Тень над трактиром

Шел дождь. Холодный весенний лес гудел, будто рычал один огромный зверь. Миллионы листьев колыхались в такт ветру, сливаясь в сплошное, неровное дыхание. Старые деревья, почерневшие от времени, трещали и скрипели, словно предупреждая: «Уходи...» Этой ночью чаща казалась особенно темной и неприветливой — такой, что любой путник, услышав этот гул, развернулся бы и бежал без оглядки. Но мне всегда везло. Я мчался сквозь мокрые заросли, спотыкаясь о корни, чувствуя, как холодная вода затекает за воротник. Позади, совсем близко, топали следопыты — городские головорезы, нанятые деревенскими старейшинами. Они не простили бы мне пропажу скота. Их, конечно, можно было понять. Одна-две коровы в месяц — для забытой богом деревеньки это был настоящее преступление. Но когда пропажи начались и в других селениях, старейшины собрали последние монеты и наняли лучших следопытов из города. Теперь за моей головой охотились не деревенские сторожа, а профессионалы, знавшие каждую тропу в этом лесу. Лай собак рвал тишину где-то позади — метров за двести, не больше. И с каждой секундой он становился громче. — Спутят, гады! — выругался я, смахивая пот с лица и прибавляя шаг. Силы были на исходе. Шесть рук (да, именно шесть) яростно раздвигали ветки, но лес словно сжимался вокруг, цепляясь за одежду, царапая кожу. Впереди мелькнула цель — водопад, а за ним маленькая, но уютная пещера, мой дом и Спасение. Я выскочил на каменистую полянку у реки, ведущей к водопаду. Нога ступила на мягкий, как перина, мох — и в тот же миг раздался щелчок. Боль вонзилась в бедро, будто раскаленный гвоздь. Я рухнул, кусая губы, чтобы не закричать. Я закорчился от боли. Стрела пронзила лодыжку насквозь, пригвоздив ногу к каменистой породе. Даже сквозь туман адской боли я осознавал — так попасть мог только мастер. Подняв голову, я увидел всадника. Он уже натягивал новую стрелу на тетиву своего золотистого лука — огромного, сияющего даже в этом полумраке. — Эй, Артур! — прокричал он через плечо. — У нас тут паучок нарисовался! Из чащи вывалился отряд следопытов — гвардейцы в потертых плащах, псы с оскаленными мордами, пара конных с мечами наголо. Неплохие деньги заплатили за меня старейшины, если собрали такой "праздничный" приём. Трое всадников медленно приблизились, перешёптываясь. Один — высокий, с шрамом через глаз — спрыгнул с коня и достал железный жгут, сверкающий мокрым блеском. Двое других убрали мечи в ножны, но тут же навели на меня массивные луки. — Шесть рук... — прошипел шрамоватый, крутя в пальцах жгут. — Значит, правду говорили. Я корчился от боли, чувствуя, как горячая кровь растекается по камням. — Не убивайте... — прохрипел я, — Всегда можно договориться... Эти слова я повторял каждому, кто поднимал на меня оружие. Когда-то их научила меня старуха-знахарка, приютившая в детстве: «Сильный должен быть мудрым. Без нужды — не калечь, без причины — не убивай». Но никто никогда не слушал. А потом их жёны рыли землю ногтями, пытаясь найти хоть кости пропавших мужей. — Не брыкайся, паук, — усмехнулся боец, спрыгивая с коня. — За твою голову живую — целых 10 золотых. Старейшины нынче щедры . Он вертел в пальцах тонкий стальной жгут, а его глаза блестели как у шакала, учуявшего падаль. Я видел, о чём он думает: трактиры, вино, продажные девки — вся эта мишура, ради которой люди готовы перерезать глотку даже ребенку. Он подошёл вплотную, и его тень накрыла меня, словно саван. — Ну что, многорук... — он наклонился, и я увидел в его зрачках своё отражение — избитое, окровавленное. — Как думаешь, долго ты продержишься на дыбе? Я корчился от боли, но улыбка медленно растягивалась на моем лице. — Что ж, господа... — прошептал я, чувствуя, как в жилах пробегает знакомый холодок. — Мое слово было сказано. Я распластался на земле, ладонями впиваясь в сырой мох. Лес — мой дом. Лес — моя стихия. Лес — мое оружие. — Прощайте. Тишина И тогда из тьмы между деревьев выскользнула тончайшая нить. Она была тоньше лезвия, почти невидимая в тусклом свете луны — лишь слабый серебристый отблеск, дрожащий в воздухе. Но она тянулась. Метр. Пять. Десять. Через всю поляну. От