"Песок в городе мудрости"

Прошло два месяца с тех пор, как пустыня едва не поглотила их в своем золотом гневе. Теперь Фаи стояла в самом сердце Сумеру — среди белоснежных колонн Академии, где воздух пахнет старыми книгами, чернилами и… чем-то сладким. Цветущими нильпадами, наверное. Она морщила нос. «Как они тут дышат?» Город был слишком шумным, слишком влажным, слишком зеленым. Даже ее шерсть, обычно такая мягкая и воздушная, здесь казалась тяжелее — будто впитала в себя всю эту сырость. А хвост… Фаи с отвращением потрогала кончик. «Липкий. Как будто обмазали медом». — Ты опять чистишь хвост? Голос Кавеха раздался прямо за спиной, и она едва не подпрыгнула. — Не подкрадывайся! —она схватилась за грудь и нахмурилась. Кавех только рассмеялся, переступая с ноги на ногу, как всегда, когда был взволнован. — Прости, но я не мог не поделиться! Аль-Хайтам лично подтвердил, что твоя выставка будет в главном зале! — Я не просила тебя вмешиваться. — Но ты же хотела, чтобы работы увидели? Она не ответила. Потому что он был прав. Ее скульптуры — странные, угловатые, словно выточенные ветром и песком — стояли сейчас в глубине склада, укрытые тканью. Она лепила их годами, не показывая никому, кроме Кавеха и пары художников, чьему мнению она доверяла, кем восхищалась. Но да, в основном Кавеху, потому что он был «два в одном». — Ладно, — вздохнула она. — Но если этот твой Аль-Хайтам начнет умничать… — Он всегда умничает, — весело сказал Кавех. — Но он не дурак. Он поймет. Фаи скептически хмыкнула. Выставочный зал Академии был огромным, с высокими потолками, украшенными витражами, сквозь которые лился мягкий свет. Фаи стояла в стороне, наблюдая, как служители расставляют ее работы. «Слишком бело. Слишком чисто». Ее скульптуры выглядели здесь чужими — грубые, песчаные, будто принесенные ветром из другой жизни. Одни напоминали древних божеств с вытянутыми лицами и пустыми глазницами, другие — странных зверей, каких не встретишь ни в одном лесу. — Интересно. Голос прозвучал справа — низкий, ровный, без эмоций. Фаи повернула голову. Перед ней стоял мужчина — высокий, с холодными изумрудными глазами и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Аль-Хайтам. — Что интересно? — спросила она, нарочито медленно поглаживая хвост. Он не ответил сразу. Вместо этого подошел к одной из скульптур — фигуре лисы с неестественно большими ушами, застывшей в прыжке. — Стиль… не академический. Но техника безупречна. Фаи скосила глаза. — Я не училась тут. — Очевидно. Он протянул руку, будто собираясь прикоснуться, но остановился в сантиметре от поверхности. — Песчаник? — Да. — С пропиткой? Фаи на мгновение замерла. «Он заметил». — Масло пустынной полыни, — наконец сказала она. — Чтобы не рассыпался. Аль-Хайтам кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал услышать. — Умно. Она не знала, как реагировать. Комплимент? Насмешка? — Ты не похожа на тех, кто обычно выставляется здесь, — продолжал он. — Но, возможно, именно поэтому это стоит увидеть. Фаи сжала пальцы. — Я не для того, чтобы удивлять. — Тогда для чего? Она посмотрела на свои работы — на эти странные, то ли мифические, то ли из воспоминаний. — Чтобы они не исчезли. Аль-Хайтам изучал ее еще секунду, потом слегка склонил голову. — Достойная причина. И прежде чем она успела что-то ответить, он уже развернулся и пошел прочь, оставив ее одну среди скульптур и тишины. Вечер перед открытием Фаи провела в маленькой гостиничной комнате, которую снял Кавех. Она сидела на полу, склонившись над тазом с теплой водой, и с отвращением вычесывала из хвоста остатки городской пыли. «Проклятый город. Проклятая влажность». — Можно войти? Она даже не подняла голову. — Если ты опять про «не волнуйся, все будет прекрасно» — я тебя утоплю. Дверь скрипнула, но вошел не Кавех. — …Я не это хотел сказать. Фаи резко обернулась. Тигнари стоял на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу. Его темно-зеленая шерсть казалась еще насыщеннее в свете лампы, а уши нервно подрагивали. — Как ты… — Кавех сказал, где ты. — Он сделал шаг вперед, потом замер, увидев ее хвост в тазу. — О. Ты… занята. Фаи быстро выдернула хвост из воды, брызги полетели во все стороны. — Что тебе надо? Тигнари покраснел (или это просто свет так падал?) и протянул небольшой флакон. — Я… слышал, что в городе твоя шерсть может слипаться. Это масло из лесных ягод. Помогает от влажности. Фаи уставилась на флакон. «Зачем?» Она медленно взяла флакон, открыла. Аромат был мягким, сладковатым, но не приторным — и правда, как спелые плоды после дождя. — Спасибо, — наконец пробормотала она. Тигнари улыбнулся. — Завтра открытие? — Да. — Я приду. Фаи хотела сказать «не надо», но почему-то кивнула. — Ладно. Он повернулся, чтобы