на затылке, в руках гитара, а в зубах сигарета. Его выход вызывает у Реми улыбку. Она ждала этого момента весь день. Барнс видит свет в заветном окне и уголки губ сами ползут вверх. Потому что он тоже. Тоже ждал этого весь день. Как и днем ранее, двумя днями, тремя. Он знает, что каждый жилец дома рад его музыке, рад слушать его каждый вечер. Но с тех пор как въехала Реми, он больше не играет для всех, он играет только для неё. Или, чтобы позлить Курта. Хотя второе лишь приятный бонус, а не конечная цель. Вне зависимости, есть он в квартире или нет, Барнс выходит на террасу как на дежурство, заставляя соседей открыть окна в предвкушении музыки. Он устал, до тура меньше недели и Аякс всё никак не может утвердить сет-лист, постоянно меняя песни, Энид каким-то чудом может на него влиять и Барнс доверяет ей подопечного как себе. Он знает, что так или иначе, та убедит его остановиться на чем-то одном. Оставив все мысли позади, свою работу и неумолимо растущее количество забот, он расслабляется перебирая струны, ловко извлекая музыку, которая без стука врывается в открытые окна. Ни Реми, ни другие соседи не знают, какой репертуар Барнс готовит на сегодня, а потому, каждый его выход — сюрприз, а с недавних пор и высказывание, адресованное, разумеется, только той, чьи окна давно распахнуты. Они не разговаривают, вежливо здороваются в лестничных пролетах и машут друг другу с безопасного расстояния. Такая дистанция всех устраивает. Курта, потому что никто не претендует на его территорию. Реми, потому что ей меньше всего хочется разбираться во всём этом. И Барнса, потому что не хочет добавлять Реми лишних хлопот. Во всем этом социально приемлемом любовном треугольнике, только Энид не видит никакого смысла. Есть вещи, которые как ни отрицай, существуют вне наших желаний и планов: небо голубое, трава зеленая, а Реми любит Барнса причем взаимно. Осталось только дождаться, когда до них двоих это дойдет. Желательно до отъезда в тур, Энид не хочется ничего пропустить. Реми проводит свой час наедине с музыкой, теперь это время, лично для неё, остров спокойствия, 60 минут полного забвения, когда всё становится неважным: ни работа, ни Курт, ни сложности простого выбора — жить по плану или по сердцу. А еще, она просто может побыть. Не кем-то еще, а собой. Но этот час по какой-то причине кончается, как и неделя. День икс настает, как бы Реми не хотелось обратного. Курт хлопочет с самого утра, обзванивая кейтеринг, официантов и кондитеров. Реми всё это не интересует, ей совершенно не нужна ни эта вечеринка, ни то, что на ней случится. Она собирается в комнате Энид, которая старательно наносит ей макияж, то и дело поглядывая на свою подругу заговорщицки, мол, мы сейчас же уйдем, если ты захочешь. Но та неподвижно сидит пушистом розовом на пуфике, в полном доверии, прикрыв глаза. Синклер аккуратно выводит линию красным карандашом, подчеркивая капризные кукольные губы Реми, а затем наносит красную помаду, ловко и профессионально, будто делает это всю жизнь. — Готово! — победно произносит Энид, отходя от зеркала, чтобы подруга могла себя получше рассмотреть. Реми осторожно всматривается в свое отражение, ей нравится макияж, даже нравится её платье, но ей совершенно не нравится то, что должно произойти через час. Мрачная тень сомнения скользит по её лицу и Энид видит это. — Если хочешь, мы можем всё отменить. Скажем, что тебе нездоровится, — предлагает ей подруга. — Нет, это ни к чему, он ведь так старался, чтобы устроить мне праздник, — отказывается Реми. — А вид у тебя такой, будто ты идешь на казнь, — справедливо замечает Энид. — Я не могу с ним так поступить, — растерянно сообщает ей Реми. Энид лишь наклоняет голову на бок и обреченно вздыхает. Через час их квартира наполняется гостями. Курт лавирует среди них, оказывая каждому