самого леса — до бурлящего водопада. Никто даже не успел моргнуть. Мгновение. И мир вздрогнул. Тончайший хрип — будто кто-то провел бритвой по шелку. Тишина. А потом... Тела начали падать. Не просто падать. Распадаться. Первый воин — даже не крикнул. Просто верхняя половина его головы плавно съехала вниз, обнажив идеально ровный срез. Второй — уже пытался вскрикнуть, но его губы разошлись по шву, прежде чем звук успел вырваться. Третий — всадник с золотым луком — лишь успел широко раскрыть глаза, прежде чем его перерезало пополам — от плеча до бедра. Красное мясо. Горячее. Сочное. Оно хлюпнуло на землю, еще дергаясь в последних судорогах. Лошади взвыли — не от боли, а от ужаса. Они рванули прочь, сбрасывая на ходу кровавые куски своих всадников. А я медленно поднялся, ощущая, как паутина — моя паутина — исчезает, растворяясь в воздухе, будто ее и не было. Только мертвые. Только я. Нога горела адской болью, но вокруг было слишком много свежей крови, чтобы просто пропадать. Я схватил стрелу с зазубренным наконечником и вырвал ее из раны с мокрым хлюпающим звуком. Боль пронзила тело, но уже через мгновение я впился клыками в шею одного из располовиненных воинов. Кровь. Горячая. Густая. Она хлынула мне в глотку, насыщенная жизнью, которую я вытягивал до последней капли. Тело мертвеца содрогнулось, кожа сморщилась, мускулы усохли — и через несколько секунд от него осталась лишь обтянутая кожей костяная кукла. Я оторвался, облизнулся и посмотрел на свою ногу. Мясо срасталось. Жилы сплетались. Кожа натягивалась. От раны осталось лишь легкое розовое пятно — словно ожог, который уже заживает. Кровь — это ресурс. И я знал, как его хранить. Я поднялся и принялся за работу. Мои пальцы шевелились, выпуская тонкие, липкие нити — не те, что режут, а другие: плотные, клейкие, идеальные для консервации. Я начал с обрубков — с тех мест, где тела были перерезаны пополам, чтобы драгоценная жидкость не вытекала зря. 1-й труп.2-й.3-й. Я обматывал их, как мумий, слой за слоем, запечатывая в коконы. 4-й.5-й.6-й. Кровь оставалась внутри, медленно перевариваясь, превращаясь в питательный бульон.7-й.8-й. Девятый был уже пуст — я высосал его досуха. Пиршество для моих детей Я развесил коконы в пещере — на паутиновых креплениях, в тени, где было прохладно. И почти мгновенно они ожили. Маленькие паучки. Крупные птицееды. Черные, мохнатые, с блестящими глазами. Они сползали со стен, шевелили лапками, ощупывали свежие коконы. Некоторые прокалывали оболочку хелицерами и начинали пить, не дожидаясь, пока мясо разложится в питательную кашицу. Другие отгрызали куски и уползали в свои щели, жуя на ходу. Третьи просто забирались внутрь, погружаясь в кровавую ванну. Я наблюдал, как они пируют, и чувствовал удовлетворение. Лес кормит своих детей. Мясо в коконах хранится недолго — три, максимум четыре дня. Потом начинается неизбежное гниение, и даже мои пауки, всеядные твари, морщатся от вони. Я не ем человечину. На то есть две причины. Первая — старуха, что вырастила меня, запретила. Говорила, что кто раз попробует — уже не остановится, а потом станет чудовищем, даже если когда-то был кем-то иным. Вторая причина — вкус. Однажды, на дальнем хуторе, бандит попытался меня ограбить. Я оставил их без рук. Потом без ног. И... попробовал. Жирненькая ножка. Всего один укус.-Мерзость. Пахло — как будто тухлая рыба смешалась с медным привкусом страха. Я чуть не умер — не от яда, а от отвращения. Уж лучше курица. Кровь — моя мана. Без нее я беспомощен. Не смогу плести паутину, не смогу использовать максировку — ту самую, что превращает меня из человекоподобного паука в обычного паренька. Я сжал тело, почувствовав, как лишние конечности втягиваются, сливаясь в две обычные руки. Глаза — из восьми осталось только два. Клыки спрятались за губами, будто их и не было. Теперь перед зеркалом (а в пещере у меня есть зеркало, старьё, найденное в развалинах) стоял худощавый паренек лет шестнадцати. Никто бы не догадался, что вчера этот "паренек" разрезал пополам десяток воинов. Утро. Завтрак. На следующее утро я выпил немного крови из кокона. Свежая. Терпкая. С легкой кислинкой. Но мне нужна и нормальная еда , не для манны , а для насыщения моего организма, человечину я не ем, а значит — нужен трактир.