IV. Молчание воды

Класс Древних рун в тот день больше напоминал морозильную камеру, в которой кто-то по ошибке решил хранить студентов. Старые витражные окна, безусловно, представляли собой художественную ценность, но как теплоизолятор работали отвратительно: ледяной декабрьский ветер находил щели в камне с энтузиазмом ищейки и пробирал до костей. Большинство шестикурсников сидели, втянув головы в плечи, напоминая нахохлившихся сов, и дышали на озябшие пальцы. Профессор Бабблинг, женщина миниатюрная и энергичная, сегодня превратилась в бесформенный кокон из шерсти. Поверх мантии на ней была одна шаль, поверх шали — ещё одна, поплотнее, а шею обвивал шарф такой длины, что им можно было бы задушить тролля. — Сегодня, — её голос звучал глухо из-под слоев одежды, но палочка двигалась с привычной четкостью, выписывая в воздухе светящиеся символы, — мы займемся вопросом выживания. А именно — созданием защитной цепочки с элементами термального заклинания. Кто назовет мне базовую руну тепла, пока мы все тут окончательно не окоченели? В воздухе повисла пауза, нарушаемая лишь стуком зубов кого-то с задней парты. Затем две руки — моя и Гермионы — взлетели вверх с синхронностью, которой позавидовали бы олимпийские пловцы. — Мисс Уизли? — Бабблинг моргнула, выискивая меня взглядом. — Кеназ, — отчеканила я. — Символ факела, управляемого огня. В правильном начертании и в сочетании с Эйваз она дает устойчивый, «сухой» согревающий эффект, а не пожар. — Отлично. Пять баллов Слизерину. А что насчет стабилизации и защиты контура? — Альгиз, — мгновенно подхватила Гермиона, даже не дожидаясь кивка профессора. — Руна защиты, создающая барьер. И Турисаз для отсечения внешних негативных факторов, вроде сквозняка. — Превосходно. Пять баллов Гриффиндору. Мы с Гермионой обменялись быстрыми взглядами. В её глазах читалось уважение, смешанное с азартом: «Неплохо, Уизли, но давай посмотрим на практике». Я ответила ей лёгкой ухмылкой. — Приступайте к построению цепочки, — скомандовала профессор, плотнее кутаясь в шаль. — И помните о балансе. Если переборщите с Кеназ, ваш пергамент вспыхнет. Если ошибетесь с Турисаз — он покроется льдом. Мне не нужно ни то, ни другое. Класс наполнился скрипом перьев и тихим бормотанием. Я макнула перо в чернильницу, сосредоточившись на текстуре пергамента. Руны не терпят суеты. Кеназ — резкий штрих вниз, уверенный отвод в сторону. Это огонь, он должен быть живым. Следом — Эйваз, ось, позвоночник всей конструкции. — Эйваз бери чуть левее, — прошептала Гермиона, не поднимая головы от своей работы. Её перо двигалось с машинной точностью. — Если угол будет слишком острым, энергия начнет рассеиваться, и ты получишь тёплую лужу вместо щита. Я прищурилась, оценивая её совет, и чуть скорректировала наклон следующей линии. — Справедливо, — кивнула я. — А если вклинить Йеру между Альгиз и Турисаз? Гермиона замерла, её перо зависло в миллиметре от бумаги. — Йеру? — переспросила она, нахмурившись. — Урожай? Цикл? — Именно. Для цикличности процесса, — я постучала кончиком пера по губам, оставляя наверняка чернильную кляксу. — Обычная цепочка выдохнется через час. Если добавить Йеру, тепло будет регенерировать само себя. Замкнутый контур. Брови Гермионы поползли вверх, а затем лицо просветлело тем выражением, которое обычно появлялось у неё перед тем, как она бежала в библиотеку. — Это… рискованно, но возможно. Постоянная регенерация энергии за счет внешнего холода. Гениально, Ракель. Мы погрузились в работу. Вокруг царил хаос: у Терри Бута пергамент начал дымиться, источая запах паленых носков, а Патил случайно заморозила свою чернильницу, и теперь с несчастным видом долбила по ней палочкой. Мы же с Грейнджер существовали в своем пузыре сосредоточенности. — Готово, — выдохнули мы одновременно. Пергаменты перед нами слабо мерцали. От моего исходило ровное, приятное тепло, похожее на нагретый солнцем камень. Работа Гермионы светилась чуть ярче, пульсируя надежностью и мощью. Профессор Бабблинг материализовалась рядом, словно почуяла успех. Она провела узловатой палочкой над моей цепочкой, затем над цепочкой Гермионы. — Великолепно, — проурчала она, и в её голосе впервые за урок пропала дрожь от холода. — Просто великолепно. Мисс Грейнджер создала классическую, эталонную структуру — хоть сейчас в учебник. А мисс Уизли… хм, Йера? Очень смело. Элемент цикличности делает заклинание автономным. Она выпрямилась, сияя глазами из-под своей шерстяной брони. — Ещё по десять баллов каждому факультету. Вы обе согрели душу старой женщине. В прямом и переносном смысле. Я почувствовала, как по телу разливается приятная волна гордости. Краем глаза я заметила, как Гермиона едва заметно, но довольно улыбается, аккуратно промокая чернила. — Кстати, — Бабблинг уже собиралась отойти, но развернулась. — Раз уж у вас так хорошо получается работать в тандеме… Думаю, мадам Максим будет безмерно благодарна, если кто-то поможет наложить долгосрочные согревающие чары на загон с её гигантскими лошадьми. Они, бедняги, совсем не привыкли к шотландским ветрам. Мисс Уизли, мисс Грейнджер, не могли бы вы после занятий?.. Мы с Гермионой переглянулись. Перспектива провести вечер в конюшне с лошадьми размером со слона не то чтобы была мечтой всей жизни, но научный интерес и общая победа перевешивали. — Конечно, профессор, — ответили мы хором, и я мысленно добавила: «Лишь бы эти лошади не решили попробовать наши руны на вкус».