знаки внимания, особенно родителям. Те сияют он восторга и умиления, парень их драгоценной дочери просто чудо. Музыканты, заботливо приглашенные Барнсом, уже играют, развлекая народ. Реми улыбается, держит лицо и осанку, вежливо принимает поздравления и подарки. В толпе она ищет знакомые лица, вернее одно конкретное знакомое лицо, но оно не сильно торопится появиться. Энид куда-то исчезла, обещав вернуться через 20 минут. Официанты снуют с напитками, меняют бокалы и тарелки с закусками. Реми выглядит расслабленной, но ей почему-то так невообразимо сильно хочется выкурить сигарету. Или две. Или сбежать к чертовой матери. Гул веселья прерывает звон бокала и стучащего по нему столового ножа. Это Курт. Кто же еще? — Друзья! Сегодня Реми и я позвали вас по особенному случаю, — начал он. «О, нет, неужели сейчас?!» — с ужасом думает Реми. — У моей великолепной девушки сегодня день рождения и я хотел бы сказать тост, — Курт продолжает без единой запинки, будто репетировал эту речь не одну неделю. — Дорогая Реми, с того момента, как я тебя увидел, сразу понял, что ты — та самая. У тебя блестящий ум, проницательность и фантастическое трудолюбие. Ты очаровательна и удивительно красива. Я до сих пор не могу поверить в то, как сильно мне с тобой повезло. С днем рождения, Реми, — на последних словах он театрально поднимает бокал, призывая остальных сделать то же самое и поаплодировать. Это срабатывает. Гости пьют за именинницу и аплодируют её парню в тёмно-синей тройке в тонкую белую полоску. Реми с облегчением выдыхает, она еще недостаточно выпила, чтобы набраться храбрости для момента истины. В благодарность она оставляет на щеке курта красный след своих губ, и несмотря на всеобщее умиление, ему не очень нравится этот жест. Но сегодня Реми можно всё. Курт передает слово родителям, мама и папа поздравляют свою гордость, расплываясь в улыбке. Их слова звучат искренне и сердечно, так как и должны звучать слова от важных людей. Реми благодарит их, заключая в объятия. Ей приятно, что столько людей приехало её поздравить, некоторые даже из разных городов, кого-то она очень давно не видела, но ей не хватает Энид и… Барнса. И это одиночество в толпе она ощущает как никогда сильно. «Неужели они так и не появятся?» — думает Реми. И едва она успевает закончить свою мысль, как в дверях появляется Энид с огромной охапкой воздушных шаров, за ней, как чертики из табакерки, выплывает весь состав The Gorgons, в руках у Аякса букет цветов, за ним с широкой улыбкой следует Хавьер с огромным пакетом тако и связкой бутылок Corona Extra, следом появляется клавишник и басист с тем же набором. Реми от восторга забывает где находится и по какому случаю праздник. Знакомые лица растворяют напряжение и она бежит навстречу своей подруге с широкой улыбкой облегчения и неподдельной радости. — А ты думала я тебя одну оставлю на съедение британским империалистам? — отшучивается Энид. — Эй, я же стою прямо за тобой! — невсерьез возмущается Аякс, широко улыбаясь как наследный принц. — С днем рождения, Реми! — говорит он и вручает огромный букет белых гортензий. — ¡Cariña! Cumpleaños Feliz, amorsita! Я не знал, чем тут будут тебя кормить и заказал лучшие тако в городе. Пальчики оближешь! — радостно вопит Хавьер с кошмарным испанским акцентом. Курт с бдительностью сторожевого пса, но вежливостью английского сэра присоединяется к Реми, чтобы поздороваться и поблагодарить гостей за визит. Он их не звал, но и выгонять не станет, не позволят манеры, да и Реми слишком рада их видеть. Курт отдает цветы официанту, чтобы тот поставил их в вазу и распоряжается, чтобы тако красиво подали гостям, а пиво опустили в лед. Каждое его движение отточено до идеала, будто и не существует ситуации, в которой бы он не знал как реагировать. Реми приглашает всех войти