И я направился в город В городе я торгую шелком. На Крайнем Севере — это роскошь. Мой единственный клиент — старик из трактира. Он знает, кто я.Но бизнес есть бизнес. Платит он не много, но я его понимаю: Шелк здесь редок. Слишком много вопросов. У него семья. И все же... Он относится ко мне почти как к сыну.Иногда подкладывает в мешок лишнюю булку.Иногда спрашивает, не замерз ли. Я не замерзаю. Но киваю — просто чтобы он не волновался. Я направился к старому трактиру — двухэтажному, покосившемуся, будто он вот-вот рухнет под тяжестью лет и выпитого вина. Стены, когда-то белые, теперь потемнели от времени, а ставки висели криво, словно закрываясь от мира. С порога я увидел дядю Айруса, копошащегося за стойкой. Он раскладывал бутылки, бормоча себе под нос. — Дядя Айрус, доброе утро, — сказал я, переступая порог. — Смотрю, с клиентами у вас беда. Из-за стойки выглянуло грубое лицо — заросшее, морщинистое, с густыми бровями, под которыми прятались острые, как ножи, глаза. Большой мужик. В потрепанном жилете. В бежевых шароварах, заправленных в сапоги. Если бы я не знал его доброту, то обошел бы это место за версту. Но дядя Айрус улыбнулся, и его лицо сразу стало теплее. — О, мальчик мой! — загремел он. — Доброго, доброго! Давненько тебя не было слышно. Ты с товаром или просто поболтать? Я прошел к своему углу — темному, привычному, где меня никто не трогал. Снял кафтан, повесил на спинку стула, и положил на стол пару медяков. — Каша, яичница и вина с хлебом, — сказал я. — Да не жалей запасов. Ночь тяжкая была. Старик засуетился, бросил взгляд на дочерей — те мигом рванули на кухню, звякая посудой. А сам опустился напротив меня, тяжело устроившись на скрипучем стуле. — Охотники ночью... Твоя работа? Он знал. Конечно, знал. Его трактир вчера гудел — туда ввалилось целое войско. Для такой дыры, как Заселка, это было событием. А слухи здесь разлетались быстрее воронья. Я отхлебнул вина, почувствовав, как терпкость растекается по горлу. — Да. Мертвы. — Где? — Возле моего убежища. Шелк тебе доставить хотел... Да не успел. Старик прищурился. — А чтож ты вообще в схватку то пошел? Я усмехнулся. — Там были маги. Настоящие. Вдруг узнают, кто я? Ну, я и рванул. Старик затянулся трубкой, выпуская густой дым. Астонский табак — дорогой, южный. Значит, дела идут неплохо. — Дела... — прохрипел он. — Скоро охотники с севера приедут. И маги с училища — на «практику». Так что тебе, паучок, либо сидеть тихо, либо уходить. — Почему? — Смерть учеников министерство не простит. Даже если они сами полезли куда не надо. Дочка старика поставила передо мной дымящуюся миску — каша с яичницей, пахнущая луком, салом и чем-то еще, от чего свело живот от голода. Она мило улыбнулась, но старик махнул рукой — «Иди». Девчонка исчезла за дверью кухни, а дядя Айрус наклонился ко мне, понизив голос до шепота, густого, как дым от его трубки. — Они прибудут. Сегодня, завтра — не важно. Если эти кретины с собаками тебя не нашли, то маги — это не шутка. Я отодвинул тарелку, внезапно потеряв аппетит. — Живи пока тут. Едой, водой обеспечу. Он замялся, вытер пот со лба и добавил еще тише: — Кровь тебе, полагаю, пока не нужна? Я кивнул. Человеческая форма держалась крепко — никаких лишних глаз, никаких клыков. — Тогда слушай. Сегодня приедет один... чиновник. Высокопоставленный. Его чертовски заинтересовал твой шелк. Хочет лично встретиться. Я резко поднял голову. — Ты же не... — Я сказал, что это невозможно. Но мне дали понять, что просят они... пока вежливо. Старик напрягся, его пальцы сжали трубку так, что кость треснула. — Поэтому, дружище, вот что сделаем. Подготовь шелк. Встреться с ним. Скажи, что это — запасы тетушки, или еще какую сказку придумай. Получи деньги — и пусть убирается на все четыре стороны. — Зачем? — Потому что, когда маги придут, им будет не до тебя. Особенно если у тебя в покупателях ходит... такой человек. Еду я так и не тронул — аппетит испарился, будто его и не было. Но кувшин вина опустел до дна, оставив во рту терпкую горечь и легкое огненное тепло