***

Гостиная Слизерина напоминала аквариум, в который кто-то добавил слишком много успокоительного. Зеленоватый свет, просачивающийся сквозь толщу озёрной воды за высокими витражными окнами, заливал комнату призрачным сиянием. Тени на стенах жили своей жизнью: то вытягивались в длинные когтистые лапы, то сжимались в клубки, повинуясь прихоти огня, потрескивающего в камине. Резной камень стен хранил вековую прохладу, но дорогие ковры и тяжелые бархатные шторы создавали иллюзию уюта — уюта для тех, кто предпочитает подземелья солнечному свету. Я сидела в своём любимом кресле с высокой спинкой, обитом изумрудной кожей. На коленях лежал свиток пергамента с эссе по трансфигурации, но строчки о «законе Гампа» расплывались перед глазами. Гораздо интереснее было наблюдать за партией в углу. Малфой и Нотт играли в волшебные шахматы с жестокостью двух диктаторов, делящих континент. — Конь на Е-5, — лениво протянул Драко, и его мраморная фигурка с варварским воплем разнесла в крошку пешку Нотта. Теодор лишь хмыкнул, покручивая в пальцах бокал с тыквенным соком. Вокруг царила ленивая атмосфера вечера четверга: кто-то дописывал домашку, кто-то сплетничал. Идиллию нарушил скрежет камня. Стена, скрывающая вход, отъехала в сторону с таким звуком, будто само подземелье вздохнуло. В гостиную вошёл Северус Снейп. Он не шёл, а скользил, и его чёрная мантия клубилась за ним, подобно грозовой туче. Лицо декана было ещё более непроницаемым, чем обычно, хотя, казалось бы, куда уж больше — эмоциональный диапазон профессора обычно колебался где-то между «глубоким разочарованием» и «смертельной скукой». — Внимание, — произнёс он. Голос был тихим, почти шелестящим, но эффект произвёл мгновенный. Это был тон, от которого первокурсники обычно теряют способность дышать, а старшекурсники прячут запрещенные артефакты. Гул разговоров оборвался, словно кто-то выдернул пробку. Паркинсон оторвалась от листания «Ведьмополитена», Блейз замер с картой в руке, даже шахматные фигуры Малфоя прекратили свою резню и повернули маленькие каменные головы к учителю. — У меня объявление, — Снейп встал в центре комнаты, скрестив руки на груди. Его чёрные глаза, похожие на два туннеля, сканировали присутствующих на предмет малейшего нарушения дисциплины. — Приближается Святочный бал — традиционная часть Турнира Трёх Волшебников. Он сделал паузу, позволяя информации осесть. — Это мероприятие призвано… — он скривился, словно проглотил лимонную дольку, — укрепить международные связи с нашими гостями. В слове «связи» прозвучало столько яда, что им можно было бы отравить полк гриффиндорцев. Очевидно, сама идея того, что подростки разных национальностей будут «укреплять связи» под его надзором, вызывала у декана физическую боль. — Бал предназначен для учащихся четвёртого курса и старше, — продолжил он ровным тоном, игнорируя вспыхнувший интерес в глазах студентов. — Хотя допускается приглашение партнёров с младших курсов. По гостиной пробежал электрический разряд шёпота. Я заметила, как группа третьекурсниц у камина, до этого выглядевших сонными мухами, мгновенно расправила плечи и начала стрелять глазами в сторону старших парней. — Форма одежды — парадная, — Снейп снова сделал паузу, и его взгляд стал тяжелым, как могильная плита. — Бал начнётся в восемь часов вечера в первый день Рождества в Большом зале и продлится до полуночи. Теперь он смотрел не в пространство, а конкретно на женскую половину нашего факультета. — И ещё. Хотя на подобных мероприятиях принято появляться с… распущенными волосами, — последние слова он выплюнул с таким отвращением, будто говорил о разведении слизней в спальне, — я надеюсь, что представительницы древнейших родов проявят больше… благоразумия и порядочности. Дафна, сидевшая неподалеку, тут же инстинктивно выпрямила спину и коснулась своего безупречного, волосок к волоску, пучка. Снейп удовлетворенно кивнул. — Это всё, — отрезал он, разворачиваясь на каблуках с грацией летучей мыши. — Надеюсь, Слизерин продемонстрирует подобающие манеры и достоинство. Не разочаруйте меня. Каменная стена с грохотом встала на место, отрезая нас от его мрачной ауры. Секунду в гостиной висела тишина, а потом она взорвалась. Это напоминало плотину, которую прорвало потоком гормонов и тщеславия. — Бал! — взвизгнула Панси, вскакивая с дивана и подлетая к нашему креслу с энергией пушечного ядра. — Мерлин великий, наконец-то! Наконец-то что-то интересное в этой дыре! — Действительно, — протянул Малфой. Он даже не посмотрел на нас, его взгляд был прикован к доске, но в голосе сквозило самодовольство. — Ещё одна возможность продемонстрировать превосходство Слизерина перед этими иностранными выскочками. И перед Поттером, разумеется. — Ты это о танцах или о нарядах? — усмехнулся Блейз, тасуя колоду карт с виртуозной ловкостью шулера. — Потому что если о танцах, Драко, то я помню, как ты наступил мне на ногу на приеме у Фоули. — О манерах, очевидно, Забини, — фыркнула Дафна, поворачиваясь к нам всем корпусом. В её глазах уже горел огонь стратегического планирования. Для Гринграсс любой светский раут был полем битвы. — Кстати, Ракель, ты уже думала о причёске? Вопрос застал меня врасплох. Я только-только вернулась мыслями к трансфигурации черепахи в чайник. — О чём? — переспросила я, моргая. — О причёске на бал, — Панси закатила глаза. — Только не говори, что ты пропустила мимо ушей слова декана! Ты же не собираешься оставить волосы распущенными! — А что не так с… — начала было я, машинально накручивая локон на палец. — Нет-нет-нет, — перебила меня Дафна тоном, которым обычно объясняют душевнобольным, почему нельзя есть вилку. — Ты же представляешь Слизерин, дорогая. Мы элита. Мы лицо школы. Мы не можем позволить тебе выглядеть как… — она замялась, подбирая слово, которое было бы достаточно уничтожающим. — Как кто? — нахмурилась Селеста, откладывая учебник по зельеварению. Дафна выдержала театральную паузу, её идеальные брови взлетели вверх. — Как Грейнджер в библиотеке во время экзаменов, — припечатала она с выражением священного ужаса на лице. — Или, упаси Салазар, как какая-нибудь замарашка, которая расчесывается с помощью петарды. Нет, Ракель. Мы сделаем тебе высокую укладку. Такую сложную, что она будет держаться только на магии и чистой силе воли. Ты будешь выглядеть как королева, даже если для этого нам придется вкрутить тебе в голову шпильки прямо до мозга. Селеста с громким хлопком закрыла учебник. Звук в тишине прозвучал как выстрел, заставив пару первокурсников за соседним столиком вжать головы в плечи. Она медленно поднялась, оправляя