и располагаться, Энид отпускает шарики и те взлетают под потолок, радуя всех вокруг. Реми любуется цветами, пока Хавьер тараторит ей про счастье в личной жизни и крепкое здоровье призовой кобылицы. Она хихикает, будто бы позабыв о неумолимо надвигающейся на нее катастрофе «предложение руки и сердца». — Здравствуй, Реми, — слышит она знакомый голос позади себя. И по выражению лица Хавьера понимает, что слух её не обманывает. Он пришел. Это Барнс. Она спешно оборачивается, не в силах скрыть радость. — С днем рождения, — ласково произносит он и протягивает ей увесистую коробку. — Это еще не всё, вот, — сверху он кладет еще одну, но чуть поменьше. Выглядит подарок довольно внушительно. — Спасибо! — говорит она и берет в руки подарки, от тяжести она слегка сгибается, чтобы удержать. — Что здесь? — Это виниловый проигрыватель и гора пластинок, — опережает его Энид. — Да, это от всех нас, мы выбирали всей группой, каждый выбрал свою пластинку для тебя, — продолжил Барнс. Это по-настоящему трогает Реми. Она ставит коробки на пол и обнимает обеими руками Энид и Барнса. — Эй, я тоже хочу обниматься! — восклицает Хавьер и присоединяется. Аякс и клавишник с басистом подхватывают общий внезапный приступ групповой нежности. Скрывшийся в толпе Курт, цепляется взглядом за клубок братской любви, недовольно выдыхая. Стоит только выпустить из виду Реми, обязательно произойдет что-то не по плану. А всё, что не по плану — неправильно и подлежит исправлению. Курт направляется к ним, чтобы поприветствовать Барнса. — Рад, что ты нашел время! — говорит ему Курт. От его вежливости начинает тошнить. — Спасибо, что позвал, — отвечает ему тем же Барнс. Реми не верит ушам. Курт сам позвал его на вечеринку. Это что-то новенькое. От этой новости она бы окончательно расслабилась, если бы не стойкое ощущение, что Курт это сделал специально, дабы попросить её руки в присутствии Барнса. Она гонит от себя эту гнусную мысль и дает себе слово просто продолжить веселиться. Хавьер и Кармен здороваются с вновь прибывшими гостями и вопреки прошлому, тепло приветствуют Барнса, обнимая его по очереди. Он улыбается им широкой обезоруживающей улыбкой, будто бы это вовсе не они были в шаге от того, чтобы его возненавидеть. Народ на празднике стихийно разбился на группы по интересам, каждый нашел себе собеседника, всё идет просто отлично. — Реми, мы на террасу курить, пойдешь с нами? — спрашивает Энид, будто бы читая её мысли. Та утвердительно кивает, ставит бокал на стол и поднимается на этаж выше в квартиру Барнса вместе с группой. Летний ветер обдает лицо и плечи, напротив в окне она видит свой праздник и улыбающегося Курта. Да, день рождения у нее, но её никак не покидает мысль, что хозяйка вечера не она, а он. Она спешит выкурить сигарету прежде, чем тот заметит, что виновницы торжества нет на месте. — Нет, чувак, говорю тебе, тут без юристов не обойтись, — озадачено говорит Барнс Аяксу, делая смачную затяжку. — Тебе виднее, мужик, — отвечает он, цепляясь взглядом за Реми. — Может она сможет помочь? Реми слышит их диалог и решает без лишних церемоний присоединиться. — Чем я могу помочь? — спрашивает она, держа сигарету между пальцами. — Брось, Реми, я не хочу грузить тебя работой в день рождения, — тушуется Барнс. — Это мой день рождения и я хочу послушать, — с улыбкой говорит Реми. — Только давайте сначала вернемся на вечеринку, не хочу чтобы гости начали меня искать. Вернувшись, оба уселись на диван друг напротив друга, чтобы все как следует обсудить. — Выкладывай! — командует Реми. Барнс медлит, ему очень хочется сказать что-нибудь о том, насколько прекрасно она выглядит, но отгоняя от себя неловкость, начинает говорить: — Пару недель назад мне снова написал один парень с просьбой о помощи. Он музыкант, вместе с сестрой они делают очень крутой