в груди. — Хорошо... — устало проскрипел я, потирая виски. — Во сколько наш высокопоставленный приедет? Я подготовлю шелк. Старик похоже, нервничал. Его пальцы беспокойно барабанили по столу, а взгляд упорно избегал моих глаз. — Через пару часов. Остановится у меня на пару дней. Чтобы замять отказ... — он замялся, — я согласился предоставить ему все услуги бесплатно. Значит, этот человек действительно опасен. — Поэтому шелк отдай весь. Цену он предлагает хорошую. Я кивнул, встал, и мы обменялись крепким рукопожатием. Его ладонь была шершавой, но теплой — как всегда. — Тогда решено. Я иду в пещеру. Все коконы пущу на шелк... и остатки заберу с собой. С моей силой справлюсь. Старик не стал меня останавливать. Я вышел из трактира, ощущая, как холодный ветер бьет в лицо. А за моей спиной дядя Айрус уже готовился к приезду гостя. Выйдя из трактира, я замедлил шаг. Дорога вилась между покосившихся заборов, уводя к последним домам деревни. Трактир стоял на отшибе — ближайшая изба, где ютилась вдова с двумя детьми, была метрах в двухстах. Ее муж погиб на войне с Лесом. Лес. Восточные земли Эзетерии. Там не было дорог — только тени, зубы и когти. Разумные змеи, обвивающие деревья, как живые реки. Грифоны, выклевывающие глаза еще живым пленникам. Огнедышащие ящеры, плавящие камень в стекло. И другие... Те, кого даже не называют. Я сам — чудовище. Бабка говорила, что я последний из своего рода — по крайней мере, в этом государстве. Есть ли мои сородичи в глубинах Эзетерии? Не знаю. «Наши предки поклонялись Великой Паучьей Сети», — шептала она. «Она связывает всех вроде тебя.» В ее словах был смысл. Я понимал пауков. Не всех — только тех, кто прожил достаточно долго, напитываясь маной. Откуда у них мана? Они и сами не знали. Так же, как не понимали, почему могут говорить со мной. Я не вникал. «Меньше знаешь — крепче спишь.» Я пересёк небольшой мост, скрипучие доски прогнулись под моими шагами, но выдержали. Дорога вела вглубь леса — густого, тёмного, где даже в самый ясный день царил полумрак. Гигантские деревья с переплетёнными кронами не пропускали ни единого луча. Их стволы, покрытые мхом, напоминали древних стражей, застывших в вечном дозоре. Лес хранил тайны. Здесь водились одинокие чудища, слепые троглодиты, бесшумные тени, скользящие между стволов. Но если ты свой — часть этого места — лес не трогал. Наоборот. Он шептал — указывал тропы, прятал от чужих глаз, сокращал путь. Там, где обычный путник блуждал бы часами, я добирался за считанные минуты. И вот — водопад. Небольшой, но шумный, разбивающийся о камни в облаке холодных брызг. За ним — пещера. Мой дом. Каменистый бережок, отполированный водой до гладкого блеска. Я остановился, вдыхая влажный воздух. Здесь, под рокот воды и шёпот листвы, можно было поверить, что проблем не существует. Если ты добрался до дома — день удался. Я не стал задерживаться, чтобы насладиться гипнотическим рокотом водопада — время поджимало. Шелк. Он струился из моих пальцев тонкими, переливающимися нитями, сплетаясь в плотное полотно. Для этого нужны были лишь два ресурса: кровь и мана. Пока их хватало, я мог ткать бесконечно. Моя пещера напоминала гнездо древнего паучьего божества — стены, потолок, даже пол были укутаны мягкой белой паутиной, мерцающей в полумраке призрачным светом. Воздух был пропитан сладковатым запахом свежего шелка и металлическим привкусом крови. Здесь я чувствовал себя в безопасности. Я прошел глубже, к двум хранилищам, скрытым за завесой шелка. Первый — огромный, дубовый, с железными оковками. В нем лежал свёрток готового шелка — тяжёлый, гладкий, идеально белый. Каждый метр этого материала стоил целое состояние, но я не продавал его оптом. Только избранным. Только тем, кто готов заплатить не только золотом. Второй — небольшой кожаный рюкзак, потрёпанный, но волшебный. Он мог вместить в пять раз больше, чем казалось. Достался он мне от одного болвана, который решил ограбить меня в переулке. Я оставил его в живых. Но рюкзак забрал — как компенсацию за беспокойство. Время работать. Я вернулся к вчерашним трупам. Первого я высушил досуха ещё ночью — утолил голод, залатал раны. Второго оставил наполовину полным — чтобы начать ткать. Я воткнул в землю палку, натянул первую нить и принялся наматывать. Лоскуты шелка росли с пугающей скоростью — белые, переливающиеся, плотные. Третий труп. Четвёртый. Пятый. Я перестал считать.