мантию, и посмотрела на Дафну и Панси выражением лица, с каким обычно смотрят на плесень, неожиданно обнаружившуюся на любимом пудинге. — Знаете, — произнесла она ледяным тоном, в котором звенела сталь, — ваши советы, безусловно, бесценны. Примерно как прошлогодний снег или учебник Локхарта. Но, боюсь, нам они не нужны. Панси поперхнулась воздухом, а Дафна лишь слегка приподняла бровь, словно увидела говорящий стул. — Прошу прощения? — переспросила Паркинсон, её лицо начало приобретать нездоровый пунцовый оттенок, прекрасно гармонирующий с зелёным интерьером подземелья. — Мы пытаемся помочь! Уизли не может пойти на бал, выглядя как пугало с огорода Хагрида! — Ракель пойдёт на бал так, как ей будет удобно, — отрезала Селеста, вставая между мной и дуэтом самопровозглашенных стилистов. — И если ей захочется пойти с распущенными волосами, она пойдёт. А слушать кудахтанье двух наседок, которые решили поиграть в высокую моду, у нас нет ни времени, ни желания. Оставьте свои шпильки для себя — может, хоть они удержат ваши мысли в куче. В гостиной повисла звенящая тишина. Сравнение с домашней птицей явно ударило по больному самолюбию Панси. Она открыла рот, чтобы выдать гневную тираду, но её опередили. — Паркинсон, — раздался тягучий голос Теодора. Он даже не повернул головы, продолжая гипнотизировать шахматную доску, но уголок его губ дернулся в усмешке. — Сделай милость, убавь громкость. Если ты продолжишь визжать на этой частоте, у нас треснут аквариумы, и мы все утонем. А мне бы хотелось закончить партию сухим. И, кстати, Селеста права — сходство с курятником становится пугающим. Забини, сидевший рядом, фыркнул в кулак, пытаясь замаскировать смешок под кашель. Панси задохнулась от возмущения. Она резко развернулась к своему главному защитнику и идолу. — Драко! — взвизгнула она, хватая Малфоя за рукав мантии. — Ты слышал, что он сказал? Нотт меня оскорбил! И эта… эта Трэверс тоже! Скажи им! Драко, который в этот момент занес руку над ладьей, недовольно поморщился, словно от назойливой мухи. Он медленно, с подчеркнутой аккуратностью убрал руку Панси со своего плеча, даже не удостоив её взглядом. — Панси, ради всего святого, — протянул он скучающим тоном, наконец переставляя фигуру. — Я пытаюсь поставить мат в три хода. Твои душевные терзания меня сейчас волнуют меньше, чем рацион гигантского кальмара. Разбирайтесь сами. Шах, Тео. Нотт хмыкнул, принимая вызов, а Панси осталась стоять с открытым ртом, похожая на выброшенную на берег рыбу. Дафна, увидев, что стратегическое преимущество утеряно, лишь фыркнула, поправила безупречный манжет и сделала вид, что вообще не участвовала в этом разговоре. Селеста подмигнула мне и плюхнулась обратно в кресло. — Один-ноль в нашу пользу, — шепнула она, снова открывая книгу. Тишину, которая едва успела «затянуть раны» от голоса Панси, разорвал грохот. Входная дверь подземелья не просто открылась — она, казалось, сдетонировала внутрь. На пороге стояла Милисента Булстроуд. Обычно угрюмая и напоминающая по комплекции небольшой таран, сейчас она выглядела так, словно проглотила фею-светлячка вместе с упаковкой Сахарных Свистков. — Вы слышали?! — взвизгнула она, и этот звук заставил пламя в камине испуганно прижаться к углям. — Макгонагалл только что подтвердила! Святочный бал! Настоящий! С танцами, музыкой и парадными мантиями! Она влетела в центр гостиной, едва не опрокинув столик с чьим-то домашним заданием по трансфигурации, и обвела присутствующих безумным взглядом. — Ну?! Кто кого позовёт? Колитесь! Парни уже начали шевелиться или тормозят, как тролли на солнце? Панси, мгновенно забыв о своем недавнем фиаско, выпрямилась, стряхнула несуществующую пылинку с плеча и приняла вид королевы в изгнании, которой только что вернули трон. Она бросила победный взгляд в сторону меня, а затем, словно патокой, полила словами пространство: — О, Милисента, не стоит так волноваться. По крайней мере, мне. — Она томно вздохнула и положила ладонь на предплечье Малфоя, который как раз собирался сделать ход конём. — Я, разумеется, иду с Драко. Мы всё-таки встречаемся. Было бы странно, если бы он пригласил кого-то другого, правда, милый? Драко замер. Конь в его пальцах дрогнул. Он медленно поднял глаза на Панси, и в его взгляде читалась сложная гамма чувств: от желания трансгрессировать прямо сейчас на Северный полюс до смирения мученика, которого ведут на костёр. Однако вслух он ничего не сказал, лишь обреченно выдохнул через нос, возвращая фигуру на доску. Молчание — знак согласия, или, в случае Малфоя, знак того, что спорить сейчас слишком утомительно. Дафна, наблюдавшая за этой сценой с ледяным спокойствием, деликатно зевнула, прикрыв рот ладонью. — Какая идиллия, — прокомментировала она без тени эмоций. Затем её взгляд переместился на Теодора, который все еще пытался спасти свою партию в шахматы. — Кстати, Тео. Нам с тобой тоже придётся идти вместе. Нотт наконец оторвался от доски. Его брови поползли вверх, стремясь к линии волос. — Правда? — сухо уточнил он. — А я думал, я пойду с бутылкой огневиски. Она молчит и отлично танцует. — Оставь свои фантазии, — Дафна лениво покрутила кольцо на пальце. — Отец прислал сову утром. На рождественских каникулах наши родители планируют окончательно подписать брачный контракт. Помолвка, Тео. Так что наше появление на балу порознь вызовет ненужные слухи и падение акций семейного бизнеса. Ты же не хочешь расстраивать отца? Теодор посмотрел на Дафну, потом на шахматную доску, где его позиция трещала по швам, и, наконец, на сияющую от счастья Панси, висящую на руке у мрачного Драко. — Шах и мат, — констатировал он, опрокидывая своего короля, хотя на доске игра ещё не закончилась. — Я тебя услышал, Гринграсс. Милисента, видимо, решив, что сегодняшний вечер обязан стать вечером сорванных покровов, перевела свой тяжелый «прицел» на следующий объект. Её глаза хищно блеснули, когда она развернулась всем корпусом к окну. Там, в глубоком кресле, стараясь мимикрировать под тёмно-зеленую обивку и стать невидимой частью интерьера, сидела я. — А ты, Уизли? — выпалила Булстроуд, понизив голос до того сорта громкого шепота, который, вероятно, был слышен даже гигантскому кальмару на дне озера. — Слухи ходят, по тебе сохнет этот дурмстранговец. Поляков. Стефан, кажется? По гостиной Слизерина прокатился лёгкий шелест. Новость была секретом Полишинеля: Стефан Поляков ухаживал за мной с деликатностью атомного ледокола, пробивающего путь к Северному полюсу. Он презирал такие буржуазные предрассудки, как цветы или стихи. Вместо этого он преследовал меня взглядом, полным