звук и хотят продвинуться в этом деле, зарабатывать на музыке, — начинает Барнс. — Так, звучит просто, ты ведь как раз этим и занимаешься. Или тебе не понравилось то, что они делают? — Напротив, Реми, музыка у них невероятная, самобытная и раньше я ничего подобного не слышал, а я много чего слышал, — он делает паузу. — Так в чем проблема? — вкрадчиво спрашивает Реми, догадываясь, что есть «но». — Они в Афганистане и просят помощи, чтобы сбежать из страны. Реми округляет глаза, внезапно музыкальный контракт оборачивается военной операцией. — О чем речь? — вклинивается в разговор Курт, увидев, что те слишком увлеченно о чем-то говорят. — Кажется о деле всей моей жизни, — не без азарта произносит Реми. — А подробнее? — Курту уже это не нравится. — Я говорил о своих новых клиентах, которые хотят со мной работать, но есть одна сложность. — Да, совсем крохотная, — подхватывает Реми, — клиенты из Афганистана. Реакция Курта не заставляет себя ждать, к слову она ровно такая же, как и у Реми. Барнс не понимает как это расценивать и списывает на профдеформацию. Наверное в Гарварде есть курс «как удивляться в стиле лиги плюща». — Если ситуация экстренная, можно обратиться за гуманитарным паролем, временным въездом в США по гуманитарным основаниям, затем оформлять визу O-1B, но для этого нужно спонсорство и контракт от лейбла, — начал объяснять Курт. — Реми, а ты что скажешь? — спрашивает Барнс, ему интересно послушать её. — Курт прав, это самый простой способ, либо писать в UNHCR и IOM, чтобы они официально оформили убежище, но ждать ответа довольно долго. Лучше везти их через гуманитарный пароль. Но нужны деньги. И такой способ не дает статус беженца, но дает время на то, чтобы подать документы на визу. — Я найду кто мог бы этим заняться, — говорит Курт и эти слова звучат как пощечина для Реми. — Я бы могла этим заняться, это громкое дело и отличный кейс для старта моей частной практики. У меня отлично по иммиграционному праву, забыл? — Конечно я не забыл, милая, но тебе понадобится помощь, — не унимается тот. — Я справлюсь с этим делом, — шипит Реми. Барнсу неловко от этого разговора, Курту всё нужно держать под контролем. — Я не это хотел сказать, — не унимается тот. — Думаю, нам лучше всё обсудить завтра, чтобы не превращать вечеринку в рабочую встречу, — предлагает Барнс, чтобы закончить этот неловкий разговор. Реми и Курт единодушно соглашаются, Барнс же присоединяется к своим ребятам. Остаток вечера они проводят довольно непринужденно, танцуя и общаясь с гостями. Пока всеобщее веселье снова не нарушается звоном бокала. Он прорезает шум вечеринки как выстрел. Реми оборачивается. Курт стоит в центре зала, с бокалом в руке, выпрямившись до неестественности. Всё вокруг замирает. Даже Барнс, не успевает договорить свою шутку. Курт тянет паузу, он-то знает как подать себя. — Можно минуту вашего внимания? — голос громкий и снова театральный. Толпа расступается, формируя живой коридор. Реми не двигается. Она понимает, что сейчас произойдёт, ещё до того, как Курт опускается на одно колено. Он достаёт кольцо под восторженное аханье и взгляды родителей, застывших в предвкушении. Кажется всем, кроме Энид, Реми и Барнса нравится происходящее. — Реми, — говорит он, слишком чётко, выговаривая каждую букву. — Ты женщина моей жизни. Я хочу провести с тобой все оставшиеся дни, от самых счастливых до самых тяжёлых, — а затем делает паузу и продолжает. — Выходи за меня. Он сделал это. О, Боже. Зал взрывается одобрительным гулом. Все ждут. Все смотрят на Реми с надеждой и любопытством. Что она скажет? Барнс стоит в стороне как на линии огня. Он не верит в то, что это происходит. А Реми… Реми всё слышит, но будто издалека, уши заложило, а во рту пересохло. Барнс ловит её взгляд — и в этом взгляде всё: страх сделать больно, вина