IV. Зеркальная трещина

Запах старого пергамента и пыли в библиотеке Хогвартса действовал на меня как самое мощное Сонное зелье. Мы с Грейнджер оккупировали наш привычный угол недалеко от секции Запретной литературы — стратегически верное место: мадам Пинс сюда заглядывала редко, а сквозняк от окна помогал не потерять сознание над переводами. Я подперла голову рукой, чувствуя, как щека медленно, но верно съезжает по ладони вниз. Рыжая прядь, выбившаяся из прически, щекотала нос, но у меня не было сил даже на то, чтобы её сдуть. Перед глазами плясали руны, складываясь в издевательские рожицы. Гермиона же, напротив, была полна пугающей энергии. Она обложилась книгами так, что напоминала капитана в крепости из фолиантов, и активно жестикулировала, рискуя опрокинуть чернильницу. — Ракель, смотри, тут есть нюанс! — её глаза горели фанатичным огнем исследователя. — Если мы используем толкование руны «Эваз» в контексте пятого столетия, то смысл меняется кардинально! Мы можем рассмотреть это как метафору движения, или же пойти путём Ульрика Сумасброда и трактовать это как прямую связь с магическими существами. Я думаю, стоит сделать сравнительную таблицу, где мы сопоставим оба варианта, а потом добавим сноску про влияние лунных фаз на начертание. Как думаешь, трёх свитков хватит, или лучше взять пять, чтобы раскрыть тему этимологии? Я открыла рот, чтобы сказать, что единственное «движение», которое меня сейчас интересует — это движение в сторону кровати, но тут произошло нечто. Мир вокруг словно замедлился. Звуки библиотеки — шуршание страниц, скрип перьев, чьё-то далекое чихание — стихли, уступая место тяжелым, ритмичным шагам. Я подняла глаза и замерла. К нашему столу приближались две фигуры в чёрном. Это выглядело как сцена из какого-то героического эпоса, только вместо мечей у них в руках было кое-что похуже. Виктор Крам и Стефан Поляков шли плечом к плечу, расправив плечи так широко, что, казалось, они сейчас застрянут между стеллажами. Их суровые лица, привыкшие к ледяным ветрам Дурмстранга, выражали смертельную решимость. Но самым сюрреалистичным в этой картине были букеты. В мощных руках Виктора, привыкших ловить снитч на безумных скоростях, были зажаты яркие, жизнерадостные герберы. Стефан же сжимал охапку пышных пионов с таким видом, будто это была граната с выдернутой чекой. Они остановились перед нашим столом, заслонив свет и окончательно погрузив нас в тень своего величия. Гермиона осеклась на полуслове про этимологию. Виктор сделал шаг вперед. Он смотрел исключительно на Грейнджер, игнорируя меня, книги и здравый смысл. — Гэр-ми-он-на, — произнес он низким, рокочущим голосом, старательно выговаривая каждый слог, отчего её имя прозвучало как заклинание. — Я наблюдал за тобой. Ты… много шитаешь. Это хорошо. Гермиона покраснела так стремительно, что её уши практически сравнялись по цвету с герберами. — Я… да, то есть… привет, Виктор, — пролепетала она, совершенно растеряв свой менторский тон. — Ф Дурмстранге мы ценим ум, — продолжил Крам, всё ещё хмурясь от напряжения. Видимо, этот диалог давался ему сложнее, чем финт Вронского. — Скоро будет бал. Сфятошный бал. Я бы хотел… — он на секунду запнулся, набирая в грудь воздух, — …штобы ты оказала мне честь и пошла со мной. Он протянул ей букет резким, отрывистым движением. Гермиона моргнула, переводя взгляд с цветов на Виктора и обратно. Её рот приоткрылся, но звука не последовало. — Я… ты приглашаешь меня? — наконец выдавила она. — Да. Ты пойдешь? — в его голосе прозвучала нотка неуверенности, делающая этого грозного ловца неожиданно милым. — Да! — выпалила она, возможно, чуть громче, чем принято в библиотеке. — Да, я пойду. С удовольствием. Уголки губ Крама дрогнули в подобии облегченной улыбки. — Хорошо. Ошень хорошо. — Он протянул ей свободную руку, ладонью вверх. — Прогуляемся? Здесь… душно. И много людей. Гермиона бросила на меня панический взгляд. Я лишь усмехнулась, откидываясь на спинку стула, и выразительно махнула рукой в сторону выхода. — Иди, Грейнджер. Руны никуда не убегут, они на пергаменте закреплены. А вот болгарские национальные достояния имеют свойство исчезать. Она нервно хихикнула, сгребла цветы, неуверенно вложила свою ладонь в руку Виктора, и они удалились. Крам вел её так бережно, словно она была сделана из хрусталя, а Гермиона выглядела так, будто её только что оглушили бладжером, но ей это понравилось. Как только их силуэты скрылись за поворотом стеллажа, идиллия закончилась. Стефан Поляков, который до этого момента стоял молчаливой статуей, резко ожил. Он не стал церемониться. Парень подцепил ногой свободный стул Грейнджер, развернул его спинкой вперед и с грохотом плюхнулся на него. Затем, с неприятным скрежетом ножек по полу, придвинулся ко мне практически вплотную, вторгаясь в моё личное пространство с наглостью танка. Он положил локти на спинку стула, подпер подбородок и уставился на меня своими светлыми, нахальными глазами. Пионы легли поверх моего перевода, закрывая собой всю работу за последний час. — Ну что, рыжая, — начал он, и его акцент был куда более тягучим и дерзким, чем у Крама. Он словно перекатывал слова во рту, пробуя их на вкус. — Твоя подруга ушла с моим другом. Это судьба, я считаю. Я приподняла бровь, глядя на несчастные пионы, лежащие на моих рунах. — Судьба? Или просто отсутствие выбора мест в библиотеке? Поляков рассмеялся, коротко и отрывисто. — Остроумная. Мне нравятся такие, — он наклонился чуть ближе, и я уловила запах мороза и какой-то дорогой кожи. — Виктор ходит вокруг да около. Я так не люблю. Я человек простой. Ты мне нравишься, Уизли. Ты красивая, как огонь, и, кажется, опасная. Это хорошая комбинация. Он ткнул пальцем в пионы. — Это тебе. Цветы. Красивые, да? А теперь слушай план. Ты, я, Святочный бал. Мы будем самой яркой парой. Я танцую лучше всех в Дурмстранге, ты, я слышал, тоже не промах. Так что не ломайся, Уизли. Составишь мне пару, и я обещаю, тебе не будет скучно. Он ухмыльнулся, абсолютно уверенный в своей неотразимости, и выжидающе посмотрел на меня, словно отказ даже теоретически не мог рассматриваться в этой вселенной. Я аккуратно, двумя пальцами, приподняла охапку пионов за стебли и переложила их на край стола, спасая многострадальный перевод. Оценила масштаб бедствия: чернила на слове «Эваз» слегка поплыли, превращая «лошадь» в нечто похожее на «хромую утку». — Поляков, — я вздохнула, глядя на него, как на особо буйного пикси. — Твоя уверенность в себе, конечно, восхищает. Она, наверное, занимает отдельную комнату в твоём чемодане. Но вынуждена тебя огорчить: мой ответ — нет. Стефан даже не моргнул. Его ухмылка стала только шире, будто я только что рассказала ему лучший анекдот года. — «Нет»? — переспросил он, склонив голову набок. — Это такое английское слово, которое означает «Стефан, ты слишком хорош, дай мне минуту прийти в себя»? — Это слово означает «нет», — я скрестила руки на груди. — Я планировала провести бал в компании пунша и, возможно, отсутствия переломанных пальцев ног. Твоя репутация «лучшего танцора» звучит как угроза моему