суровой северной тоски, и возникал за моей спиной в коридорах так внезапно и монументально, что первокурсники с визгом роняли учебники, принимая его за ожившую статую тролля. Я дернула плечом, словно пытаясь стряхнуть с себя липкое, тяжелое ощущение чужого внимания, и с треском отшвырнула перо на стол. Кончик сломался, брызнув чернилами, но мне было плевать. — «Ухлестывает» — это слишком мягкое, слишком человеческое слово для того, что он делает, Милисента, — раздраженно бросила я, глядя в камин так, будто хотела испепелить там саму идею Святочного бала вместе с организаторами. — Он меня осаждает. Как вражескую крепость. Я начинаю бояться, что однажды утром найду его спящим на коврике у своей двери, свернувшимся калачиком вместо домовика. И нет, я с ним никуда не пойду. Его понятие о романтике, кажется, включает в себя борьбу с медведями голыми руками и поедание сырого мяса на брудершафт. Драко, всё ещё находящийся в заложниках у цепких пальцев Панси (и выглядящий при этом как мученик науки), фыркнул, даже не пытаясь скрыть брезгливость. — Поляков… — пробурчал он. — У него словарный запас меньше, чем у моего филина. Если он всё-таки затащит тебя на вальс, Уизли, советую надеть полный латный доспех. Он же тебе ноги отдавит, причём вместе с паркетом. Дикари. Я смерила Малфоя тяжёлым взглядом. Ему-то, конечно, легко рассуждать о манерах, когда самое тяжёлое, что он поднимал в жизни — это собственное эго. — Спасибо за ценный совет, Драко, — процедила я, чувствуя, как начинает пульсировать висок. — Но если бы я хотела послушать мнение человека, который считает верхом галантности нытье о сквозняке в подземельях, я бы спросила тебя первым. А пока оставь свои комментарии для Паркинсон, ей они явно нравятся больше. Нотт, до этого момента безучастный, лениво смахнул шахматные фигуры с доски прямо в коробку. Он хмыкнул и добавил с невыносимой философской тоской, от которой хотелось выть на луну: — Скажи спасибо, что он хотя бы спрашивает, а не просто перекидывает через плечо и уносит в пещеру, — буркнул он, не глядя ни на кого конкретно. — У этих северян всё просто. Зато у него есть выбор. Цени это, Ракель, пока тебе не прислали сову с именем твоего «счастья», прописанным в пункте тринадцать брачного договора. — О, Мерлин, Тео, смени пластинку! — огрызнулась я, резко поднимаясь с кресла. — У тебя талант превращать любой разговор в репетицию похорон. Если тебе так не терпится пострадать о своей горькой судьбе чистокровного принца, делай это молча. Или напиши мемуары «Как тяжело быть богатым и знатным», уверенна, они станут бестселлером в нашей гостиной. А мне хватает проблем и без ваших экзистенциальных кризисов. Вместо того чтобы обидеться, Теодор вдруг преобразился. Его маска скучающего философа треснула, и сквозь неё проступило нечто куда более тёмное и, признаться, куда более живое. Губы Нотта растянулись в медленной, почти ласковой улыбке, от которой у любого здравомыслящего первокурсника случился бы приступ энуреза. В глазах заплясали недобрые огоньки — так смотрит вивисектор на особенно интересную лягушку. — А зачем писать мемуары, Ракель? — вкрадчиво спросил он, постукивая пальцем по деревянной коробке с шахматами. — Можно перейти от теории к практике. Если этот медведь не понимает слов, возможно, он поймёт язык жестов? Магических жестов, разумеется. Он чуть подался вперёд, и в его голосе зазвучали садистские нотки, сладкие, как патока с мышьяком. — Мы могли бы… подкараулить его. Где-нибудь в тёмном коридоре подземелий, где эхо так удачно глушит крики. Объясним ему особенности национального этикета. Доходчиво. С применением пары-тройки фамильных проклятий, которые мой отец называет «воспитательными». Как тебе идея? Сделаем из него коврик, раз уж ты боишься найти его в таком виде у двери. Драко, до этого момента выглядевший так, словно сама жизнь была для него непосильной ношей, вдруг оживился. Он даже умудрился высвободить одно плечо из стальной хватки Панси. — А вот это уже разговор, — протянул Малфой, и на его бледном лице появилось выражение хищного предвкушения. — Я в деле. Давно пора показать этим дикарям в мехах, кто здесь хозяин. А то ходят по Хогвартсу так, будто купили его вместе с привидениями. Я бы с удовольствием посмотрел, как этот Поляков будет танцевать вальс, когда у него колени срастутся задом наперёд. Я даже готов подежурить на шухере. Или нет, лучше я сам кину в него чем-нибудь мерзким. Однако момент единения слизеринского духа был безжалостно разрушен. Паркинсон, чьё лицо мгновенно покрылось пунцовыми пятнами негодования, с силой дёрнула Драко обратно, едва не вывихнув ему руку. — Ты с ума сошел?! — взвизгнула она так пронзительно, что дремавший на каминной полке змеиный череп, казалось, вздрогнул. — Какой ещё шухер? Какое караулить?! Она метнула в меня взгляд, полный чистой, незамутненной ненависти, словно я только что предложила Малфою жениться на маггле. — Ты должен защищать мою честь! — возопила Панси, тыча пальцем в грудь опешившему Малфою. — Ты мой кавалер! Почему ты собираешься тратить своё драгоценное время и магию на то, чтобы решать проблемы Уизли? Пусть сама разбирается со своим ручным медведем! Если ты и должен кого-то бить в тёмном коридоре, то только ради меня! Малфой моргнул, пытаясь осознать логику женской истерики. — Но, Панси, тебя же никто не преследует, — заметил он, что было тактической ошибкой. — Это неважно! — отрезала Паркинсон, надув губы. — Важен принцип! Ты должен хотеть убивать ради меня, а не ради неё! А ты, Нотт, прекрати подбивать его на глупости. Если Драко исключат перед балом из-за драки с каким-то болваном, я тебя лично скормлю кальмару! По частям! Я издала короткий, сухой смешок и медленно, с ленивой грацией повернула голову в сторону нашего главного генератора высокочастотных звуков. Взгляд, которым я одарила Паркинсон, был пропитан таким количеством снисходительности, что его можно было намазывать на хлеб вместо масла. — Выдыхай, Панси, а то корсет лопнет, — посоветовала я с деланным участием, наблюдая за её надутыми щеками. — Не переживай ты так за моральный облик своего ненаглядного. Со своим зоопарком ухажёров я как-нибудь разберусь сама. Без группы поддержки и без Малфоя в роли рыцаря печального образа. Тебе вредно волноваться о чужих проблемах. Лучше займись чем-то полезным для вашего светлого будущего. Продолжай, например, придумывать имена для ваших с «Дракусичкой» десятерых белобрысых малышей. Выбирай вензеля для пелёнок, мечтай о розовых пони и живи в своём чудесном зефирном мирке. А в реальность не лезь — она грубая, испачкаешься.