за свои мысли и, самое страшное, сожаление. Не за то, что Курт делает предложение, но за то, что она, похоже, скажет «да». И она говорит. Толпа ликует. Это был её день рождения, но теперь этот день принадлежит и Курту тоже, а её будущее повисло в воздухе. Реми стоит в центре зала и чувствует себя в кадре паршивого фильма. Всё вокруг расплывается, звуки приглушены, лица размыты, а сердце бьётся где-то в горле, не в груди. Курт всё ещё держит её руку, ладонь тёплая, чуть влажная, и кольцо на пальце блестит почти издевательски. Она не смотрит на него, потому что боится поймать в его глазах слишком много веры и уверенности. Вместо этого её взгляд цепляется за лица вокруг — восторженные, сияющие, залитые светом. Все хлопают, смеются и выкрикивают поздравления. Курт смотрит с такой уверенностью, будто всё и правда должно было закончиться именно так. Она кивает, улыбается, кивает снова, но внутри пусто. Слова застревают где-то в горле, и даже собственная улыбка кажется чужой натянутой маской, которую она не в силах снять. Мама хлопает в ладоши, папа поднимает бокал, чуть растерянный, но довольный. Энид стоит ближе всех и вглядывается в Реми, смотрит как на уравнение, в котором что-то не сходится. В этом взгляде не осуждение, нет, но немой вопрос: «Ты уверена?» — читается без слов. Как и тревога за подругу, которую она слишком хорошо знает. Реми ловит её взгляд и чувствует, как внутри всё накаляется, от Энид трудно что-то скрыть. Она видит, что Реми делает что-то не по зову сердца, а лишь из чувства долга, чтобы не подвести чьи-то ожидания. Курт целует её в висок и что-то шепчет, но слова проходят мимо ушей. Она замечает, как Барнс поднимается со своего места и уходит без слов, проходит мимо, как будто всё это не его дело. И от его молчания становится тошно. Реми всё ещё держит за руку человека, который только что предложил ей быть вместе, но смотрит в спину тому, кто даже не попытался её остановить. Барнс поворачивается к двери и уходит, не сказав ни слова. Он даже не сразу понял, что Курт делает предложение. Здесь. Сейчас. Перед всеми. Он чувствует, как внутри всё съёживается. Он не ожидал этого. Барнс стоит у выхода, не двигаясь в попытках собраться с мыслями. Он знал, что у Реми свои планы. И всё равно в последние дни его не покидало ощущение, что между ними еще что-то может быть. И вдруг это кольцо. Барнс не ревнует, но чувствует, как внутри стало пусто. Как будто кто-то только что вынул из него последнюю надежду, которую он почти что обрел. Курт сделал ход, потому что почувствовал, что теряет контроль. И сделал его вовремя. А он — снова опоздал, снова оказался не в то время, не в том месте. Он уходит с вечеринки. Потому что остаться означало притвориться, что ничего не изменилось. Но на самом деле изменилось всё. *** Когда Реми открывает глаза, за окном уже во всю светит солнце. Воздух в комнате густой и неподвижный. Тело липнет к простыням, голова гудит, мысли в ее голове всю ночь ходили кругами. Курт улетает на рассвете. Он не будит Реми, оставляя на тумбочке записку: «Ты слишком сладко спала. Вернусь через пару дней. Люблю тебя». Она читает ровный почерк жениха и улыбается уголком губ. В груди странная глухота. В квартире никого. Только слабый шум кондиционера и капли воды, стекающие в раковину на кухне. Энид давно на работе. В холодильнике только вчерашние закуски, лимон и начатая банка джема. Всё раздражает, пространство сжимается, а на ее руке будто бы не помолвочное кольцо, а кандалы. В квартире тихо, и эта тишина давит на виски. Оставаться в четырёх стенах невыносимо, ей нужно выйти из этой удушающей, липкой изоляции. Реми выходит из дома в шортах и лёгкой рубашке, наспех собрав волосы. На улице уже жарко. Асфальт греет через подошвы, воздух дрожит над крышами. Воздух пахнет пылью и горячим