здоровью. К тому же, у меня уже есть… скажем так, кандидаты на рассмотрении. Глаза Полякова хищно сузились, но в них плясали весёлые искры. — Кандидаты? — он фыркнул. — Забудь о них. Это больше не проблема. — В смысле? — насторожилась я. — В прямом, рыжая. Я сейчас встану отсюда, пойду в гостиную Слизерина и просто буду ходить за тобой. Любой парень, который решит подойти к тебе ближе, чем на три метра, встретится с моим взглядом. Знаешь, у нас в Дурмстранге есть специальный курс: «Взгляд, от которого сворачивается молоко и убегают первокурсники». Я буду отбивать твоих ухажёров. Физически, если придется, но чаще морально. Поверь, через час вокруг тебя образуется вакуум. И в этом вакууме останусь только я. И пионы. Я не сдержала смешок. Представив, как Поляков рычит на какого-нибудь бедного пуффендуйца, осмелившегося пригласить меня на танец, я поняла, что он не шутит. Ну, или шутит только наполовину. — Это шантаж, Поляков. — Это стратегия, Уизли, — парировал он. — Но если ты всё ещё сомневаешься… — он выпрямился на стуле и сделал лицо серьезным, как у министра магии перед казнью. — У меня есть план «Б». — Я боюсь спрашивать, но… какой? — Ты отказываешь мне сейчас. Я ухожу. Но завтра, ровно в полдень, когда Большой зал будет набит битком, открываются двери. Захожу я. В парадной форме, с меховой накидкой. За мной — хор. Я научил пару ребят из Дурмстранга петь русские народные песни. Громко. С душой. Он начал активно жестикулировать, рисуя в воздухе картины апокалипсиса. — Я поднимусь на стол Слизерина. Прямо в сапогах. И устрою такое шоу в русском стиле, что даже привидения покраснеют. Я буду танцевать вприсядку, жонглировать огненными шарами и кричать на весь зал: «Ракель Уизли, о свет моих очей, спаси моё сердце!». Я наколдую снег прямо над твоей тарелкой с супом. Я, может быть, даже медведя трансфигурирую, штобы он на балалайке сыграл. Ты не сможешь спрятаться. Дамблдор будет в шоке. Каркаров подавится. Ты станешь легендой, рыжая. Но от стыда тебе захочется провалиться. Я представила эту картину. Стефан, пляшущий казачок среди тарелок с куриными ножками, снег, падающий в тыквенный сок, и медведь с балалайкой на преподавательском столе… — Ты сумасшедший, — выдохнула я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Ты же блефуешь. — Хочешь проверить? — он подмигнул, и в его глазах читалась абсолютная, стопроцентная готовность устроить международный скандал ради одного свидания. — Я уже договорился с оркестром. Медведь пока под вопросом, но я работаю над этим. Я закрыла лицо руками, пряча смех. Это было настолько нелепо, нагло и… очаровательно, что сопротивляться было бесполезно. Лучше один вечер потерпеть его общество, чем стать причиной разрушения Большого зала. — Ладно! — я убрала руки и посмотрела на него. — Ладно, Поляков. Ты победил. Я пойду с тобой на бал. Только, ради Мерлина, отмени медведей и цыганский хор. Стефан победно ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. — Вот это разговор! Я знал, что ты разумная девушка. Он легко вскочил со стула, развернул его в нормальное положение (с грохотом, разумеется) и галантно поклонился. — Я буду ждать тебя ровно в восемь. И, Ракель? — Что? — я устало посмотрела на него, поглаживая лепестки пионов. — Надень что-нибудь красное. Тебе пойдет, — он ослепительно улыбнулся и, развернувшись на каблуках, зашагал к выходу с таким видом, будто только что выиграл Кубок Мира по Квиддичу в одиночку. — Иди уже, стратег, — пробормотала я ему вслед, вдыхая аромат пионов. Кажется, Святочный бал обещал быть куда более интересным, чем я предполагала. Новость о моем «добровольном» согласии разлетелась по замку быстрее, чем Филч успевает добежать до места взрыва навозной бомбы. К концу вечера, кажется, даже портреты на стенах обсуждали эту «сенсацию». Самое ироничное, что Виктор Крам и Гермиона Грейнджер умудрились остаться в тени — о них никто и не вспоминал, хотя вот где была настоящая интрига. Главными героями светской хроники Хогвартса стали мы со Стефаном. У меня было стойкое подозрение, граничащее с уверенностью, что Поляков сам же и запустил этот маховик сплетен. Зная его любовь к театральности, не удивлюсь, если по версии пуффендуйцев я согласилась только после того, как он пообещал подарить мне ручного дракона, а по версии гриффиндорцев — мы уже тайно обручены. Я спустилась в подземелья. Стоило мне переступить порог гостиной Слизерина, как гул голосов оборвался, будто кто-то наложил на помещение массовое Силенцио. В этой внезапной, ватной тишине звук моих шагов казался неприлично громким. У камина, оккупировав лучшие места, расположилась «элита»: Блейз, Селеста, Драко, Теодор, а также Панси с Дафной. Нотт и Малфой синхронно подняли головы. В их взглядах читалась странная, тяжелая смесь недоумения и чего-то еще… осуждения? Презрения? Они переглянулись так многозначительно, что мне захотелось проверить, не выросли ли у меня за спиной крылья фестрала. Тишину, разумеется, нарушила Паркинсон. Кто же еще? Она откинулась на спинку дивана, сложив руки на груди, и посмотрела на меня с видом инквизитора, поймавшего ведьму на краже церковных свечей. — Надо же, явилась, — протянула она своим фирменным, слегка визгливым голосом. — А я-то думала, у кого это память как у рыбки? Кто-то ведь громче всех в гостиной распинался, что этот Поляков — неотесанный дурмстрангский таран. «Я ему откажу, он слишком настырный, фу, какая грубость…» — передразнила она, кривя губы. — А сама побежала говорить «да», стоило ему только пальцем поманить. Как быстро меняются твои принципы, Ракель. Или их у тебя никогда и не было? В гостиной стало так тихо, что было слышно, как потрескивают угли в камине. Малфой напрягся, но промолчал, продолжая сверлить меня взглядом. Я медленно подошла ближе, небрежно поправляя сумку на плече, и одарила Панси улыбкой, в которой яда было больше, чем в клыке василиска. — Принципы на месте, Паркинсон, не переживай так за мой моральный облик, морщины появятся раньше времени. Просто Стефан оказался убедительнее, чем все твои попытки привлечь внимание Драко за последние четыре года вместе взятые. Кто-то из парней — кажется, Блейз — сдавленно хрюкнул, пытаясь сдержать смех. Лицо Панси пошло красными пятнами. — К тому же, — протянула я нарочито скучающим тоном, лениво накручивая локон на указательный палец и разглядывая свой маникюр, — он поставил меня перед выбором, от которого невозможно отказаться. Либо свидание, либо он устраивает публичное исполнение казачьих народных песен с одновременным жонглированием огненными шарами прямо за нашим столом во время ужина. Я сделала театральную паузу, ловя на себе скептический взгляд Паркинсон. — Я решила пожертвовать собой ради спокойствия факультета и пищеварения окружающих. Это называется «стратегическое мышление», Панси. Попробуй как-нибудь на досуге, вдруг понравится? Говорят, от этого даже цвет лица улучшается. Довольная собой, я уже собиралась эффектно развернуться на каблуках и уйти победительницей, оставив последнее слово за собой, но тут тишину гостиной разрезал голос Малфоя. Он