***

Завтрак в то утро выдался на удивление мирным. Я лениво допивала тыквенный сок, наслаждаясь редким моментом, когда за столом Слизерина никто не пытался проклясть соседу овсянку. Но, как известно, спокойствие в Хогвартсе — это лишь короткая передышка перед бурей. И у этой бури, как правило, рыжие волосы и одинаковые веснушчатые лица. Стоило мне подняться из-за стола и направиться к выходу в плотном кольце однокурсников, как реальность сделала кульбит. Буквально. В одну секунду я чинно шествовала между Блейзом и Селестой, обсуждая (или, скорее, осуждая) новый фасон мантий мадам Малкин, а в следующую — чьи-то цепкие руки подхватили меня под локти. Меня выдернули из толпы с грацией фокусника, достающего кролика из шляпы, и, прежде чем мои спутники успели хотя бы моргнуть, я уже летела в сторону бокового коридора. Мои ноги едва касались пола. Слизеринцы, оставшиеся позади, кажется, даже не сразу поняли, что их ряды поредели. — Эй! — только и успела пискнуть я, когда меня затащили в пыльную нишу за статуей одноглазой горбуньи. Передо мной, сияя улыбками, от которых обычно начинали дымиться школьные правила, стояли Фред и Джордж. Они выглядели как два довольных кота, только что укравших самую жирную сметану в графстве. — Сестрёнка… — начал Фред, бархатным голосом, прислонившись плечом к каменной кладке. — Свет очей наших… — подхватил Джордж, склоняясь ко мне с другой стороны. — У нас к тебе есть… — они переглянулись с той телепатической синхронностью, которая всегда меня пугала. — Очень выгодное предложение… — От которого ты, как разумная девушка… — И наша любимая слизеринка… — Просто не сможешь отказаться. Они замолчали, выжидательно глядя на меня. В их глазах плясали бесята, готовые в любой момент устроить локальный апокалипсис. Я демонстративно отряхнула мантию, хотя на ней не было ни пылинки, и медленно сложила руки на груди, всем своим видом выражая скепсис. — Если это касается навозных бомб, то сразу нет. С подпольной торговлей среди Слизерина я завязала еще в прошлом семестре. Снейп до сих пор косится на мою сумку, как на ящик Пандоры. Так что нет. Никаких сделок. Близнецы ахнули в унисон. Фред схватился за сердце, словно я только что пронзила его отравленным кинжалом, и возмущенно воззрился на меня. Джордж прикрыл рот ладонью, изображая крайнюю степень шока. — Ракель! — выдохнул Фред с трагическим надрывом. — Как ты могла подумать… — О нас так плохо! — подхватил Джордж, качая головой. — Что мы, твои верные друзья… — Предложим тебе такое безобразие… — Да еще и за жалкую долю в тридцать процентов! Повисла пауза. Я прищурилась. Они тоже. Маски «оскорбленной невинности» начали давать трещину, уступая место деловому азарту. — Пятьдесят, — холодно вставила я. Лицо Фреда мгновенно сменило выражение с трагического на деловито-расчетливое. — Тридцать пять! — выпалил он, забыв о сердечном приступе. — Сорок пять, — парировала я, изучая свои ногти. — Тридцать семь! — вступил в торги Джордж, загибая пальцы. — И это мы ещё берем на себя риски по доставке! Я подняла на них взгляд. В моих глазах читалась сталь, закаленная в подземельях. — Сорок. И я не стану писать письмо маме с подробным описанием того, откуда именно взялся тот «учебный» набор фейерверков в вашей спальне. Близнецы замерли. Упоминание Молли Уизли действовало на них так же, как я вела себя при виде пауков — мгновенный паралич. Они переглянулись. Взгляд Фреда говорил: «Она блефует», взгляд Джорджа отвечал: «Ракель со Слизерина, она не блефует, а уже отправила сову». — По рукам, — хором выдохнули они. — Сорок процентов, — довольно кивнула я, расплываясь в хищной улыбке. — А теперь рассказывайте, во что вы хотите меня втянуть. Фред огляделся по сторонам, словно проверяя, не притаился ли за ближайшим гобеленом Филч или, что еще хуже, призрак Перси со своим значком старосты. Убедившись, что горизонт чист, он наклонился ближе. — Итак, — начал он шепотом, в котором звенел коммерческий азарт. — Мы провели глубокий социологический анализ целевой аудитории. — Мы полчаса наблюдали за Малфоем в Большом зале, — перевёл Джордж, хмыкнув. — И пришли к выводу, — продолжил Фред, игнорируя брата, — что главная проблема чистокровных снобов не в том, что у них много денег. — А в том, что им совершенно некуда их девать так, чтобы это всех бесило, — закончил Джордж, доставая из кармана мантии маленький, невзрачный флакончик с какой-то мутной серебристой жижей. Я скептически приподняла бровь, разглядывая содержимое. — Это что? Сопли тролля? Если вы предлагаете продавать это как деликатес, то Крэбб и Гойл уже съели все запасы в школе. — Обижаешь! — фыркнул Фред. — Это, дорогая моя, побочный продукт нашего эксперимента с «Канареечными помадками». Мы пытались сделать так, чтобы перья были серебряными, но… — …что-то пошло не так, и подопытная мышь просто начала светиться, — подхватил Джордж. — Причем не как Люмос, а так… едва заметно. Мерцать. Словно она не простая мышь, а снизошла к нам с небес. — Мы называем это «Эффект Божественного Сияния», — гордо заявил Фред. Я взяла флакончик, покрутила его в руках. Жидкость лениво переливалась. — И вы хотите продавать это как прикол? — уточнила я. Близнецы переглянулись и синхронно закатили глаза. — Ракель, ты мыслишь хуже Перси, — с упрёком сказал Джордж. — Какой прикол? Это же золотая жила! — Мы нальем это в хрустальные флаконы, — начал расписывать схему Фред, рисуя руками в воздухе. — Наклеим этикетки с золотым тиснением. Напишем что-то вроде… «Эликсир Истинного Благородства». — Или «Аура Древней Крови», — предложил Джордж. — И скажем, — Фред хищно улыбнулся, — что этот эликсир заставляет кожу светиться только у тех, чья родословная безупречна на протяжении минимум семи поколений. Я замерла. Гениальность идеи ударила меня, как бладжер в затылок. — Подождите, — медленно проговорила я, начиная улыбаться. — То есть, вы хотите продать чистокровным пустышку, которая светится на любом, кто её выпьет… — Но сказать им, что если свечения нет — значит, прабабушка согрешила с магглом! — радостно закончил Джордж. — Понимаешь суть? Никто, слышишь, никто из слизеринской элиты не признается, что зелье на нём не сработало. — Они будут покупать его галлонами, — подхватила я, чувствуя, как в голове щелкает калькулятор. — Чтобы доказать всем вокруг, что они светятся ярче, чем Паркинсон или Гринграсс. — Именно! — воскликнул Фред. — «Посмотри, Драко, как я сияю! Это потому что в моем роду были вейлы!» — А на самом деле это побочка от испорченных перьев, — ухмыльнулся Джордж. — Себестоимость — три кната за ведро. Продажная цена… — Десять галлеонов за унцию, — твердо сказала я. Уизли поперхнулись воздухом. — Десять?! — вылупился на меня Фред. — Мы думали