металлом. Она идёт к знакомой пекарне за круассаном с миндалём и чёрным кофе. В пекарне прохладно, бариста узнаёт её и кивает. Пока стоит в очереди, в голове пульсирует только одно: «Я должна что-то сделать». Реми садится на скамейку в парке, пьёт кофе и смотрит в никуда. Внутри рождается что-то похожее на решение — твёрдое и тяжёлое как осмий. Она поможет вытащить этих ребят из ада и привезти на свободную землю. Курт бы сказал: «У нас свадьба через пару месяцев». Родители бы добавили: «Подумай о будущем». Но она уже думала. Она знает, что если сейчас не сделает шаг, то не простит себе. Ей не хватает Энид. Она возвращается домой, оглушенная вчерашними событиями, кажется она до сих пор не в состоянии прийти в себя. Дома всё еще пусто, шторы двигаются от тёплого ветра. Реми, полная решимости садится за ноутбук и погружается в поиски ответов: визовые механизмы, временный допуск, иммиграционные статьи, международные гуманитарные проекты. У неё десятки вкладок, стикеры на нужных прецедентах, ссылки, документы. Все только об одном: как вызволить этих двоих из Афганистана. Всё о шансе на свободу. Или хотя бы о её возможности. Рассеянный свет настольной лампы мягко падает на разбросанные перед ней бумаги и открытые вкладки ноутбука. Лето за окнами уже кажется далеким, здесь, в тишине квартиры, всё сжимается до размеров одного дела. Она листает законы, изучает нюансы гуманитарного пароля — редкого, почти забытого механизма временного въезда для тех, кто оказался в безвыходной ситуации. В документах много бюрократии, но в этом хаосе Реми замечает лазейку — возможность оформить въезд не напрямую через посольство, а через спонсорство организации, что значительно ускоряет процесс. Параллельно она копается в кейсах, где люди с похожим статусом из Афганистана получали временное убежище, и понимает: шансы есть, но всё зависит от скорости и правильной подачи документов. Её пальцы бегло записывают адреса контактов в UNHCR и IOM, адвокатов, которые вели подобные дела. Она составила план: сначала получить гуманитарный пароль, потом визу O-1B для артистов, учитывая уникальность их таланта. В голове формируется чёткий маршрут действий, но время играет против. Когда глаза уже начинают слезиться от усталости, в квартиру через приоткрытую балконную дверь доносится знакомая мелодия. Музыка, будто теплая волна, смывает с неё тяжесть последних часов. Барнс дома. Она вдыхает этот звук, закрывает ноутбук, аккуратно складывает бумаги, словно собирает мысли воедино. Реми поднимается с кресла, ноги будто сами ведут её в квартиру этажом выше. Реми тихо открывает дверь квартиры, та не заперта, словно Барнс ждал её. Внутри слышится лёгкий, знакомый мотив гитары, струны звучат мягко и непринуждённо. Музыка заполняет пространство, но Барнс занят, сидит спиной, не замечая её появления. Она останавливается у порога, вдыхая тёплый летний вечер, и направляется к террасе, где звук гитары становится громче и чище. Барнс продолжает играть, погружённый в мелодию, словно это единственное, что сейчас существует. Но едва она появляется у выхода на террасу, он резко останавливается и поворачивается к ней. Его глаза на мгновение выдают удивление, но оно быстро сменяется на тепло. — Почему перестал? — тихо спрашивает Реми, нарушая мгновение тишины. Барнс взглянул на неё и в его глазах промелькнуло что-то непроизнесенное. Несколько секунд они просто стоят, слушают тишину, которая осталась после последних аккордов. — Не ожидал тебя увидеть, — отвечает он. Реми прижимает к себе стопку папок, молчит, будто позабыла все слова. Но подходит ближе и произносит: — Мне нужно знать больше про тех музыкантов. Ты говорил, что они из Афганистана, и что у них проблемы с родственниками. Расскажи всё, как есть. Барнс берёт паузу, будто взвешивая с чего начать. — Это брат