Кровь → мана → шёлк.Автоматизм. Даже маленькие паучата помогали — таскали нити, складывали готовые рулоны в рюкзак, суетились под ногами. Я закинул рюкзак на плечо, ощущая его неестественную тяжесть — волшебное пространство внутри жадно поглотило весь шёлк из сундука, но снаружи казалось, что он почти пуст. Время — полдень. Я поправил рюкзак на плече, ощущая его неестественную тяжесть, и двинулся обратно к трактиру. Дорога была той же — знакомые тропы, вытоптанные тысячами ног, примятую траву, корни, выступающие из земли, как скрюченные пальцы мертвецов. Но что-то было не так. Тишина. Глухая, мёртвая. Ни птиц, ни зверей, ни шороха листьев — будто весь лес замер в ожидании. Даже ветер не шевелил ветви, словно боясь нарушить этот зловещий покой. Я шёл, всматриваясь в чащу, цепляясь взглядом за каждую тень, ища хоть кого-то — но ни души. Только тишина. Только холодный пот, стекающий по спине. Волнение сжимало горло, сердце билось так громко, что казалось, его слышно за версту. Но поворачивать назад было поздно. Опасности не было видно — а это пугало больше всего. Трактир Я вышел на тракт, пересёк мост, скрипящий под ногами, как кости старика, — и застыл. У трактира — люди в алых мундирах. Флаги с эмблемой Магической Академии — золотой дракон, обвивающий меч, — колыхались на ветру, будто живые. Неужели ученики приехали раньше? Но вопрос застрял в горле, когда взгляд одного из них скользнул по мне. Холодный. Пронзительный. Как лезвие. Старик в чёрной мантии — старейшина, наставник группы — сидел на чёрном коне, и его глаза... Бездонные. Пустые. Как у мертвеца. Сердце рванулось в панику, кричало бежать — — Но тело не слушалось. Онемение. Сковывающий ужас. Даже палец не шевелился. Он медленно подъехал ближе, не отводя взгляда. — Малёк, ты чей будешь? Голос прорубил тишину — властный, как удар хлыста. — Дороги перекрыты. Как ты здесь оказался? Я проглотил ком в горле, заставив себя ответить ровно, но голос дрогнул: — Шёл по короткой дороге... из города, с Северного поля. Один высокопочтенный господин желал купить мой шёлк. Он должен ждать меня в трактире. Старик прищурился, оценивающе скользнув взглядом по моему рюкзаку и простой одежде. — Да... Магистр Карго говорил мне об этом. Его губы растянулись в улыбке, но глаза остались пустыми. — Идём за мной. Последние десять метров мы шли в гробовом молчании. Каждый шаг отдавался в висках, как удар колокола Мои мысли метались, выискивая выход, словно испуганные птицы в клетке. Бежать? Не вариант — эти люди ловят чудовищ. Их глаза, их оружие, их уверенность — всё говорило о том, что они знают, как загнать в угол даже того, кто умеет прятаться. Выдать себя? Но как они могут догадаться? Я выглядел как все. Дышал как все. Даже пот на спине под грубой рубахой был человеческим. Я прошёл мимо учеников — ребят моего возраста, шумно толпящихся у рыночных прилавков. Их голоса звенели азартом, смехом, беспечностью. — ...награда за голову чудовища — пятьсот золотых! — Говорят, оно режет людей, как паутина... — Может, мы его сегодня найдём? Они даже не взглянули на меня. Просто ещё один паренёк с рынка. Грязные сапоги, потрёпанный плащ, руки, привыкшие к работе. Ничего особенного. Но старик... Он смотрел прямо в меня. Его глаза — мутные, как старые монеты, — будто прожигали кожу, видя то, что скрывалось под ней. Его морщинистое лицо не дрогнуло, когда он распахнул дверь трактира, пропуская меня внутрь. — Чтож, он ждёт тебя. Второй этаж, третья комната. Трактирщик Айрус отлучился — так что дойдёшь сам. Голос его был сухим, как осенний лист под ногой, и от этого стало ещё холоднее. Я шагнул через порог — и сразу почувствовал разницу. Трактир, который ещё утром гудел голосами, пах жареным мясом и дымом, теперь словно вымер. Темнее. Стёкла окон, затянутые пылью, пропускали лишь жалкие лучи света. Тише. Ни смеха, ни звона кружек — только скрип половиц под ногами. Пустые столы, будто