про два сикля! — Мальчики, — я посмотрела на них с той снисходительностью, которой слизеринцев учили с пеленок. — Вы ничего не понимаете в маркетинге для богатых. Если это будет стоить два сикля, Малфой этим даже ботинки чистить не станет. Это должно быть дорого. Неприлично дорого. Я вернула флакончик Джорджу и скрестила руки на груди, уже планируя рекламную кампанию. — План такой. Вы разливаете это в самую пафосную тару, какую сможете найти. Я пускаю слух, что партию привезли контрабандой из личных запасов французского двора. И самое главное: мы говорим, что флаконов всего двадцать штук. — Искусственный дефицит, — восхищенно выдохнул Фред. — Ты злодейка. — Я слизеринка, — поправила я. — И еще одно условие. Назовем это «Lueur de l'Aristocrate». Всё, что звучит по-французски, автоматически стоит в три раза дороже. Близнецы переглянулись, и в их глазах я прочитала не просто уважение, а священный трепет. — Сорок процентов были лучшей инвестицией в нашей жизни, — серьезно кивнул Джордж. — По рукам, мадмуазель директор по маркетингу, — ухмыльнулся Фред. — Заставим Слизерин сиять. В буквальном смысле. Подготовка к «величайшей афере века» заняла у нас ровно два часа и один урок Истории магии, который я благополучно прогуляла. Впрочем, потерю никто не заметил: лекции профессора Биннса слушают только Грейнджер (из принципа) и сам Биннс (по инерции), хотя насчёт последнего я не уверена — возможно, он просто бормочет во сне. Нашей штаб-квартирой стал заброшенный женский туалет на втором этаже. Атмосфера располагала к творчеству: сырость, тишина и Плакса Миртл, которая парила под потолком и с мрачным интересом наблюдала, как Джордж пытается трансфигурировать обычную пробку от сливочного пива в нечто, достойное королевского стола. — Нет, не так, — скомандовала я, критически разглядывая кривобокую стекляшку, больше похожую на оплавленный леденец, который кто-то уже пытался сосать. — Изящнее, Джордж. Это должно выглядеть так, будто его выдували феи в лунную ночь, а не пожевал гиппогриф с несварением. — Ты слишком требовательна, — проворчал Джордж, вытирая лоб рукавом, но взмахнул палочкой снова. На этот раз магия сработала как надо: пробка вытянулась, затвердела и сверкнула хрустальными гранями, достойными витрины «Горбин и Бэркс» или, на худой конец, лучшего бутика в Косом переулке. Фред тем временем занимался брендингом. Он высунул язык от усердия, выводя на пергаменте причудливые завитушки чернилами, в которые мы щедро добавили толчёный рог единорога. Ну, ладно, на самом деле это были косметические блёстки, вероломно украденные из косметичек первокурсниц Пуффендуя, пока те были на Травологии. — Lueur de l'Aristocrate, — прочитал он с таким чудовищным прононсом, от которого любой уважающий себя француз совершил бы харакири чёрствым багетом. — Звучит так, будто это название смертельной болезни. «Мне жаль, мадам, у него Люэр де л’Аристократ, ему осталось жить два дня». — Для них это название статуса, — отрезала я, аккуратно наклеивая этикетку на флакон. Внутри плескалась смесь воды из-под крана, капли лимонного сока и щепотки порошка из сушёных светлячков, который мы стащили у Снейпа. Мутная жижа, украшенная этикеткой, мгновенно приобрела загадочный, я бы даже сказала, мистический вид. Казалось, один глоток этой дряни подарит вам мудрость Мерлина (или диарею, тут как повезёт). Вечером я вошла в гостиную Слизерина так, словно владела этим подземельем, а все остальные — от Крэбба до самого Снейпа — просто снимали здесь койко-место по дешёвке. Зелёные лампы отбрасывали длинные тени, в камине трещали дрова, создавая идеальные декорации для спектакля. План был прост, как мозг Паркинсон, и надёжен, как гоблинский сейф. Я опустилась в глубокое кожаное кресло у камина, подальше от шумной компании своих одноклассников, достала флакон и начала задумчиво вертеть его в руках, позволяя свету огня играть на гранях. Жидкость внутри, повинуясь наложенным чарам близнецов, начала пульсировать мягким, ритмичным серебристым свечением. Через три минуты сорок секунд (я засекала по часам на стене) рядом материализовалась Эсмеральда Селвин, второкурсница с характером сороки и мозгом канарейки. — Что это? — спросила она тоном, в котором жгучее любопытство боролось с желанием сделать вид, что ей абсолютно всё равно. — М? — я лениво подняла глаза, выдерживая паузу. — А, пустяки. Тётушка подруги прислала из Прованса. Семейная реликвия, знаешь ли. Проверяет чистоту ауры. Я небрежно взболтала флакон. Он вспыхнул ярче, словно подтверждая мои слова. — Говорят, в Европе сейчас бум. Все древние рода носят с собой такой… индикатор. Если рядом грязнокровка — тускнеет. Если волшебник благородной крови — сияет. А если выпить… — я сделала драматическую паузу, понизив голос до шёпота, — то кожа начинает излучать свет, соответствующий древности рода. Чем чище кровь, тем благороднее сияние. Глаза Эсмеральды расширились настолько, что в них можно было увидеть отражение всего камина. Я буквально видела, как эта информация просачивается в её мозг, минует логику и активирует отдел «Срочно рассказать своим». — И… где тётушка это достала? — О, это закрытый аукцион, — зевнула я, пряча флакон в складки мантии, словно теряя интерес к разговору. Но сделала это нарочито медленно, чтобы она успела заметить блеск ещё пары таких же пузырьков во внутреннем кармане. — Всего двадцать штук на всю Британию. Мадам де Руффе варит их только в годы, когда Венера входит в созвездие Скорпиона. Мне удалось выхватить пару лишних для… личных нужд. Но они безумно дорогие. Даже называть цену в таком приличном обществе, как наше, было бы вульгарно. Глаза Селвин жадно скользнули по карману моей мантии. Я знала этот взгляд. Так акула смотрит на сёрфингиста, который решил, что плавать в костюме тюленя — отличная идея. — И… ты все их оставишь себе? — её голос дрогнул. — Просто, ну, знаешь… Тьерри на прошлой неделе хвастался новым набором по уходу за метлой, а у меня… — Эсмеральда, — мягко перебила я, наклоняясь к ней и переходя на заговорщический шёпот. — Это не игрушка. Это статус. Представь: Рождественский бал. Ты входишь в зал, делаешь глоток — и начинаешь сиять мягким, жемчужным светом. Все эти полукровки рядом с тобой будут выглядеть как уличные фонари с перегоревшими лампочками. Ты будешь буквально излучать благородство. Она сглотнула. Я почти слышала, как шестерёнки в её голове со скрипом проворачивают мысль о собственном величии. — Я никому не скажу, у кого купила, — быстро зашептала она. — Сколько? — Для тебя? — я задумчиво постучала пальцем по подбородку, прикидывая наценку за срочность и глупость. — Пятнадцать галлеонов. И это по-дружески. Обычно они уходят за тридцать. Селвин исчезла