и сестра, они потеряли родителей. Брат уже совершеннолетний и по закону он отвечает за сестру, так как он единственный мужчина. Дальние родственники хотят контролировать их жизнь — сестру выдать замуж, а его самого женить. Но они не хотят этого, они хотят музыкой заниматься, жить своим делом. Пока им удается сдержать натиск родни, но это только пока. Они уже отправили заявки всем агентам, чтобы уехать по визе таланта, но пока откликнулся только я. Я собирался заняться ими как только Аякс уедет в тур, но, как видишь, дело неожиданно стало срочным. Он смотрит на Реми, ожидая реакции. — Ты правда хочешь этим заниматься? — спросил он тихо, с оттенком сомнения. — А как же подготовка к свадьбе? Реми еще крепче прижимает к себе собранные документы, голос звучит решительно: — Да, я хочу. Это дело мой шанс сделать что-то действительно важное. Я должна помочь им обрести свободу, — её слова звучат твердо, будто речь идет о её свободе. — Я разобралась с бумагами, — продолжает она, — есть несколько лазеек, которые можно использовать. Гуманитарный пароль действительно самый быстрый путь, и у меня есть контакты тех, кто сможет помочь с оформлением, но они должны лично подписать контракт с твоей компанией. Плюс, если подать документы правильно и незамедлительно, то шансы на визу O-1B у этих ребят будут очень высокие. Барнс заинтересовано приподнимает брови. — Их зовут Ханиф и Лейла, — говорит он. Реми улыбается. — Тогда скажи Ханифу и Лейле, что надежда есть, и скоро они смогут выбраться. Я готова взять это дело и вести его до конца, — Реми говорит это с решимостью солдата, готового идти на бой, а затем продолжает: — Им точно повезло, что ты вышел с ними на связь. — А теперь им еще больше повезло, потому что ты им поможешь, — возвращает ей Барнс. Он с облегчением выдыхает, еще час назад он не знал как помочь бедным детям, а теперь у него есть план, спасение, которое принесла в своих нежных руках любовь всей его жизни. Она выглядит почти как подросток в своих джинсовых шортах, рубашке и небрежным собранным пучком темных вьющихся от жары и влажности волос. Глаза упрямые и честные, совершенно бесстрашные и готовые бороться за правое дело. Он еще не видел в ней столько решимости и желания пойти наперекор всем, лишь бы сделать то, что хочет только она. Но сейчас, сейчас юриспруденция смешалась с её внутренней свободой, то что она любила больше всего и то, чего жаждала всем сердцем, наконец, встретились. И это неведомое до сих пор ощущение чертовски пьянит. Неужели все, кто занимаются любимым делом, испытывают это? Если да, то она на верном пути. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Он смотрит на нее чуть дольше, чем нужно. Пауза между ними затягивается, будто в ожидании. Будто кто-то из них должен сказать или сделать что-то еще. — Что? — нарушает тишину Реми. — Выпьешь что-нибудь? — тихо спрашивает Барнс, фантазии хватает только на это. Реми утвердительно кивает. Барнс откладывает гитару и находит в холодильнике только пиво. Та соглашается, раскладывая на полу документы, попутно объясняя что есть что. Он смотрит на нее как завороженный, от её знаний зависит исход дела, но от её красоты внутри все дрожит. Барнс чувствует как снова падает и не может удержаться, чтобы не пялиться так по-дурацки откровенно. Её шея и ключицы открыты, а когда она тянется к дальней папке и рубашка натягивается, плотно прилегая к телу, он замечает, что под ней нет белья. Нет, не может быть, чтобы так легко ему снесло крышу просто потому что. Он больше не школьник. Но чека выдернута, остается только надеяться, что граната даст осечку. — Вот, здесь все нужные формы, заполни их и можно приступать к делу, — Реми подает ему проклятую папку и между ними повисает молчание. Воздух сгущается как перед грозой — теплый, напряженный и заряженный