никто не сидел здесь уже годы. Потухший камин с грудой серого пепла, словно огонь в нём умер давно. Лишь пара свечей коптила на стойке, их пламя дрожало, отбрасывая нервные тени на стены. Или это не только из-за света? Что-то изменилось. Воздух стал гуще, тяжелее, будто наполненным невидимыми нитями, которые обвивали кожу, цеплялись за дыхание. Что-то неуловимое висело в пространстве — словно сама тишина притаилась в засаде. Но отступать было поздно. Я поднялся по скрипучей лестнице, каждый шаг отдавался эхом, будто кто-то шагал следом. Прошёл мимо потемневших дверей — их дерево казалось старым, почти прогнившим, хотя ещё вчера здесь всё было иначе. Остановился перед третьей. Дверь была чуть приоткрыта. Не успел постучать — — Заходи. Голос из-за двери был тихим, ровным, без эмоций. Как будто меня ждали. Как будто знали, что я приду. Я медленно открыл дверь, и теплый свет из комнаты хлынул в темный коридор. Передо мной сидел старик среднего роста, сгорбленный над столом. Его густая, седая борода почти сливалась с темно-синей мантией, расшитой золотыми нитями. Яркие, пронзительные глаза — голубые, как зимний лед — впились в меня, словно сканируя до самых костей. Он что-то выводил на пожелтевшем пергаменте огромным черным пером, оставляя за собой густые, чернильные строки. Комната была маленькой, но уютной: Деревянные стены, покрытые резьбой; Книжные полки, забитые фолиантами в потрепанных переплетах; Тяжелые бархатные шторы, приглушающие свет; Запах — старой бумаги, воска и чего-то еще... металлического? — Здравствуй, Ганс. Его голос был мягким, почти отеческим, но в глубине — что-то острое, как лезвие под шелком. Старик указал на стул напротив себя, улыбаясь так широко, будто сегодня выиграл величайший приз в своей жизни. — Вина? Воды? Я осторожно уселся, не сводя глаз с нашивки магистра на его мантии. Спорить с ним не стоило. — Здравствуйте, магистр Карго. Перо замерло над бумагой. — Умные люди, — начал он, медленно откладывая перо в сторону, — выжидают подходящий момент, чтобы победить противника с одного удара. Глупые же действуют сразу... и попадают в могилу раньше времени. Пауза. — Ты понимаешь, о чем я? — Да, но как показывает практика, глупых больше, чем умных. И как ни странно, в большинстве случаев побеждает стадо тупых, чем расчетные действия умных. Магистр замер на мгновение, его брови приподнялись, а затем — — А-ха-ха-ха! Он расхохотался, искренне, громко, так, что эхо разнеслось по комнате. Его смех звучал почти по-молодому, но в нем чувствовалась какая-то странная нота — слишком резкая, слишком... голодная. — Ну что ж, — произнес он, вытирая слезу, — покажи мне свой товар. Я встал, развернул большой кусок ткани на кровати и достал из рюкзака шелк. Он был кристально белый, мягкий, но при этом невероятно прочный — если потянуть, он не рвался, а лишь слегка растягивался, как живая кожа. Я оторвал небольшой лоскут и протянул магистру. Тот взял его, потер между пальцами, присмотрелся, потянул — и вдруг его глаза сузились. — Мальчик... — произнес он медленно, — откуда же у тебя шелк такого качества? В наших краях такого не водится... Пауза. — Конечно, если не брать в расчет то, что он насквозь пропитан маной. Его улыбка не исчезла. Но теперь она была другой. Он знал. Он играл. Как кот с мышью. Я глотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — От моей бабушки, — быстро ответил я, — она умерла давно, но запасов шелка у нее было вдоволь. Решил продать. Капля пота скатилась с виска. Старик не сводил с меня глаз. Он смотрел — не на меня, а сквозь меня. Прямо в душу. Дверь резко распахнулась — и на пороге появился Айрус, запыхавшийся, с двумя хрустальными бокалами и бутылкой тефтинского вина в руках. — Прошу прощения за задержку, господа, — поклонился он, быстро расставив бокалы и налив вина. Его глаза метнулись ко мне — на долю секунды — но он тут же опустил взгляд и вышел, закрыв за собой дверь. — Твой друг обомлел, — усмехнулся магистр, потягивая вино, — когда я дал ему двадцать золотых монет. Я посчитал, будет крайне некрасиво для человека моего положения жалеть денег... тем более если я пришел сюда за покупками. Он