VI. Конец иллюзий

Темнота в спальне на площади Гриммо, 12, была не просто отсутствием света — она ощущалась как живая, хищная сущность. Это была густая, почти осязаемая субстанция, вязкая, как чёрная патока, пропитанная запахом вековой, затхлой пыли, гниющего бархата и тяжёлой, потомственной тёмной магии. Казалось, сам воздух здесь был отравлен столетиями ненависти и безумия, въевшимися в обои. Дом Блэков, этот мрачный склеп живых, всегда умел мастерски давить на психику, вытаскивая наружу самые потаенные кошмары, но сегодня ночью стены, казалось, сжимались особенно безжалостно, словно пытаясь раздавить незваную гостью в своих каменных объятиях. Я сидела на голом полу, прислонившись лопатками к жёсткому, резному каркасу старинной кровати. Холод от старых деревянных половиц пробирался сквозь плотную ткань одежды, вгрызался в кожу, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться, но я не делала ни малейшей попытки встать или дотянуться до лежащего рядом пледа. Этот холод был мне необходим. Он был единственным якорем, удерживающим меня в реальности, не дающим разуму окончательно утонуть в водовороте паники. Я сидела, подтянув колени к самой груди и крепко обхватив их руками в инстинктивном защитном жесте. Мне казалось, что если я разожму объятия, то просто рассыплюсь на сотни мелких, острых осколков, которые уже никогда не собрать воедино. Я знала, что он придет. Это знание не было догадкой — оно пульсировало в висках набатом, смешиваясь с тягучей тревогой и странной, болезненной, почти запретной надеждой. Не зря Нарцисса сегодня вечером разыграла целый спектакль в гостиной. С присущей ей ледяной грацией и непреклонностью она буквально выторговала у Сириуса — своего кузена и идеологического врага — право остаться на ночь в этом ненавистном им обоим родовом гнезде. Это был не визит вежливости и не прихоть аристократки. Это был холодный, расчётливый тактический ход. Она, рискуя собой, давала нам время. То самое драгоценное время, которого у нас катастрофически не было последние месяцы, украденные войной и больничными палатами. Тишина дома была обманчивой, полной скрытых шорохов и вздохов. Где-то в глубине коридора скрипнула половица, и моё сердце пропустило удар, замерев где-то в горле. Я перестала дышать, вслушиваясь в мрак. Затем раздался едва слышный стук в дверь — не требовательный, не властный, а скорее осторожный, обозначающий присутствие. Вопрос, а не приказ. Я не ответила — голос, казалось, изменил мне, — но и не сдвинулась с места, чтобы забаррикадироваться. Замок щёлкнул, поддаваясь нажатию ручки, но не от отпирающей магии, а лишь от того, что я намеренно, вопреки всем правилам безопасности, оставила его открытым. Это было моё безмолвное приглашение. Скрип несмазанных петель прозвучал в ночной тишине оглушительно громко, словно выстрел. Драко скользнул в комнату мгновенно, одним текучим, хищным движением, словно тень, решившая отделиться от густого мрака коридора. Он не стал оглядываться. Его палочка описала короткую дугу, и дверь за ним захлопнулась. Я почувствовала, как воздух в комнате сгустился и завибрировал — он накладывал мощные запирающие чары и Муффлиато, плотным коконом отрезая нас от остального мира, от спящих портретов, от самой войны. Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, повернула голову и подняла взгляд. Тусклый свет ущербной луны, с трудом просачивающийся сквозь щель в тяжелых пыльных шторах, падал на его лицо, делая черты резкими, почти неестественными. Его силуэт казался высеченным из холодного мрамора — прекрасный и неподвижный, но в каждой линии его позы, в развороте плеч чувствовалось колоссальное напряжение натянутой до предела струны. Казалось, коснись его сейчас — и он взорвется или разобьется. Теперь, когда мы остались абсолютно одни, без лишних свидетелей, без необходимости носить маски вежливости и притворного безразличия, реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью. Я физически, кожей ощутила ту гигантскую, чёрную пропасть, что разверзлась между нами за это время. Пропасть, вырытая невысказанными словами, чудовищной болью Отдела Тайн, моим едва не случившимся уходом в небытие и их — его и Тео — всепоглощающей, разрушительной яростью, которую они копили все эти недели. Однако Малфой не собирался смиренно стоять на краю этой метафорической бездны, позволяя ей шириться. Для него расстояние между нами было врагом, которого нужно