прозвучал резко и сухо, словно хруст ветки в мертвой тишине Запретного леса. — Стратегическое мышление? — фыркнул Драко. Он наконец перестал гипнотизировать взглядом пляшущие в камине языки пламени и медленно повернул голову в мою сторону. В его глазах, обычно холодных и отстраненных, сейчас плескалась злая, колючая насмешка пополам с чем-то темным, что мне совсем не понравилось. — Не смеши меня, Уизли. Полякову восемнадцать лет. Ты правда такая наивная дурочка, какой пытаешься казаться, или это новый тренд сезона? Думаешь, его интересует твоё мнение о трансфигурации или умение вальсировать? — Драко прав, — подал голос Теодор, вступая в разговор с ленивой грацией хищника. Нотт сидел в глубоком кожаном кресле с таким видом, будто он римский патриций, утомленный видом гладиаторов на арене. Однако за этой маской скуки сквозила откровенная, липкая грубость. Он даже не смотрел на меня, изучая янтарную жидкость в своем стакане. — Это Дурмстранг, Ракель. Там парни не играют в рыцарство и благородство просто так, от скуки. Поляков взрослый парень. Он явно рассчитывает не на танцы при луне, а на то, что будет после них. Или ты в самом деле думаешь, что он пригласил тебя из-за твоего богатого внутреннего мира и остроумия? В гостиной повисла тяжёлая, вязкая тишина. Казалось, даже воздух стал гуще. Панси, которая до этого хихикала, замерла с приоткрытым ртом. Даже для неё, привыкшей к ядовитым шуткам, эта откровенная пошлость со стороны парней показалась перебором. Вдруг тишину разорвал резкий хлопок, похожий на выстрел. Это Селеста со всей силы захлопнула модный журнал, который до этого лениво листала на соседнем диване. Она вскочила на ноги так стремительно, что её мантия взметнулась чёрным облаком. Синие глаза девушки метали молнии, и сейчас она выглядела опаснее, чем рассерженный дракон. — Вы что, совсем с ума сошли?! — воскликнула она, переводя испепеляющий взгляд с Малфоя на Нотта. Голос её дрожал от возмущения. — Вы вообще слышите, что несете? Это мерзко даже для вас, а планка у вас и так невысока! Вы же чистокровные волшебники! Элита! И, Мерлин вас дери, вы вроде как друзья Ракель! Друзья! Она сделала шаг к ним, сжимая кулаки. — А говорите о ней так, словно она какая-то… дешёвка из подворотни Лютного переулка, которую можно купить за пару комплиментов. С такими друзьями и врагов не надо! Гриффиндорцы и то проявили бы больше уважения. Драко лишь демонстративно закатил глаза, но отвечать не стал, лишь слегка поморщился, словно у него внезапно разболелись зубы от её крика. Теодор же скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что истерики Селесты его не трогают, однако я заметила, как кончики его ушей предательски покраснели, выдавая смущение. Обстановку, балансирующую на тонкой грани грандиозного скандала с применением проклятий, разрядил Блейз. Забини, вальяжно раскинувшийся на диване и до этого наблюдавший за сценой с легкой полуулыбкой, вдруг рассмеялся. Его смех был легким и непринужденным, будто мы обсуждали не мою честь, а результаты вчерашнего матча по квиддичу. — Остыньте, дамы и господа, — протянул он своим бархатным голосом, салютуя мне бокалом с тыквенным соком. — Чего вы так завелись? Посмотрите на ситуацию шире. Наша Ракель, оказывается, самая завидная невеста сезона! Спрос превышает предложение, акции растут как на дрожжах. Глядишь, к шестому курсу за право нести её портфель будут дуэли в Большом зале устраивать, а Поттер начнет писать ей неуклюжие стихи на пергаменте. Нам гордиться надо, что Слизерин уводит лучшие кадры прямо из-под носа у Дурмстранга! Его шутка немного сбила градус напряжения, но неприятный осадок остался. Он висел в воздухе тяжелым туманом, как испарения от неудачно сваренного зелья, в которое забыли добавить корень асфоделя. Я медленно, очень медленно перевела взгляд на Драко, а затем на Теодора. Моё лицо оставалось абсолютно бесстрастным, фарфоровой маской без единой эмоции, хотя внутри всё кипело от ярости и обиды. — Если вы так переживаете за мою добродетель, мальчики, — произнесла я ледяным тоном, от которого у первокурсников обычно случается нервная икота, а портреты на стенах стараются притвориться спящими, — то спешу вас успокоить. Я знаю достаточно проклятий, чтобы отбить желание «продолжать банкет» у кого угодно. Даже у горячего восемнадцатилетнего дурмстрангца. Моих навыков хватит, чтобы превратить его энтузиазм в горстку пепла. Я сделала микроскопическую паузу, глядя прямо в глаза Теодору. — А вам двоим стоит помыть рот с мылом. Желательно с хозяйственным, чтобы наверняка. И, может быть, тогда из вас перестанет литься эта грязь. Не давая им и шанса на ответ или оправдание, я резко развернулась. Мои волосы хлестнули по воздуху, и я направилась к лестнице в спальни девочек. Селеста, гордо вздернув подбородок и презрительно фыркнув в сторону парней, поспешила за мной. Она топала каблуками так громко, словно вколачивала гвозди в крышку гроба нашей дружбы с Малфоем и Ноттом. Уже поднимаясь по каменным ступеням, я услышала, как внизу, в воцарившейся тишине, Блейз тихо присвистнул и пробормотал с ноткой восхищения: — А вот это был Инсендио без палочки. Обожгла, так обожгла. Дверь нашей спальни захлопнулась с таким грохотом, что серебряная змея на ручке, казалось, обиженно зашипела. Я отшвырнула сумку на кровать, едва не сбив с тумбочки флакон с любимыми духами, и начала мерить комнату шагами. Раз, два, три, поворот. Взмах мантии. Раз, два, три, поворот. — Нет, ты видела? Ты слышала это?! — я резко затормозила перед зеркалом, гневно глядя на свое отражение, будто это оно только что сморозило ту гадость в гостиной. — «Он рассчитывает не на танцы». Мерлин великий! Они говорили так, будто я какая-то безмозглая кукла, которую можно купить за букетик пионов и улыбку! Селеста, опустившись на край своей кровати, лишь покачала головой, расшнуровывая ботинки. — Они идиоты, Ракель. Клинические. Я бы предложила показать их мадам Помфри, но боюсь, отсутствие мозга не лечится даже Костеростом. Я снова начала расхаживать по ковру. Внутри всё клокотало от обиды и непонимания. Да, Малфой и Нотт никогда не были паиньками. Сарказм был их вторым языком, а высокомерие — фамильной чертой. Но мы? Мы же были, вроде как, своими. Одной стаей. Я нахмурилась, вспоминая начало года. Они возненавидели Стефана с первой же секунды, как только делегация Дурмстранга переступила порог Хогвартса. Я ловила их взгляды в Большом зале: Драко смотрел на Полякова так, будто тот лично оскорбил его предков до седьмого колена просто фактом своего существования, а Теодор… у Тео в глазах появлялся такой холод, что дементоры бы позавидовали. Но до сегодняшнего вечера эта агрессия была направлена на Стефана. Не на меня. — Это не имеет смысла, — пробормотала я, останавливаясь у окна и глядя в черную муть озера за стеклом. — Помнишь то занятие по Зельеварению, когда ты ещё с Гарри сцепилась? — Когда Дин Томас назвал тебя «дурой»? — подхватила Селеста. — О да. Трудно забыть. — Именно. Теодор тогда даже палочку доставать не стал. Он молча, методично разбил ему губу. В