с такой скоростью, будто трансгрессировала прямо из кресла. Но не за кошельком. О нет, я знала её породу. Она побежала рассказывать. Рыбка клюнула, и теперь она погнала косяк прямо в мои сети. Эсмеральда не могла допустить, чтобы такая вещь была только у неё — ей нужно было подтверждение зависти окружающих. А для этого окружающие должны знать, что за чудо она собирается приобрести. Прошло ровно две минуты, прежде чем тень упала на моё кресло. Я даже не обернулась. Запах дорогого одеколона, смешанный с ароматом завышенного самомнения и лака для волос, мог принадлежать только одному человеку. — Уизли, — протянул Эдриан Мортлок, слизеринский принц второго эшелона. Его голос звучал так, будто он делает мне одолжение самим фактом разговора. — Эсме несёт какую-то чушь про светящуюся воду из Франции. — Не воду, милый, а эликсир «Lueur de l'Aristocrate», — поправила я, не вставая и продолжая смотреть на огонь. — И это не для тебя. — В смысле «не для меня»? — он оскорбился мгновенно и искренне. Для Мортлока фраза «не для тебя» была равносильна пощёчине мокрой перчаткой. — Ну… — я сделала вид, что смутилась, и, наконец, посмотрела на него с притворным сочувствием, слегка прикрыв флакон ладонью, чтобы он светился сквозь пальцы таинственным мерцанием. — Это очень чувствительный состав. Он реагирует только на… скажем так, бесспорную чистоту крови. Если вдруг где-то в пятнадцатом веке в родословную затесался кто-то сомнительный — ну, знаешь, маггл или сквиб, о котором бабушка предпочла забыть, — эликсир просто превратит тебя в жабу. Или покроет шерстью. Я бы не рисковала, Эдриан. Мало ли какие скелеты у вас в шкафу. Лицо второкурсника пошло красными пятнами. Это был удар ниже пояса, прямо по фамильному древу. Клюнул. Заглотнул наживку вместе с поплавком, удочкой и половиной лодки. — Мой род безупречен! Почти священная фамилия! — прошипел он, брызгая слюной так, что чуть не затушил камин. — Я требую продать мне один! Чтобы доказать всем! — Мортлок, я же говорю, это риск… Я не хочу отвечать перед Снейпом, если ты начнешь квакать прямо в гостиной. — Я сказал: продавай! — Двадцать пять галлеонов, — выпалила я, повысив цену на ходу. Инфляция совести, ничего личного. Бизнес есть бизнес. К тому же, за вредность общения с Мортлоком полагалась надбавка. Мальчик даже не моргнул. Он швырнул мне на колени увесистый мешочек с монетами, грубо выхватил флакон и, оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что вся гостиная смотрит на него (а смотрели уже все, спасибо длинному языку Эсмеральды), сорвал пробку. — За чистоту крови! — пафосно провозгласил он и залпом осушил содержимое, в котором плавали, напомню, сушёные насекомые и лимонный сок. Секунду ничего не происходило. Мортлок стоял с пустым флаконом, ожидая эффекта; его лицо выражало смесь триумфа и лёгкой тошноты от вкуса. Слизеринцы замерли. Потом Эдриан икнул. А потом он вспыхнул. Это было красиво. Он начал светиться мягким, жемчужно-белым светом, который исходил, казалось, из самых пор его кожи. Мальчик выглядел как очень дорогой торшер или как призрак святого мученика, который при жизни очень любил деньги. — Видите?! — заорал он, глядя на свои сияющие ладони. — Видите?! Я сияю! Это свет истинного аристократа! Никакой грязи в крови! Гостиная взорвалась аплодисментами. Эсмеральда смотрела на него с нескрываемой завистью и уже лезла в сумочку за деньгами. Через час я нашла рыжие макушки в заранее оговоренном тупике подземелий, куда даже Филч заглядывал только по большим праздникам, и то — с опаской. Фред держал перевернутую остроконечную шляпу, как церковную чашу для пожертвований. Я не стала церемониться и развязала кошель. Золотой водопад с тяжелым, ласкающим слух звоном обрушился в старый фетр. Шляпа опасно провисла, и Фреду пришлось перехватить её второй рукой. — Мерлинова борода… — благоговейно выдохнул Джордж. В отсветах факелов его глаза сияли ярче, чем те самые галлеоны. — Мы богаты. Фредди, ты это видишь? Мы сможем открыть магазин хоть завтра. К чёрту школу, купим себе остров и будем разводить пигмейских пушистиков. — Как всё прошло? — деловито спросил Фред, выуживая из кучи одну монету и, по старой привычке рыночных торговцев, пробуя золото на зуб. — Надеюсь, никто не отравился? Нам не нужны трупы, а нужны клиенты. — Великолепно, — я прислонилась к холодной каменной стене, скрестив руки на груди. Адреналин от аферы всё ещё бурлил в крови. — Эдриан Мортлок сейчас работает вместо центральной люстры в гостиной Слизерина. Экономит школе свечи. Все в полном восторге, зависть можно черпать ложкой. Роланд Малигор, этот пижон с третьего курса, купил сразу два флакона — сказал, будет втирать в волосы для «нимба святости». Близнецы переглянулись. Это был тот самый взгляд, которым они обычно обменивались перед тем, как что-то взрывалось. — Слушай… — Джордж нахмурился, вертя в пальцах запасной флакончик с мутноватой жидкостью, в которой печально плавало крылышко златоглазки. — Мы тут в суматохе забыли тебе сказать одну маленькую деталь. Эффект имеет, гм, накопительное свойство. — В смысле? — моя улыбка стала чуть менее уверенной. — Ну… — протянул Фред, старательно избегая смотреть мне в глаза. — Эта штука реагирует на психоэмоциональный фон. Чем больше они нервничают, тем ярче светятся. Это мы планировали. Но есть нюанс. — Какой ещё «нюанс»? — голос мой упал на пару тонов. — Через пару часов, или при резком скачке адреналина, свет может поменять спектр, — признался Джордж, виновато пожав плечами. — В зависимости от настроения. Если наш «аристократ» начнёт злиться, негодовать или психовать… — …он станет розовым, — закончил за него Фред. — И не просто розовым, а ярко-поросячьим розовым. С неоновым отливом. В темноте будет видно за милю. Я замерла. В голове мгновенно нарисовалась картина завтрашнего утра: урок Зельеварения. Полумрак класса. Северус Снейп, склонившийся над котлом. И Эдриан Мортлок, который сначала нервничает из-за сложного зелья, начиная сиять как прожектор перестройки, а потом, получив замечание, вспыхивает цветом бешеного поросёнка в истерике. А за ним — Малигор с розовой головой. И Эсмеральда, мерцающая фуксией. Это будет не урок, а дискотека в аду. — Знаете что? — я решительно сгребла свою долю золота из шляпы, распихивая монеты по карманам. — Если кто спросит — меня здесь не было. Я уехала в Тибет, в монастырь молчаливых монахов. А эту партию мы назовём «Розовый Закат Аристократии». Маркетинг должен быть честным. — Гениально! — хором восхитились близнецы, уже мысленно рисуя этикетки. В этот момент тишину подземелий прорезал звук, от которого в жилах стыла кровь. Это был не просто крик. Это был вопль человека, чьё мироздание рухнуло, придавив его обломками