уничтожить. Он преодолел разделяющие нас метры в три решительных, широких шага, и я увидела, как он, не раздумывая ни секунды, опускается на грязный пол прямо рядом со мной. Его безупречный чёрный костюм, сшитый из драгоценной шерсти лучшими портными магического Лондона, казался здесь — среди пыльных комков и шершавых досок — вопиюще неуместным, почти кощунственным элементом. Но Драко было плевать. Он даже не поморщился, когда дорогая ткань коснулась вековой грязи. Только сейчас, когда он оказался в опасной близости, я заметила, что его длинные пальцы, унизанные фамильными перстнями, до побеления костяшек сжимают горлышко початой бутылки «Огненного виски». Стекло тускло блеснуло в полумраке. Янтарная жидкость плеснула внутри, ударившись о стенки, когда он протянул бутылку мне. Это был жест не просто предложения выпить — это было предложение разделить с ним тьму. Блондин заглянул мне в глаза, и его взгляд — холодная, расплавленная сталь — казалось, проникал прямо в душу, вскрывая те замки, которые я так старательно вешала на свои чувства. — Думаю, нам предстоит долгий разговор, — произнёс он. Его голос был тихим, приглушенным интимностью момента, но в нем отчетливо звенела фамильная сталь, не допускающая ни возражений, ни побега. Это была не просьба — неизбежность. Я перевела взгляд с бутылки на его лицо, отмечая новые тени под глазами и жесткую складку у рта. Горло сжало болезненным спазмом, перекрывая доступ кислороду. — Думаешь, надо? — едва слышно шепнула я. Мой голос подвел меня, прозвучав ломко и сухо, как старая ветка, готовая переломиться от малейшего порыва ветра. Я знала, что на комнату наложены мощнейшие чары конфиденциальности — Малфой, параноик и стратег, позаботился об этом первым делом, едва переступив порог. Нас никто не услышит. Но говорить в полный голос было физически страшно, словно громкий звук мог разрушить хрупкое равновесие этого момента. Драко шумно выдохнул через нос, и до меня долетела волна его запаха. Дорогой, крепкий алкоголь смешался с его личным, въевшимся в подкорку ароматом — морозная свежесть, горькие лекарственные травы и едва уловимая нота пергамента. Он сжал челюсть так сильно, что на его аристократических скулах заходили желваки, выдавая бурю, бушующую под ледяной маской. — Ракель, я не просто догадываюсь — я примерно представляю, какой ад сейчас творится в твоей голове, — произнес он, и в его тоне проскользнула бесконечная, свинцовая усталость, густо замешанная на раздражении от моей упертости. Он отставил бутылку в сторону, на пол, с глухим стуком, словно решив, что сейчас ему нужна абсолютная трезвость мысли, а не алкогольный дурман. — И хочу сразу предупредить, чтобы мы не тратили время: от своей любви к тебе я не собираюсь отказываться. Слышишь? Не отказался раньше, когда это было смертельно опасно из-за моего отца, не откажусь и дальше, когда весь этот чёртов мир катится в преисподнюю. И мне плевать, абсолютно плевать, что ты там себе накрутила, какие барьеры выстроила про нас с Тео. Ты всё так же наша, ясно тебе? Слово «наша» ударило по мне сильнее, чем любое Непростительное. Оно не было просьбой или вопросом. Оно было утверждением. Собственническим, жадным, неправильным, эгоистичным и… самым желанным звуком во вселенной. Оно обещало защиту и принадлежность, но страх, въевшийся в меня за последние месяцы, был сильнее желания. — А если я не хочу? — хмыкнула я, отчаянно стараясь вложить в этот жалкий звук хоть каплю той дерзости, которой славилась раньше. Но внутри меня всё дрожало, и эта бравада была картонной. Реакция была мгновенной, как бросок кобры. Драко резко протянул руку и жёстко, властно взял меня за подбородок, насильно поворачивая моё лицо к себе. Его пальцы были ледяными, но это прикосновение обжигало кожу, словно клеймо. Он заставил меня смотреть прямо в его глаза, в которых сейчас вместо привычного льда бушевал настоящий шторм. Зрачки были расширены, поглощая радужку. — Тогда скажи мне это в глаза, — прошипел он, склоняясь ко мне так близко, что я чувствовала его горячее дыхание на своих губах. — Скажи, что не любишь меня, Ракель. Скажи, глядя мне в лицо, что тебе безразличен Тео. Скажи это, и я клянусь — я встану и уйду. Прямо сейчас. Навсегда. Мир поплыл. Контуры комнаты растворились. На глазах выступили предательские, горячие слёзы, превращая его лицо в размытое, светлое пятно. Я судорожно мотнула головой, пытаясь вырваться, отвернуться, спрятаться, чтобы