снова взял шелк, развернул его и пристально осмотрел. И тут... На белоснежной ткани проступили едва заметные синие линии — тонкие, извилистые, словно кровеносные сосуды. Магистр замер. Затем медленно поднял глаза. И уставился на меня. — Особенно... — его голос стал тише, но острее, — если покупка заключается в невероятном шелке... напитанном маной... и кровью людей, умерших не так давно. Его улыбка растянулась. Широкая. Безумная. Оскал. Я не шевелился, но под одеждой мои пальцы уже двигались — тонкие нити сплетались в невидимую сеть, готовую разрезать все в этой комнате в мгновение ока. Магистр рассмеялся — громко, искренне, будто услышал самую забавную шутку в своей жизни. — А-ха-ха-ха! Мальчик, не делай глупостей! — прокашлялся он, вытирая слезы. — Ты правда думаешь, что эти нити могут мне навредить? М? И прежде чем я успел что-то понять... Мои нити исчезли. Просто испарились. Без звука. Без жеста. Как будто их и не было. Я замер, ошеломленный, чувствуя, как страх, что сковывал меня, растаял, а на его место пришла злость. — Если вы знали, кто я... — прошипел я, — зачем вы привели меня сюда, а не убили сразу? Магистр перестал смеяться. Его лицо стало серьезным. Холодным. Решительным. — Ладно, — произнес он, и его голос больше не звучал насмешливо. — Я уже говорил тебе — умные наносят удар редко, но метко. Пока стадо оболдуев верит, что в этих лесах живет чудовище, убивающее всех подряд, умные сверяют факты и делают выводы. Он встал, его мантия тяжело колыхнулась, и я впервые разглядел на ней вышитый золотом герб — переплетенные змеи и паутина. — Я — Магистр Карго. Один из Совета Высшей Магической Школы в горах Эзетерии. Пауза. — Я здесь, чтобы дать тебе шанс. Поехать учиться. Его слова повисли в воздухе. — Ты один из немногих пауков, что остались после вашего геноцида. Если не единственный. Его голос был тверд. Без колебаний. Без лжи. — Я ведь не смогу отказаться? — спросил я, уже зная ответ. Магистр медленно покачал головой, его глаза не дрогнули. — Это решение не в моей силе. Точнее... — он сделал паузу, словно взвешивая слова, — моя аура скрывает твое присутствие здесь. Скажем так, ты под моей защитой. Но если я уйду... Он кивнул в сторону окна, где за тяжелыми шторами угадывались силуэты воинов в алых мундирах. — Эти головорезы убьют тебя. И поверь мне, даже если ты применишь все свои способности... ты заберешь с собой десяток, но все равно умрешь. Одного мага хватит. Он замолчал, пристально глядя на меня, ожидая ответа. Я чувствовал — его сердце бьется чаще, он тоже волновался. — А... Айрус? — переспросил я, не понимая, как все так запуталось. — Он знал? Магистр усмехнулся, но без злорадства. — Нет. Но его жена — волшебница. И работает на нас. Это она дала наводку про "странного мальчика с шелком". Естественно, я приехал. — Он потянулся к бокалу, сделал глоток. — Ведь разглядел в твоем шелке не только ману... но и кровь. Я собрался с мыслями, ощущая, как реальность сжимается вокруг меня. Магистр только что показал свою силу. Без усилий. Без жестов. Если даже он так могуществен... что насчет других? Молодых магов? Охотников? Я был как загнанный котенок. Но в этом... был и плюс. Если я соглашусь — научусь контролировать свою силу. Стану не просто чудовищем, а магом. — Что ж, магистр Карго... — я глубоко вдохнул, — я принимаю ваше предложение. Вещей у меня нет. Готов отправиться прямо сейчас. Старик улыбнулся — тепло, по-дедовски, будто внук только что порадовал его хорошей новостью. — Что ж, малец... Держи. Он достал маленький пузырек с густой, темно-красной жидкостью. — Это кровь магического зверя. Поможет тебе дольше держать форму. Я кивнул, откупорил пузырек и выпил залпом. Кровь. Горячая. Сладковатая. Сила. Она разлилась по жилам, наполняя каждую клетку, каждую нить паутины во мне. Я почувствовал... ...