кровь. Прямо перед Снейпом. Я отчетливо помнила тот день. Томас что-то ляпнул, а через секунду Нотт уже стоял над ним, потирая сбитые костяшки, с абсолютно спокойным, даже скучающим лицом. Тогда он защищал меня. Мою честь. Меня, как подругу. А сегодня? Сегодня он сидел в кресле, потягивал кофе (или что там у него было) и, по сути, назвал меня легкодоступной идиоткой. — Что изменилось, Сел? — я повернулась к подруге, разводя руками. — Почему из защитников они превратились в… в это? Это какая-то новая форма слизеринского приветствия, которую я пропустила? Селеста задумчиво накручивала прядь волос на палец. — Может, они просто ревнуют? — предположила она осторожно. — Ну, знаешь, наше внимание теперь не сосредоточено исключительно на их драгоценных персонах. — Ревнуют? — я фыркнула, нервно рассмеявшись. — Брось. Это Малфой и Нотт. У них эмоциональный диапазон как у Крэбба, если дело не касается Квиддича или чистоты крови. Какая ревность? Они ведут себя как цепные псы, у которых отобрали кость. В голове вдруг всплыл разговор с Биллом. Старший брат объяснял про «переходный возраст» и «химические бури в организме», считая это своим долгом. — Неужели он был прав? — прошептала я, ужаснувшись этой мысли. — Гормоны? — Что? — переспросила Селеста. — Гормоны, — повторила я громче, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает меня веселить. — Тестостероновая интоксикация. Понимаешь? Стефан — он же… ну, объективно, он хорош. Поляков взрослый, мощный, уверенный. А наши мальчики, видимо, почувствовали угрозу своему доминированию в «песочнице». И вместо того, чтобы вести себя как джентльмены, они превратились в пещерных троллей. Я плюхнулась на свою кровать и уставилась в зеленый балдахин. — Это просто смешно. Великие наследники древних родов ведут себя как обиженные дети, у которых забрали любимую игрушку, потому что пришел мальчик постарше и покруче. — И что ты будешь делать? — спросила Селеста, уже переодевшаяся в пижаму. Я приподнялась на локтях, и на моем лице расцвела улыбка, которая не предвещала Драко и Теодору ничего хорошего. — Что делать? О, я пойду на этот бал, Селеста. Я надену свое лучшее платье и буду так очаровательна, что Стефан забудет своё имя. И я сделаю всё, чтобы у Малфоя и Нотта от злости треснули бокалы в руках. Если они хотят войны и считают меня «стратегом» — они её получат. Я снова упала на подушки, чувствуя прилив мстительного вдохновения. — И да, напомни мне завтра написать Биллу. Спрошу, есть ли какое-нибудь зелье от мужского идиотизма. Хотя боюсь, тут даже магия бессильна.

***

Рождественские каникулы обрушились на Хогвартс внезапно, словно кто-то перевернул огромные песочные часы, и вместо песка из них посыпался бесконечный снег. Белое безмолвие поглотило всё. Замок и его окрестности укутались в толстый, сверкающий пуховик, под которым едва угадывались знакомые очертания. Голубая карета Шармбатона, застрявшая в сугробе на опушке Запретного леса, теперь напоминала огромную, присыпанную сахарной пудрой обледенелую тыкву, которую забыла Золушка-великанша. Хижина Хагрида, с её покосившейся трубой и снежной шапкой на крыше, до смешного смахивала на кривобокий имбирный пряник. Даже суровый дурмстрангский корабль сдался под напором стихии: его иллюминаторы заиндевели, превратившись в бельма, а с мачт и снастей свисали тяжелые, витые сосульки, похожие на хрустальные клыки морского чудовища. Внутри замка жизнь кипела. В кухнях, скрытых от глаз, эльфы трудились с фанатизмом одержимых: ароматы изысканного жаркого, корицы и ванили просачивались даже сквозь каменные стены подземелий. Обеденные столы в Большом зале ломились от еды, способной свести с ума любого гурмана. Казалось, все вокруг решили наслаждаться моментом. Все, кроме Флёр Делакур. Эта французская дива превратила жалобы в вид искусства. То ей было «слишком холодно», то «слишком ветрено», то еда была «слишком тяжелой» для её утонченной натуры. Мы с Селестой превратили наблюдение за ней в своеобразный спорт. — Смотри, — шепнула Селеста за завтраком, кивнув на стол Когтеврана. — Кажется, жаркое оскорбило её эстетические чувства своим цветом. — Или она просто боится, что от калорий её вейловское очарование треснет по швам, — фыркнула я. — Честное слово, она хуже Паркинсон. У той хотя бы словарный запас богаче, чем просто «не шарман». Но настоящее рождественское чудо ждало меня не в Большом зале, а в куче подарков у подножия моей кровати. Среди разноцветных свертков выделялась строгая, дорогая бумага с фамильной печатью. Тётушка Мюриэль. Я вскрыла конверт с осторожностью сапера, ожидая очередной порции язвительной критики, но содержимое заставило мои брови поползти вверх. «Дорогая Ракель, Смею надеяться, ты осознаешь, какая это редкость — когда я признаю, что была права не только в своих суждениях, но и в своих инвестициях. Четыре года назад, открывая счёт на твоё имя, я ожидала худшего. Молодость глупа, а кровь Уизли, к сожалению, имеет свойство разбавлять здравый смысл. Однако гоблины Гринготтса — эти дотошные стервятники — ежеквартально присылали мне подробнейшие отчёты, за которыми я следила с пристрастием ястреба. И теперь я вынуждена тебя похвалить. В то время как твои сверстницы спускают галлеоны на любовные зелья, сахарные перья и бессмысленную макулатуру вроде «Ведьмопролитен», в твоей графе расходов числятся лишь учебные пособия и ингредиенты. Но что поразило меня больше всего — так это графа «Поступления». Ты не просто сохранила капитал, а его приумножаешь. Я не знаю и, честно говоря, не желаю знать, чем именно ты промышляешь в школе — варишь ли запрещённые эликсиры на продажу или пишешь эссе за ленивых бездарей. Главное, что у тебя есть коммерческая жилка. Артур никогда не умел обращаться с золотом, но ты, слава Моргане, пошла не в отца. В тебе говорит сталь Прюэттов. Твёрдость, расчётливость и здоровый цинизм. Твоё поступление на Слизерин было лучшей новостью, которую я слышала за последние годы. Какая-нибудь слабохарактерная размазня, мечтающая спасти мир за «спасибо», там бы не выжила. Ты же, очевидно, чувствуешь себя в подземельях как рыба в воде. В качестве подарка на Рождество прими этот свёрток. Внутри — платье, сшитое на заказ ещё в те времена, когда портные знали, что такое элегантность, а не лепили банты на всё подряд. Надень его на Святочный бал. И ради всего святого, держи спину прямо. В этом наряде ты будешь неотразима, так что постарайся, чтобы выражение твоего лица соответствовало уровню ткани, а не походило на физиономию испуганного гнома. Мюриэль» — «От Прюэтт в тебе больше, чем от Уизли», — процитировала я вслух, чувствуя странную смесь гордости и веселья. — Это, пожалуй, лучший комплимент, на который она способна. Я потянулась к большой коробке, лежавшей под письмом. Стоило снять крышку и откинуть слои шуршащей тишью, как у меня перехватило дыхание. — Мерлин всемогущий… — выдохнула Селеста, заглядывая мне через плечо. Она уже битый час наводила марафет к балу, но тут же отбросила свою косметичку. — Ракель, немедленно надевай. Это не платье, а оружие массового поражения. В