он не видел моего поражения, но его хватка на моем подбородке была железной. Он не давал мне права на трусость. — Ты же знаешь, что я не смогу этого сделать… — мой шёпот сорвался на жалкий, задушенный всхлип, обнажая всю правду. Выражение его лица мгновенно изменилось. Ярость и напряжение схлынули, словно отлив, уступив место чему-то глубокому, пропитанному болью и бесконечной нежностью. — Тогда не неси чушь и прекрати заниматься хернёй, — грубо, по-мужски бросил он, но его действия полностью противоречили резкости слов. Рука, до этого жестко фиксировавшая мой подбородок, скользнула выше. Теперь его пальцы мягко, почти невесомо очерчивали линию скулы, большим пальцем стирая солёную влагу с моей щеки. Этот дикий контраст между грубостью формулировок и трепетной нежностью прикосновения ломал меня окончательно, выбивая остатки сопротивления. — Мы с ума сходили, переживая за тебя. Ты представить себе не можешь, что мы с Тео чувствовали той ночью… Он запнулся, и его голос дрогнул, дав трещину. — Когда ты едва не умерла в Отделе Тайн, — продолжил он тише, и в его глазах отразился ужас того воспоминания. — Когда твоё тело, изломанное, бледное, безвольной куклой доставили в больницу… Он на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь отогнать страшное видение, которое преследовало его в кошмарах. — Когда ты неделями лежала в коме в Мунго, балансируя на грани, а мы… мы даже не могли навестить тебя. Мы не могли подойти и на милю, потому что вокруг палаты дежурили авроры и члены Ордена. Нам приходилось довольствоваться лишь краткими, сухими, зашифрованными записками Селесты, которые она передавала с огромным риском для себя. Каждая секунда ожидания, каждый час неизвестности были пыткой, Ракель. Мы умирали каждый день вместе с тобой, не зная, откроешь ли ты когда-нибудь глаза. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как липкий, вязкий холод расползается внутри грудной клетки, замораживая легкие. Воспоминания нахлынули мутной волной. Образ Тео всплыл перед мысленным взором так ярко, словно он стоял здесь, в тени комнаты. Его спокойная полуулыбка, умные, проницательные глаза, непоколебимая сдержанность, которая часто служила идеальным противовесом взрывному, огненному темпераменту Драко, пока Нотт сам не взрывался. — Тео… он не ненавидит меня? — хрипло спросила я. Слова царапали пересохшее горло, как битое стекло. Я наконец озвучила свой самый главный, самый разъедающий страх, который не давал мне спать ночами в Норе. Драко вскинул светлые брови в искреннем, почти оскорбленном изумлении: — Ненавидит? — переспросил он, словно я сказала несусветную глупость на древнеруническом. — За что, во имя Мерлина? — Его отец… — выдавить это словосочетание было физически больно. Перед глазами вспыхнули вспышки проклятий и перекошенное злобой лицо старшего Нотта. — Он ведь пытал меня тогда, в Отделе Тайн, не просто так. Он узнал о нас. О нас троих. Корвус хотел сломать меня, убить, чтобы «очистить» имя своего сына от грязи, от связи со мной. И у него почти получилось… Из-за меня Теодор оказался в центре этого кошмара. Я разрушила его семью. Малфой вдруг усмехнулся. Но это была не та ухмылка, которую я любила. Это был злой, хищный оскал, обнаживший зубы, выражение лица, полное темного, пугающего торжества. От этого зрелища по моему позвоночнику пробежал ледяной разряд, заставив волоски на руках встать дыбом. — Теодор убил своего отца, — произнёс он. Блондин прервал мой поток самобичевания резко, безжалостно. Его голос звучал пугающе спокойно, обыденно, словно он сообщал сводку погоды на завтра или счет матча по квиддичу. Я замерла, превратившись в соляной столб. Воздух застрял в лёгких тяжёлым комом, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, заполошно и больно. — Что?.. — только и смогла выдохнуть я, чувствуя, как мир вокруг начинает крениться. Драко подался вперед, сокращая дистанцию до минимума. В полумраке его глаза вдруг вспыхнули опасными, безумными огоньками. Он наслаждался этим моментом. Малфой упивался каждым словом, которое собирался произнести. — О, Ракель, — прошептал он с нескрываемым, пугающим удовольствием, смакуя детали. — Если бы ты слышала это… Какое это было наслаждение — истинная музыка для моих ушей. Видеть, как Нотт, этот вечно сдержанный, правильный, холодный Теодор, методично, с точностью хирурга отрезал своему драгоценному папаше пальцы. Один за другим. Меня скрутило