ожиданием. Барнс стоит так близко, что тепло его кожи чувствуется сквозь легкую ткань рубашки. Его глаза зеленые и до бесстыдства откровенные, словно они ищут разрешения и одновременно предлагают защиту. Так смотрит только тот, кому нечего скрывать и ты хочешь рассказать ему, отдать всё, что есть и взять всё то, что он даст. С жадностью. Без компромиссов. И пощады. Реми чувствует, как дрожь пробегает по спине, а дыхание учащается. Это момент истины, граница между прошлым и будущим, между тем, что было нельзя, и тем, что наконец возможно — рушится. Они больше не могут прятать чувства. Хотят они того или нет. От них уже больше ничего не зависит. Совсем ничего. Вообще. Барнс и Реми стоят в полумраке гостиной, ночь накрывает их словно плотное покрывало, где каждое движение и вздох становятся оглушительно громкими. Семь лет, семь долгих, безжалостных лет, когда они не были рядом, не касались друг друга, держали свои желания на трещащем по швам пределе, не позволяя огню разгореться. Теперь же спасительная ложь, которую они так старательно охраняли, трескается, не бьется с реальностью. Из колонок раздается голос Аякса, этот предатель выдаёт Барнса с потрохами, пусть даже сам не знает об этом. «В этой темноте твоих глаз есть то, что делает меня счастливым» — повторяет его голос в записи. Барнс теряется, ему вновь приходится проходить через ад, как тогда на концерте и в его машине. Но сейчас они — одни. И им ничего не мешает. Ничего, кроме крошечного аргумента из белого золота и трёхкаратного камня. Реми, понимая в какую пропасть катится, делает последнюю попытку и не отводя глаз от его губ произносит чуть слышно: — Мне пора идти. Он машинально кивает: — Да, конечно. Но всё это уже не имеет никакого значения. Их взгляды сцепились. Щелчок затвора уже прозвучал, гончих выпустили. Это точка невозврата. Сейчас или никогда. Он касается большим пальцем её губ и впивается в них своими, будто от этого зависит его жизнь, она в одном упругом прыжке обнимает его ногами, пальцы цепляются за её бёдра, прижимая ближе. Плотнее. До предела. Барнс что-то шепчет ей на ухо, от чего она бесконтрольно всхлипывает, слова теряются в жаре его губ и её выбитых из пучка волос. Речь утратила всякий смысл. Ни одно даже самое чертовски точное слово не в силах выразить то, что говорит тело — буквально, прямо и без деликатностей. Чистое сияние откровенности и радикальной честности. Они жадно хватают воздух в тех коротких промежутках, когда вынуждены оторваться друг от друга. Еще никогда простое «дышать» не было такой пыткой. Пусть всё катится к чертям. Сначала на пол летит рубашка вслед за оторванными пуговицами, у него просто нет времени на то, чтобы возиться с ними. Затем его футболка, потому что она мешает ей чувствовать всё, что она хочет чувствовать. А следом и всё остальное — Курт, клятое кольцо, обязательства, недовольство родителей и её собственный кодекс чести. Кому он нужен, когда тут… такое? Они знают друг друга слишком хорошо. Его пальцы скользят ниже, находят знакомые изгибы на её теле, от которых его пальцы становятся влажными. Реми снова всхлипывает, роняя голову на плечо Барнса. Они падают в измерение безвременья и больше никто, совершенно никто не держит себя в руках. Они хотят всё, хотят сразу, хотят без остатка. Реми замирает, но не от страха, а от волнения, от ощущения, что все запреты, все правила, что они следовали, теперь превращаются в пыль. Её тело отвечает на каждое движение, каждый взгляд Барнса, и эта игра становится всё более наглой и откровенной. Для Реми это реванш, который она берет у самой себя. Их тела сливаются, переплетаются, каждое движение новое заявление, что теперь они не отпустят друг друга. Потому что этой темноте её глаз есть то, что делает его счастливым. То, ради чего ему вообще хочется жить.