коробке лежал шедевр. Когда я, наконец, застегнула молнию и повернулась к высокому зеркалу, комната словно стала меньше. Платье было не просто красивым — оно было властным. Основа — плотный, тяжёлый бархат глубокого изумрудного цвета. Он не блестел дешёвым глянцем, а мягко сиял, поглощая свет, как мох в зачарованном лесу. Лиф без бретелей, с вырезом в форме сердца, сидел как влитой. Это была настоящая корсетная конструкция: жесткие чашки держали форму идеально, а вертикальные швы-принцессы словно вытачивали мою фигуру заново, безжалостно и прекрасно моделируя талию. Бархат плотно облегал торс и бедра, создавая силуэт «русалки», но самое интересное начиналось ниже. Я сделала шаг, и высокий разрез на правом бедре раскрылся. Там, в глубине изумрудной тьмы, вспыхнул огонь. Вставка из плиссированной ткани тёплого, насыщенного винного оттенка — цвета марсала — веером расходилась при каждом движении. Это был гениальный контраст: холодная сдержанность Слизерина и скрытая, горячая страсть. — Повернись, — скомандовала Селеста. Я накинула поверх платья накидку, которая шла в комплекте. Это было чудо из легчайшего полупрозрачного крепа, того же изумрудного тона, что и бархат. Она застегивалась у самой шеи на строгий воротник-стойку, «мандарин», с изящной декоративной застежкой. Ткань струилась с плеч, образуя широкие рукава-крылья, но стоило мне поднять руку, как мелькнула изнанка. Подкладка накидки повторяла винный оттенок плиссировки на бедре. Я смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Идеальная посадка, скрытая молния на спине, чистая линия подола, уходящая в пол… Это было платье для королевы, которая не просит внимания, а берет его по праву. — Знаешь, — медленно произнесла я, проводя ладонью по бархату на бедре; ворс был настолько плотным, что казался почти горячим на ощупь. — Кажется, тётушка Мюриэль действительно разбирается не только в гоблинском золоте. Я ожидала чего-то пахнущего нафталином и похожего на чехол для рояля, но это… это заявление. Селеста, сидевшая на краю своей кровати в облаке пудры и легкого цветочного аромата, замерла с флаконом духов в руке. Её глаза расширились, скользя взглядом от моего подола к лицу. — Если Малфой и Нотт сегодня не подавятся своими напитками, — резюмировала она, с нескрываемым восхищением и легкой ноткой зависти глядя на меня, — то я лично сдам их в больницу Святого Мунго. Диагноз: полная потеря зрения и вкуса. Ты выглядишь… роскошно. Нет, Ракель, это слабое слово. Ты выглядишь как наследница, которая пришла купить этот замок и уволить директора. Я грустно усмехнулась, поправляя серебряный браслет на запястье. Упоминание этих фамилий действовало на нервы, как скрип мела по доске. — Не говори мне об этих придурках, — фыркнула я, резко отворачиваясь от зеркала. Шлейф платья хлестнул по ковру, словно хвост рассерженной кошки. — Они попали в мой чёрный список. И на этот раз не на пару часов. После их слов о том, что Полякову от меня нужно «только одно», а я — бестолковая дура, которая не видит дальше своего носа… они для меня не существуют. — Прошла неделя, Ракель, — мягко напомнила Селеста, откладывая духи и внимательно наблюдая за моей реакцией. — Они так и не извинились? — Нет. Точнее, не совсем, — я подошла к окну, глядя на воды Чёрного озера. — Пытались. Малфой что-то бурчал в коридоре, пытаясь преградить мне путь своим плечом, а Нотт смотрел на меня взглядом побитой собаки на Зельеварении, подсовывая мне свои идеально нарезанные коренья. Но я их слушать не стала. Я сжала пальцами холодный подоконник. Обида всё ещё жгла изнутри. — Понимаешь, друзья так не поступают, — продолжила я, чувствуя, как голос становится жёстче. — Я всё понимаю: подростки, гормоны, уязвленное эго. Почувствовали конкуренцию — ещё бы, Виктор и его свита из Дурмстранга сейчас в центре внимания, многие девчонки школы пускают слюни по их меховым мантиям и суровым взглядам. Но это не даёт Драко и Тео права так со мной разговаривать. Унижать мой интеллект? Называть меня наивной? Может, плохая была идея вообще соглашаться на их дружбу. Ни к чему хорошему она не привела, кроме головной боли и пятен на репутации. Селеста вздохнула, поднимаясь с кровати и расправляя складки своей мантии. В её взгляде читалось понимание суровых реалий нашего факультета. — Зато Панси сверкает, как начищенный галлеон, — заметила она с ядовитой усмешкой. — Пока ты игнорируешь Драко, она вцепилась в него мертвой хваткой. Ходит за ним хвостом, поддакивает каждой его глупости. Да и Дафна, кажется, успокоилась и перестала метать молнии глазами. Ты слышала новости? Два дня назад была заключена официальная помолвка с Ноттом. Я удивленно вскинула брови. — Уже? — О, да. Контракт подписан, печати поставлены. Гринграссы и Нотты — идеальный союз кошельков и родословных, — Селеста подошла ко мне и встала рядом, глядя в окно. В её голосе проскользнул страх, который она обычно тщательно скрывала. — Скоро и меня такая же участь ждёт. Отец уже намекал на переговоры с парой семейств. Знаешь, единственное, что радует во всей этой истории? Родители, к счастью, обладают достаточным эстетическим вкусом и не рассматривают кого-то по типу Гойла или Крэбба. Если бы мне пришлось идти к алтарю с кем-то, чей IQ меньше размера обуви, я бы, наверное, добровольно ушла жить к гигантскому кальмару. Я невольно рассмеялась, и этот звук, звонкий и немного нервный, словно разрушил невидимую стену напряжения между нами. Грудную клетку, сдавленную корсетом и тревогами, наконец отпустило. — Сегодня мы свободны, подруга, — выдохнула я, протягивая руку к туалетному столику за крошечной сумочкой. — Никаких интриг, никаких косых взглядов. Предлагаю просто насладиться вечером, музыкой и едой, которая, надеюсь, будет лучше, чем настроение Снейпа. Кстати, — я лукаво покосилась на неё через плечо, — ты так мастерски ушла от ответа. С кем ты всё-таки идешь? Селеста закатила глаза так картинно, что я испугалась, не останутся ли они в таком положении навсегда. — Да болгарин какой-то, — она пренебрежительно махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху. — Имя сложное, состоит сплошь из согласных, запомнить невозможно. Мне главное, как говорится, «лицом посветить», чтобы матушка получила колдографии и успокоилась, что её дочь социализируется в высшем обществе. Сделаем круг почёта, пару танцев для приличия — а там свалим под шумок, и всё. Я покачала головой, поправляя локон. — Учитывая, что Поляков по нраву — настоящий русский, широкий и громкий, как медведь в посудной лавке, я бы поспорила насчет «тихого вечера». — Я усмехнулась, представив Стефана. — Этот «шумок» будет крутиться вокруг нас, к сожалению. Он не умеет быть незаметным. Селеста хихикнула, присаживаясь на подлокотник кресла и болтая ногой в изящной туфельке. — А почему он тебе, собственно, не нравится? — спросила она с искренним любопытством. — Неплохой же вариант. Да, старше немного, смотрит сурово, но зато какой видный парень! Плечи — во! Харизма — во! Нужна тебе эта чопорная дождливая Англия? Закончишь Хогвартс, выйдешь за него и умотаешь в