собственного величия. Вопль доносился прямо из-за стены слизеринской гостиной. — МОИ РУКИ! ПОЧЕМУ ОНИ ЦВЕТА ВЕТЧИНЫ?! Кажется, накопительный эффект сработал быстрее, чем мы думали. Мортлок начал розоветь. — Бежим, — коротко скомандовала я. И мы растворились в темноте коридоров быстрее, чем исчезающие чернила в дневнике двоечника. Тем вечером атмосфера в кабинете Снейпа была такой плотной, что её можно было резать ножом для нарезки жаброслей. В воздухе витал запах маринованных жаб и неотвратимости наказания. Я сидела на неудобном деревянном стуле, изучая носки своих туфель, и кипела от злости. Эти мелкие гады сдали меня. Разумеется, Эсмеральда и Эдмунд не сделали бы этого специально — у них есть свой кодекс чести, пусть и весьма своеобразный. Но Паркинсон… О, эта мстительная гарпия с лицом мопса сработала профессионально. Всё ради её ненаглядного «Дракусечки», которого я имела неосторожность рассмешить на перемене, хотя мы так-то не переносим друг друга. Панси просто «случайно» навела Снейпа на след поставок, а дети, прижатые к стенке аргументами и угрозой исключения, раскололись, как переспелые орехи, утянув за собой и меня. Снейп не кричал. Это было бы слишком просто и по-человечески. Нет, он говорил вкрадчивым, тихим голосом, от которого мурашки маршировали по позвоночнику строевым шагом. — Поразительно, мисс Уизли, — произнес он, медленно обходя свой стол и останавливаясь прямо надо мной. Его тень накрыла меня, словно саван. — Просто поразительно, как в одном человеке могут уживаться две абсолютно полярные личности. Он сделал паузу, давая мне время проникнуться моментом. — Я смотрю в ваши ведомости, — продолжил декан, брезгливо подцепив двумя пальцами лист пергамента с моего личного дела. — По Зельеварению — блестяще. Редкое понимание тонкостей состава, твердая рука, интуиция. Профессор Макгонагалл утверждает, что ваша трансфигурация безупречна. Даже профессор Флитвик, который обычно скуп на похвалу для студентов моего факультета, называет вас… как же он выразился? «Одаренной юной леди». Снейп отпустил пергамент, и тот плавно спланировал на стол. — Вы смышлёная, — в его голосе прозвучало что-то похожее на искреннее удивление, смешанное с досадой. — Вы расчетливы. Вы умеете держать язык за зубами и добиваться своего. Вы, мисс Уизли, — настоящая слизеринка. Казалось бы, генетическая ошибка природы была исправлена распределяющей шляпой. Он резко наклонился вперед, опираясь руками о столешницу. Его чёрные глаза впились в мои. — Но стоит вам связаться с этими двумя… — его лицо исказила гримаса, будто он проглотил лимон целиком, — …с вашими братьями-полудурками, по которым давно плачут розги в каптёрке Филча, как весь ваш интеллект испаряется. Я сглотнула, стараясь не отводить взгляд. — Вы понимаете, о чем я говорю? — прошипел он. — Стоит вам подойти к ним ближе чем на десять ярдов, как всё впечатление о вашей адекватности летит, выражаясь языком магглов, коту под хвост. Вы превращаетесь из перспективной волшебницы в сообщницу балаганных шутов. Снейп выпрямился и скрестил руки на груди. — Мистер Мортлок сейчас находится в Больничном крыле. Мадам Помфри пытается вернуть ему нормальный цвет кожи, но пока он всё еще напоминает перезрелую малину и светится в темноте, мешая спать другим пациентам. Вы понимаете, что если бы не ваши академические успехи, я бы лично упаковал ваши вещи ещё час назад? — Да, сэр, — тихо выдавила я. — Ваши братья — это хаос, мисс Уизли. А зельеварение требует порядка. Решите уже, кто вы: талантливая волшебница или поставщик фейерверков для идиотов. И уберите ухмылку с лица, я только что снял со Слизерина пятьдесят баллов. Лично. С вас. — Пятьдесят баллов? — переспросила я, чувствуя, как внутри просыпается часть меня, которую Распределяющая Шляпа, кажется, назвала «пугающей предприимчивостью». — Профессор, при всем уважении, пятьдесят баллов — это не наказание. Это экономический кризис в масштабах подземелий. Малфой будет ныть до Пасхи. Снейп медленно моргнул, словно надеялся, что когда он откроет глаза, галлюцинация в виде рыжей нахалки исчезнет. — Вы оспариваете моё решение? — Я предлагаю… альтернативное урегулирование конфликта, — я слегка наклонила голову, изображая деловую заинтересованность. — Видите ли, сэр, у меня есть доступ к определенной информации. Например, я точно знаю, в какой именно банке с засахаренными ананасами Фред и Джордж хранят прототип «Надувного языка». И я вполне могла бы пожертвовать этой стратегически важной информацией в фонд кабинета Зельеварения. В обмен на, скажем… амнистию? Или хотя бы снижение «налога» до двадцати баллов? Уголок рта Снейпа дернулся. Это было микроскопическое движение, но я его заметила. — Вы пытаетесь подкупить декана, мисс Уизли? — его голос стал опасным, как шипение змеи перед броском. — Сдать родных братьев ради баллов? — Не подкупить, сэр. Это называется «кризисный менеджмент», — парировала я, не отводя взгляда. — И не сдать, а предотвратить будущие нарушения школьного устава. Я забочусь о безопасности Хогвартса. Фактически, я выполняю работу старосты, только без значка. Разве это не заслуживает поощрения? Или хотя бы милосердия? Снейп смотрел на меня долгих пять секунд. В его взгляде боролись желание испепелить меня на месте и неохотное признание того факта, что логика была железобетонной. Наконец, он прикрыл глаза и издал долгий, тяжёлый вздох — звук человека, который слишком умен для этого мира и слишком трезв для этого разговора. Мужчина потер переносицу длинными, тонкими пальцами, словно у него внезапно началась мигрень размером с тролля. — Убирайтесь, — устало произнес он, не открывая глаз. Я моргнула. — Простите? — Вон из моего кабинета, Уизли. Пока я не решил, что ингредиентов для Оборотного зелья мне не хватает именно в виде ваших ушей. Я поспешно вскочила со стула, понимая, что получила второй шанс, который выпадает реже, чем полные солнечные затмения. Уже у самой двери, когда моя ладонь коснулась холодной бронзовой ручки, его голос настиг меня снова. — И, мисс Уизли… Я замерла, ожидая удара в спину в виде очередной отработки. — Десять баллов Слизерину. Я медленно обернулась. Снейп уже сидел за столом и яростно макал перо в чернильницу. — За что, сэр? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык. — За потрясающую дипломатию, — буркнул он, не поднимая головы. — И за то, что у вас хватает наглости торговаться с тем, кого боится даже Министр. А теперь исчезните, пока я не вспомнил, почему я ненавижу вашу семью. Дверь за мной захлопнулась быстрее, чем снитч уходит от ловца. Я прислонилась к холодной каменной стене коридора и выдохнула. Минус сорок в итоге. Что ж, это был самый прибыльный бизнес-диалог в моей жизни.