уйти, но она вдруг окликнула его: — Тигнари. — Да? — …Ты не пробовал пустынное масло? Для шерсти. Он покачал головой. Фаи достала из сумки маленькую баночку с темно-янтарной жидкостью. — Вот. Попробуй. Тигнари осторожно взял ее, их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Спасибо. Она фыркнула. — Просто скажешь, если не понравится. — Обещаю. И когда дверь за ним закрылась, Фаи вдруг осознала, что уже не так ненавидит этот город. «Завтра», — подумала она, глядя на флакон с лесным маслом. — «Интересно, что он скажет о моих скульптурах». А за окном Сумеру медленно погружалась в теплые сумерки, и где-то среди колонн Академии Аль-Хайтам листал книгу, Кавех чертил новый безумный проект, а Тигнари…Тигнари нюхал пустынное масло и улыбался. На следующий день зал Академии наполнился людьми. Ученые в расшитых золотом мантиях, художники с критическими взглядами, студенты, жаждущие новых впечатлений — все они медленно двигались между скульптурами, то и дело обмениваясь замечаниями. Фаи стояла в тени колонны, скрестив руки. «Слишком много глаз. Слишком много слов». Ее пальцы нервно постукивали по локтю, а хвост, теперь мягкий и благоухающий лесными ягодами, слегка подрагивал. — Ну как? — Кавех материализовался рядом, сияя, как солнце. — Я же говорил, что им понравится! — Они еще ничего не сказали, — проворчала она. — Но смотрят! И это главное. Она хотела ответить, но в этот момент у входа возникла знакомая зеленая фигура. Тигнари. Он выглядел неловко, будто боялся нарушить хрупкую гармонию зала. Его уши настороженно подрагивали, а взгляд скользил по скульптурам с тем же любопытством, что и в пустыне. «Почему он так смотрит? Будто видит больше, чем все они». — Иди к нему, — толкнул ее Кавех. — Зачем? — Потому что он единственный, кто действительно понимает. Фаи хотела возразить «А ты?», но Кавех уже исчез в толпе, оставив ее наедине с мыслями. С глубоким вздохом она направилась к Тигнари. — Ну? — спросила она, останавливаясь рядом. Он не вздрогнул, только оглянулся на нее, вежливо улыбаясь. — Они… невероятные. — А конкретнее. Тигнари задумался, его глаза снова пробежались по фигурам. — Они живые. Даже без глаз… кажется, будто они смотрят. Фаи почувствовала, как что-то внутри нее сжимается. «Он видит». — Это стиль древних, — тихо сказала она. — Они верили, что духов пустыни можно поймать в камень. Тигнари кивнул, потом неожиданно коснулся ее руки. — Спасибо, что показала. Она не отдернула лапу…руку. — Спасибо, что пришел. В этот момент где-то в зале раздался громкий голос: — Абсолютно примитивно! Никакой связи с современными тенденциями! Фаи возвела глаза к небу, мысленно осуждая Архонта Мудрости за то, что та не избавила ее хотя бы на сегодня от столкновения с человеческой глупостью, хотя она очень просила ее об этом. Группа академиков окружила одну из ее работ — статую лисы с тенью, будто растворяющейся в песке. Среди них выделялся мужчина с острыми чертами лица и презрительной ухмылкой. — Кто это? — прошептал Тигнари. — Один из «светил» Академии, — скрипя зубами, ответила Фаи. — Считает, что искусство должно быть… — «Просвещенным и соответствующим канонам», — неожиданно закончил за нее холодный голос. Аль-Хайтам стоял позади них, скрестив руки. — Он всегда так говорит. Обо всем. Фаи сжала кулаки. — И что, все промолчат? Аль-Хайтам поднял бровь. — Ты хочешь, чтобы я вмешался? — Нет. Она со вздохом шагнула вперед. Толпа расступилась, когда Фаи подошла к своей скульптуре. — Вам не нравится? — спросила она, глядя прямо в глаза критику. Тот фыркнул. — Это не искусство. Это поделки. — Почему? — Потому что в них нет глубины! Никакой философии! Фаи медленно провела кончиками пальцев по поверхности камня. — А вы знаете, почему у этой лисы тень такая? — Что? — Потому что в пустыне тень — это единственное, что спасает от солнца. Но она же и обманчива. Можно гнаться за ней… и умереть от жажды. Зал затих. Критик открыл было рот, но Аль-Хайтам вдруг заговорил: — Довольно глубокая метафора для пустого искусства не по «канонам», не так ли? Его голос был тихим, но каждый слово прозвучало, как удар. С Аль-Хайтамом никто спорить не стал. О своей уязвленной гордости она думать не хотела. Критик побледнел и, пробормотав что-то, быстро ретировался. Фаи повернулась к Аль-Хайтаму. — Спасибо. — Не за что. — Он слегка склонил голову. — Кстати, у меня к вам предложение. — Какое? — Ваши знания о древних техниках… они могли бы быть полезны Академии. Фаи замерла. «Он предлагает мне… работу?» — Я не ученый. — Но вы — хранитель того, что они пытаются годами расшифровать. Она посмотрела на свои скульптуры, на Тигнари, который все это время молча наблюдал за ней. — Я подумаю. Аль-Хайтам кивнул и отошел, оставив ее наедине с мыслями.