Россию. Будешь жить в тереме, носить меха и пить водку на завтрак, обед и ужин. — Дело вовсе не в том, что он мне не нравится, — я вздохнула, прислонившись спиной к прохладной стене и чувствуя, как улыбка сползает с лица. Шутки шутками, но тема задела за живое. — Стефан неплохой. Слегка наглый, но умный. Просто… я не созрела. Ни к отношениям, ни к этой «игре во взрослых». Я обвела взглядом комнату, словно ища поддержки у стен. — Посмотри вокруг, Сел. Панси с первого курса ухлестывает за Малфоем, планируя цвет салфеток на их свадьбе. Блейз меняет девушек чаще, чем перья для письма — у него уже, кажется, третья за семестр. Ты вот успела пережить драму и закончить отношения с тем милым когтевранцем. Все куда-то спешат. А я… я не хочу взрослеть, понимаешь? Я посмотрела на свои руки. Пальцы чуть дрожали. — Зачем так рано влюбляться? Зачем эти обязательства, ревность, разбитые сердца? Успеется всё это, никуда не денется. Мне через два месяца пятнадцать, Селеста. Пятнадцать! А я совершенно этого не осознаю. Мне иногда хочется не на балы ходить в бархате, а спрятаться под одеялом с книжкой и шоколадными лягушками. Но вместо этого я стою здесь, затянутая в корсет, и готовлюсь выйти в зал, где меня будут оценивать, как породистую лошадь на ярмарке. Селеста помолчала мгновение, а затем спрыгнула с подлокотника. Шурша юбками, она подошла ко мне и взяла мои ладони в свои — тёплые и на удивление твёрдые. — Ну, во-первых, — начала она деловитым тоном, глядя мне прямо в глаза, — если кто-то посмеет смотреть на твои зубы, оценивая прикус, я лично превращу его бокал с тыквенным соком в уксус. А во-вторых… Ты слишком много думаешь, дорогая. В этом твоя проблема. Она выпустила мои руки и принялась поправлять невидимую складку на моем плече. — Пятнадцать нам или сто пятнадцать — какая разница? Сегодня вечером наша задача — не выйти замуж и не нарожать наследников для укрепления чистокровных родов. Наша задача — натанцеваться так, чтобы завтра ноги отваливались, и съесть столько тарталеток, сколько влезет в этот чертов корсет. А если влезет мало — расшнуруем его в туалете. Я фыркнула, представив эту картину: две леди в бальных платьях, жадно поедающие пирожные в дамской комнате, ослабив шнуровку. — Ты умеешь успокоить, — признала я, чувствуя, как паника отступает, сменяясь легким предвкушением. — Это мой дар, — скромно кивнула Селеста, подхватывая меня под локоть. — Пошли. Твой медведь, наверное, уже протаптывает яму в полу вестибюля, ожидая своего выхода. А мой болгарин… надеюсь, он хотя бы помнит, как меня зовут. Или хотя бы как зовут его самого. Мы вышли из комнаты, и тишина спальни сменилась гулом замка. Даже стены, казалось, вибрировали от напряжения и сотен голосов. В коридорах пахло дорогими духами, лаком для волос и морозной свежестью, тянущейся от каменных стен. Мимо нас проносились стайки младшекурсниц, с завистью глядящих на наши платья, и суетливые парни, пытающиеся на ходу завязать галстуки-бабочки. Когда мы вышли к вестибюлю, гул стал оглушительным. И там, у подножия мраморной лестницы, я сразу увидела его. Стефан действительно выделялся. Это было не просто отличие в фасоне, это была пропасть менталитетов. Его парадная мантия, скроенная явно не по изнеженной английской моде — более строгая, с жёстким высоким воротом и тяжелой серебряной вышивкой, напоминающей иней, — превращала его в скалу посреди бурного моря суетящихся школьников. Пока остальные нервно одергивали рукава и проверяли, не развязались ли шнурки, он не вертел головой и не переминался с ноги на ногу. Поляков просто стоял, скрестив мощные руки на широкой груди, и смотрел на лестницу с таким непробиваемым видом, будто охранял вход в сокровищницу царя, а любой, кто подойдет без пароля, рискует получить алебардой. Рядом с ним, создавая комичный контраст, переминался с ноги на ногу долговязый парень с отсутствующим выражением лица — очевидно, тот самый загадочный болгарин Селесты. На фоне монументального Полякова он выглядел как хрупкая ива рядом с вековым дубом, чудом не сломавшаяся от ветра. — О Мерлин, — прошептала Селеста мне на ухо, сжав мой локоть чуть сильнее, чем следовало. — Твой Стефан выглядит так, словно собрался не на бал, а на войну. И, судя по его лицу, он собирается эту войну выиграть до первого танца. — Главное, чтобы он не решил завоевать меня как трофей и утащить в пещеру, — нервно отшутилась я, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм. Стефан поднял глаза. Его тяжёлый взгляд скользнул по пестрой толпе, разрезая её как нож масло, безошибочно выхватил меня на ступеньках и замер. На суровом лице не дрогнул ни один мускул — полная маска безразличия, достойная игрока в покер, — но в глубине светлых глаз мелькнуло что-то тёплое, почти мальчишеское. Он медленно опустил руки и сделал шаг вперед, игнорируя толкающихся пуффендуйцев, которые отлетали от него, как мячики от стены. — Ну, с богом, — выдохнула Селеста. — Или с Мерлином. Вперед, в пасть ко льву. То есть, к медведю. Удачи, подруга. Мы шагнули на последнюю ступеньку. Подойдя к парням, Селеста не стала дожидаться приветствий. Она решительно подхватила своего растерянного кавалера под руку, прежде чем тот успел осознать, что происходит. — Идём, горе луковое, — бросила она ему, но улыбнулась при этом вполне очаровательно. — Покажешь мне, на что способны дурмстрангские ноги на паркете. Она подмигнула мне и утащила свою жертву в сторону Большого зала, оставив нас со Стефаном наедине посреди людского водоворота. Поляков смотрел на меня сверху вниз. Вблизи он казался еще огромнее, и запах от него шёл соответствующий — морозный воздух, кожа и, кажется, немного хвои. Я приготовилась к его обычной наглой ухмылке или комментарию о том, что я заставила его ждать целую вечность. Но вместо этого он склонил голову, и уголки его губ дрогнули в едва заметной, неожиданно мягкой улыбке. — Ты выглядишь невероятно, Ракель, — произнес он своим низким голосом с раскатистым акцентом, от которого у половины девушек в радиусе трёх метров подкосились колени. — Но должен признать… Красный сарафан и лапти смотрелись бы на тебе идеально. Особенно с косой до пояса. Эх, не цените вы истинную красоту. Я рассмеялась, напряжение мгновенно улетучилось. — В следующий раз обязательно надену кокошник, специально для тебя, — парировала я, принимая предложенный им локоть. Он был твёрдым, как камень. — Но сегодня придется довольствоваться этим. — Я переживу эту трагедию, — хмыкнул он, накрывая мою ладонь своей горячей рукой. — Идём? Мы двинулись ко входу в Большой зал. Я чувствовала себя странно защищённой рядом с ним, словно шла за живым щитом. Но у самых дверей мой смех застрял в горле. У арки, словно два стража преисподней в дорогих мантиях, стояли Нотт и Малфой. Они выглядели безупречно, как сошедшие с обложки журнала «Ведьмополитен» модели: идеальные укладки, мантии, сидящие как влитые, холодная аристократическая бледность. Рядом с Ноттом щебетала Дафна Гринграсс, что-то увлеченно рассказывая и поправляя браслет. Панси Паркинсон висела на локте у Малфоя, заглядывая ему в лицо