что мог бы разорвать всех за дверью. Даже не вспотев. Мои клыки обнажились сами собой, а глаза, наверное, светились, потому что магистр одобрительно хмыкнул. Но выбор был сделан. Я вытер рукавом кровь с губ, взял рюкзак и направился к двери. — Ну что... — бросил я через плечо, — в путь? Магистр кивнул и двинулся к выходу. Я последовал за ним, спускаясь по скрипучей лестнице. Внизу стоял Айрус. Он выглядел постаревшим на десять лет — глаза впалые, кожа сероватая, руки дрожали. Смотрел на меня с такой болью, будто уже прощался навсегда. Я подошел и крепко обнял его — этого грубого старика, что кормил меня, давал кров, рисковал ради меня. — Айрус... ты был мне как отец. Оставь монеты себе. Я еду в магическую школу. Его крепкие руки вдруг обхватили меня с неожиданной силой. — Малыш... — голос его дрожал, — когда я узнал, что это сам магистр... я места себе не находил. Прости меня. Потом притянул ближе, шепнул так тихо, что даже я еле расслышал: — Он... узнал, кто ты? Его глаза были полны ужаса. Я спокойно улыбнулся: — Да. Узнал. — Как... магия? — Нет. — Я усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. — Твоя жена. Его лицо исказилось — потом стало пустым, каменным. Я отпустил его, развернулся и пошел за магистром, не оглядываясь. Дверь трактира захлопнулась за нами. Глава 4 Я вышел из трактира, шагая вровень с магистром. Молодые маги уставились на меня — их глаза, полные презрения, скользили по моей простой одежде, задерживаясь на том, как смело я иду рядом с их наставником. На их мантиях ярко выделялась вышитая цифра "2" — знак второго курса академии. Их злость была почти осязаемой. Идти рядом с магистром — привилегия, которую надо заслужить. А я... Просто шёл. Не сбавляя шага. Не опуская глаз. Вскоре мы подошли к тому самому старику — тому, что привёл меня в трактир. — Такот, — резко сказал магистр, — сворачивай всех. Здесь мы уже никого не найдём. Старик замер, его стеклянные глаза не выражали ничего. — Вы уверены, магистр? — его голос был твёрдым, но пустым, как взгляд. — Наши охотники нашли его логово в лесу. Магистр повернулся к нему, и в воздухе вдруг запахло грозой. — Я всегда уверен в своих словах. Или ты не доверяешь моему чутью? Пауза. — Его уже здесь нет. Вы бы ещё на мётлах сюда прилетели — о вас знает не только деревня, а вся округа. Подготовь лошадей. Такот мгновенно склонил голову — и тут же засуетился, отдавая приказы. Я смотрел на это, поражаясь. Каждый его приказ — закон. Каждое слово — неоспоримо. Если бы он приказал им пойти в Эзетерий... Они бы пошли. Без вопросов и колебаний. Лошади были поданы — крепкие, выхоленные, с гордыми мордами и дорогой сбруей. Молодые маги нехотя вскарабкались в седла, бросая на меня косые взгляды. Их недовольство витало в воздухе гуще пыли на дороге. Мне подвели коня — черного, как ночь, с глубокими, умными глазами, в которых отражалось пламя. Его седло, отделанное серебром, стоило целое состояние. Я замер, не решаясь подойти ближе. — Не волнуйся, — раздался спокойный голос магистра. Он уже сидел на своем исполинском скакуне, рука в перчатке лежала на уздечке. — Я знаю, что ты не умеешь ездить. Этот конь пойдет подле меня. Конь был огромным, мускулистым, но после нескольких неуклюжих попыток я все же вскарабкался в седло. Ноги дрожали, руки вцепились в гриву. Магистр дал команду, и отряд тронулся. Солнце жарило в зените, пыль клубилась под копытами. Позади слышались ворчание и шепот учеников: — Мы могли бы уже найти это чудовище... — Почему мы возвращаемся? — Кто этот парень ? Карго поравнялся со мной, его конь шагал ровно, будто чувствуя мое напряжение. — С восходом солнца будем в Драитоне, — сказал он, не глядя на меня. — Столица этих земель. Оттуда — на поезде в Дресон. Там карантин для новых учеников. А потом... Он повернулся, глаза сверкнули. — Университет Эзетерии. Он словно прочитал мои мысли. — А... деньги? — выдавил я. — А моя... паучья форма? Последнее я прошептал, едва шевеля губами. — Что мне делать, если я ничего не знаю? Для меня магия — как часы для петуха... Магистр усмехнулся, но не зло. — Деньги тебе не понадобятся. Университет тебя всем обеспечит. А насчет формы... Он понизил голос, наклонившись ближе: — Ты научишься контролировать это. Как научился плести паутину. Как научился выживать. Его рука легко хлопнула меня по плечу. — А петухи, кстати, очень умные птицы. Просто им никто не объясняет, как работают часы. Я не успел ответить — отряд ускорился, и дорога понеслась нам навстречу.