с преданностью спаниеля. Но парни их не слушали. Они смотрели на нас. Точнее, они смотрели на меня. Взгляд Малфоя был колючим, ледяным, полным какой-то злой обиды, смешанной с восхищением, которое он тщетно пытался скрыть. Нотт же смотрел иначе — тёмно, тяжело, с затаенной ненавистью, от которой по спине пробежали мурашки. Казалось, они оба готовы были прямо сейчас выхватить палочки и устроить дуэль прямо в дверях. Их спутницы продолжали говорить, не замечая, что их кавалеры ментально находятся совсем в другом месте. Я почувствовала, как рука Стефана чуть напряглась под моей ладонью — он тоже заметил этот перекрестный огонь. На секунду наши взгляды встретились — мои и слизеринцев. Время будто замедлилось. Я увидела, как Малфой приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать, а Нотт сделал едва заметное движение вперёд. Но я не дала им шанса. Вздернув подбородок повыше и одарив Стефана самой сияющей улыбкой, на которую была способна, я демонстративно отвернулась от «слизеринского кордона». — Ты говорил что-то про музыку, — громко и весело произнесла я, обращаясь исключительно к Полякову и полностью игнорируя прожигающие спину взгляды. — Надеюсь, это не будет похоронный марш? Стефан, уловив игру, довольно усмехнулся и повел меня внутрь, оставляя позади и холодный взгляд серых глаз, и тёмную бездну синих. Большой зал преобразился до неузнаваемости. Вместо привычных длинных столов — десятки круглых столиков, застеленных скатертями, мерцающими, словно свежевыпавший снег. Со стен свисали гирлянды из плюща и омелы, а с потолка медленно падали, исчезая за полметра до пола, крупные, пушистые хлопья наколдованного снега. Всё это великолепие создавало атмосферу настоящей зимней сказки, в которую мы со Стефаном вошли, чувствуя на спинах тяжелые взгляды слизеринской «делегации». Макгонагалл, похожая в своей парадной мантии из шотландки на очень строгую, но праздничную подарочную коробку, суетилась, расчищая центр зала. — Чемпионы! — провозгласила она зычным голосом. — Прошу чемпионов выйти вперед! Толпа расступилась, образуя живой коридор. Мы со Стефаном, оказавшись в первом ряду зрителей, имели идеальный обзор. Первыми появились Флёр Делакур с капитаном когтевранской команды по квиддичу Роджером Дэвисом. Флёр сияла, затмевая собой магические свечи, а Дэвис выглядел так, будто его только что оглушили бладжером, и он до сих пор не может поверить, что попал в рай. Следом шел Седрик Диггори с Чжоу Чанг — красивая, гармоничная пара, вызывающая умиленные вздохи женской половины зала. А потом… потом зал накрыла тишина. Такая плотная, что можно было услышать, как потрескивают факелы. Виктор Крам, обычно сутулый и хмурый, шел с высоко поднятой головой. Его парадная форма была безупречна, но никто не смотрел на Виктора. Все взгляды были приклеены к девушке, чья рука лежала на его локте. Гермиона Грейнджер. Она была не просто красива — она была неузнаваема. Исчезла привычная копна непослушных волос, уступив место гладкому, блестящему узлу на затылке. Ее осанка была королевской, а летящая мантия из струящейся ткани цвета лепестков барвинка превращала ее в настоящую фею. — Виктор умеет выбирать. — пробасил Стефан мне на ухо, в его голосе звучало неподдельное удивление. — А я думал, она живет в библиотеке и питается книжной пылью. — Никогда не недооценивай девушек с книгами, — прошептала я с гордостью, наблюдая за отвисшими челюстями однокурсников, когда те осознали, кто именно идет с болгарским ловцом. Замыкали шествие Гарри и Падма. И если Патил выглядела ярко и решительно в своей национальной одежде, то Поттер напоминал человека, которого ведут на эшафот, причем он забыл надеть доспехи. Его волосы торчали во все стороны еще отчаяннее обычного, а в глазах читалась мольба о спасении — желательно через внезапное нападение дракона. Заиграла музыка. Члены оркестра ударили по струнам, и началась медленная, тягучая мелодия вальса. Крам и Гермиона закружились первыми. Двигались они удивительно плавно. Виктор, несмотря на свою «утиную» походку на земле, в танце вел партнершу уверенно и мягко, словно держал в руках хрустальную вазу. А вот Гарри… Мы с Поляковым невольно переглянулись и, не сдержавшись, прыснули. Это было зрелище не для слабонервных. Поттер двигался с грацией деревянного манекена, которого забыли смазать маслом. Он судорожно считал шаги, шевеля губами: «Раз-два-три, раз-два-три…», наступал Парвати на ноги и смотрел исключительно себе под нос, боясь поднять глаза. Бедная Патил пыталась вести, но Гарри был тяжёлым, неповоротливым якорем, тянущим их великолепный дуэт на дно океана неловкости. — О, боги, — простонал Стефан, глядя, как Гарри чуть не сбил с ног Флёр Делакур на повороте. — Герой магического мира проигрывает битву собственным ногам. Ему определенно стоило взять пару уроков у нас в Дурмстранге. Каркаров заставляет нас танцевать на льду озера зимой. Если не утонешь — научишься держать равновесие. — Кажется, он сейчас попробует применить заклинание левитации к самому себе, лишь бы не касаться пола, — хихикнула я, наблюдая за мучениями друга. В этот момент музыка стала громче, и Дамблдор с улыбкой жестом пригласил остальных присоединиться к чемпионам. Стефан оторвал взгляд от комичного дуэта Поттера, развернулся ко мне и чуть изменился в лице. Ирония ушла, уступив место той самой спокойной уверенности, которая так меня в нем интриговала. — Позволишь? — Стефан протянул руку, кивая в сторону танцующих пар. — Мы, русские, предпочитаем вальсу немного другие виды танцев — что-то, где нужно приседать, прыгать через костер и, возможно, бороться с медведем, — но ради тебя я готов потерпеть это медленное топтание на месте. Его глаза смеялись, но ладонь была раскрыта приглашающе и твердо. — Только если обещаешь не бороться с медведями здесь, — ответила я, вкладывая свою руку в его. — Макгонагалл этого не одобрит. И, пожалуйста, никаких прыжков через костёр, мое платье легко воспламеняется. — Договорились. Только скучный, благопристойный вальс. Он потянул меня на себя, и мы шагнули в круг света. Как только его рука легла мне на талию, я с удивлением поняла, что все его шутки про медведей были лишь прикрытием. Вел он великолепно — жёстко, уверенно, полностью контролируя каждое движение. Со Стефаном не нужно было думать о шагах, он просто направлял меня, и я летела следом. Мы проплыли мимо Теодора и Драко. Нотт так и не пригласил Дафну, продолжая сверлить нас мрачным взглядом с края площадки, а Малфой вяло переступал с ноги на ногу с Панси, выглядя так, будто съел лимон целиком. Стефан, заметив это, чуть крепче сжал мою талию и, наклонившись к самому уху, прошептал: — Кажется, мы только что объявили войну половине Слизерина одним только вальсом. Ты опасная девушка, Ракель. — А ты любишь риск, Поляков? — спросила я, глядя ему в глаза с вызовом. — Я учусь в школе, где директор — бывший Пожиратель смерти, а зимой температура падает до минус сорока, — ухмыльнулся он, крутанув меня в пируэте так, что подол платья взметнулся облаком. — Риск — это мой завтрак. Время потеряло свою линейность. Очередной менуэт сменялся фокстротом, а тот перетекал в какую-то быструю польку, и мы, кажется, нарушили уже с десяток правил этикета, просто потому что нам было все равно. Стефан оказался шкатулкой с секретом. Если в начале вечера передо мной был сдержанный, застегнутый на все пуговицы студент Дурмстранга, то спустя час эта маска треснула и осыпалась, обнажив натуру живую, горячую и до неприличия веселую. Разница в возрасте, которая пугала меня до бала, испарилась. Культурный барьер? О чем вы? Язык танца оказался универсальным, особенно когда этот язык переводится как «давай просто повеселимся». — Ты устала? — крикнул он сквозь шум аплодисментов, когда очередная песня закончилась. Его галстук-бабочка давно съехал набок, а идеально уложенные волосы слегка растрепались, придавая ему вид лихого пирата. — Только разогрелась! — рассмеялась я, обмахиваясь рукой. И тут свет в зале резко погас. Толпа ахнула. Через секунду сцену прорезали лучи прожекторов, выхватив из темноты лохматые фигуры музыкантов. — Привет, Хогвартс! — рявкнул в магический мегафон солист, и зал взорвался. Это были «Ведуньи». Первый же аккорд ударил по ушам так, что задрожали стекла в витражах. Медленные, тягучие мелодии были безжалостно изгнаны. Над танцполом, словно по волшебству (хотя почему «словно»?), материализовался огромный, сверкающий диско-шар, разбрасывающий по стенам и лицам тысячи «зайчиков». — О, вот это уже наш ритм! — глаза Стефана загорелись дьявольским огоньком. — Держись крепче, рыжая! Он не спрашивал разрешения — он действовал. Музыка стала рваной, резкой, с тяжелыми басами, и Поляков мгновенно подстроился под этот бешеный темп. Мы прыгали. Кружились так быстро, что Большой зал превратился в смазанное пятно из золота, серебра и красного бархата. Стефан подхватывал меня за талию, поднимал в воздух, кружил, а затем опускал, чтобы тут же увлечь в новый вираж. Моё платье, которое я так боялась помять, теперь жило своей жизнью, взметаясь вихрем вокруг моих ног. Он дурачился с такой обезоруживающей искренностью, что невозможно было не поддаться. В какой-то момент, под гитарное соло, Стефан изобразил, что играет на воображаемой лютне, используя свою палочку как медиатор, и при этом умудрялся не сбиваться с шага. — Это в Дурмстранге входит в обязательную программу? — прокричала я ему в ухо, задыхаясь от смеха. — Факультатив по снятию стресса! — отозвался он, хватая меня за обе руки и заставляя прыгать вместе с ним в такт ударным. — Каркаров ненавидит рок, поэтому мы слушаем его громче! Мы врезались в толпу пуффендуйцев, отскочили, чуть не наступили на мантию какому-то возмущенному шестикурснику, но вместо извинений лишь хохотали, как безумные. Я видела, как чопорные взгляды некоторых слизеринцев сменились сначала недоумением, а потом и откровенной завистью. Мы были живыми. Мы были громкими. Мы были центром этого хаоса. Стефан крутанул меня под рукой, резко притянул к себе — наши лица оказались в опасной близости, — и подмигнул: — Ну как, я все еще «мрачный парень с севера»? — Ты сумасшедший парень с севера! — выпалила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от адреналина и восторга. — Лучший комплимент за вечер! Он снова закружил меня, и я окончательно перестала думать о том, как выгляжу со стороны. С моих губ не сходила счастливая улыбка. Стефан умудрился сделать невозможное: превратить пафосное мероприятие в лучшую вечеринку в моей жизни. Его тяжёлая рука на моей талии, его заразительный смех, его уверенность в каждом движении — все это пьянило сильнее любого сливочного пива. В этом бешеном ритме, под сверкающим диско-шаром, я чувствовала себя абсолютно свободной. — Слева по борту! — заорал Стефан, но было поздно. Мы на полной скорости врезались в пару, которая кружилась с грацией двух подвыпивших гиппогрифов. Столкновение, впрочем, оказалось удачным. Из вихря мантий вынырнул Виктор, а в его надежном захвате, раскрасневшаяся и сияющая, обнаружилась Гермиона. — Осторожнее на пофоротах, Полякоф! — гаркнул Крам, но вместо привычного насупленного выражения лица («я только что съел лимон вместе с кожурой»), он широко улыбался. Оказывается, у него были зубы. И даже ямочки. Кто бы мог подумать? — Мы не нарушаем правила, мы расширяем территорию! — парировал Стефан, хватая Виктора за плечо и буквально втягивая их в наш безумный ритм. Гермиона, чья сложная прическа давно проиграла битву с законами физики и превратилась в восхитительное пушистое облако, выглядела так, словно только что сбежала с каторги в библиотеке и сожгла свой читательский билет. Она поймала мой взгляд и рассмеялась — звонко, счастливо, совсем не по-старостски. Не успели мы перегруппироваться, как наш стихийный отряд пополнился. Селеста, чьё тёмно-синее платье развевалось, как знамя революции, прорвалась через толпу, буксируя за собой своего кавалера. Парень выглядел слегка контуженным, но счастливым: он явно просто старался не умереть от восторга и не наступить никому на ноги. — Принимайте подкрепление! — провозгласила Селеста, бесцеремонно вклиниваясь между мной и Виктором. Теперь нас было шестеро. И мы стали силой, с которой приходилось считаться. Это уже не был танец пар. Это был первобытный ритуал, что-то среднее между шаманскими плясками и попыткой утрамбовать пол в Большом зале. Виктор, несмотря на свою массивность и косолапость на земле, в танце двигался с пугающей энергией. Его стиль напоминал смесь боевых искусств и попыток отогнать невидимый рой ос, но в этом было свое варварское очарование. Стефан тут же подхватил игру, начав пародировать движения Крама, добавляя к ним балетные па, и они устроили шуточную дуэль прямо в центре нашего круга. — А ну, давай жару! — взревел солист со сцены, ударяя по струнам так, что у меня завибрировали зубы. Мы сцепились руками, образовав кольцо, которое тут же начало вращаться с такой скоростью, что мир вокруг превратился в смазанные цветные полосы. Я видела только мелькающие счастливые лица. Крам, решив продемонстрировать, за что ему платят золотом в сборной Болгарии, подхватил Гермиону и Селесту одновременно — по одной под каждую руку — и крутанул их в воздухе. Гермиона взвизгнула, но это был визг восторга, а не страха. Спутник Селесты, потеряв свою даму, не растерялся и начал отплясывать джигу со Стефаном. — Грейнджер! — прокричала я сквозь грохот барабанов, когда круг снова сомкнулся. — Если Макгонагалл это увидит, она снимет с Гриффиндора баллы за «чрезмерное буйство»! — К чёрту баллы! — отозвалась лучшая ученица Хогвартса, отбрасывая волосы с потного лба. Я чуть не споткнулась. Гермиона Грейнджер послала баллы к чёрту. Сегодня точно наступил конец света, и этот конец света мне чертовски нравился. Мы были мокрыми, запыхавшимися и абсолютно нелепыми. Когда музыка достигла крещендо, мы сбились в одну кучу, обнимаясь за плечи и прыгая в такт, как единый многоголовый организм. Дурмстранг, Хогвартс, Шармбатон — все границы стерлись в пыль под подошвами наших туфель. Остались только молодость, тяжелый магический рок и звенящее в ушах ощущение, что мы — короли этого бала.