спазмом тошноты, но я не могла отвести взгляд от лица Драко. — Он снимал с него куски кожи, пока тот был в сознании, — продолжал Малфой, и его голос вибрировал от жестокого восторга. — Он выкалывал ему глаза, чтобы тот больше никогда не мог смотреть на этот мир с высокомерием. Тео превратил его в кусок мяса, прежде чем нанести последний, милосердный удар. Он мстил, Ракель. Не просто убивал — совершал акт возмездия. За тебя. За каждую твою слезу, за каждый твой крик, за каждую каплю твоей крови, пролитую на пол Министерства. Меня затрясло крупной, неконтролируемой дрожью. Я попыталась представить это — руки Теодора, обычно держащие книгу или сигарету, залитые кровью родного отца. Тошнота подступила к самому горлу, смешанная с первобытным ужасом и… странным, извращенным благоговением. Теодор Нотт, убивший собственного отца. Патрицид — тягчайшее преступление, табу в магическом мире, пятно, которое не смыть веками. Но Драко говорил об этом как о величайшем подвиге, как о рыцарском деянии. Малфой заметил, как краска отлила от моего лица, и его выражение смягчилось. Опасный блеск в глазах угас, уступив место заботе. — Тебе следует обсудить детали с самим Теодором, когда будешь готова, — его голос стал тише, интимнее. — Так будет правильнее. Но не сейчас. Сейчас он занят… последствиями. — Последствиями? — эхом отозвалась я. — Род, — коротко пояснил Драко. — После убийства действующего Главы Рода магия семьи взбунтовалась. Кровь не прощает предательства, даже если оно оправдано. Теодор получил чудовищный магический откат. Его буквально выворачивало наизнанку несколько дней, он харкал кровью, его магия пыталась разорвать его тело на части. Драко помолчал, глядя куда-то сквозь меня, вспоминая те дни. — Но он справился. Тео переломил волю древней магии. Сейчас он в процессе становления Лордом Ноттом. Кольцо Главы приняло его, признало силу, но нужно время, чтобы стабилизировать потоки и окончательно подчинить их себе. Он сейчас слаб физически, но силен как никогда духовно. Драко снова нашел мою руку. Его ладонь накрыла мою — ледяная, сухая, сильная. Он переплел наши пальцы, создавая замок, который невозможно разбить. — Пойми, Ракель, — он заглянул мне в глаза с пронзительной серьезностью. — Нотт прошел через ад. Тео разорвал свою душу и запятнал руки кровью отца ради нас. Ради того, чтобы никто — слышишь? — никто и никогда больше не смел диктовать нам, кого любить, с кем быть и как жить. Он выжег своё прошлое, чтобы у нас было будущее. Малфой сжал мои пальцы так сильно, что стало почти больно. — Так что даже не смей думать, даже на секунду не допускай мысли, что ты нам не нужна. Ты — причина, по которой мы всё еще дышим. Ты — тот стержень, на котором держится наш рассыпающийся мир. Я смотрела на наши соединенные руки — бледную кожу аристократа и мою, дрожащую ладонь. В голове медленно, но верно укладывалось осознание необратимости. Пути назад нет. Мосты сожжены не просто огнем, они залиты кровью. Они оба — и Драко, и Тео — перешли последнюю черту, совершили немыслимое ради меня. И теперь у меня не было права на сомнения. Я была обязана принять эту жертву, какой бы чудовищной и кровавой она ни была. Воздух в комнате, казалось, сгустился до состояния киселя. Мы только что говорили о кровавой мести Нотта, но в тени этого разговора стояла фигура куда более зловещая. Тень, которая накрывала нас всех, независимо от того, насколько мы были смелыми или жестокими. Я знала, что должна спросить. Этот вопрос висел на кончике языка, горчил полынью и страхом. — А Тёмный Лорд? — голос предательски дрогнул, и я сглотнула вязкую слюну, пытаясь увлажнить пересохшее горло. Мой взгляд невольно скользнул к рукам Драко. — Ваши предплечья…? Я не закончила фразу, но он понял. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь нашим неровным дыханием. Драко медленно выдохнул через нос, и в этом звуке слышалась усталость. Он не стал увиливать или отшучиваться. Вместо этого поднял левую руку. Его длинные, музыкальные пальцы легли на запонку, удерживающую манжету дорогой шёлковой рубашки. Щелчок металла прозвучал как выстрел. Драко дёрнул пуговицу, расстегивая ткань, и медленно, мучительно медленно начал закатывать рукав. Я затаила дыхание, готовясь увидеть уродливый череп со змеей, чёрную метку рабства, выжженную на коже. Но там ничего не было. Белоснежная, безупречная кожа. Гладкая, без единого изъяна, без шрамов, без чернильной черноты магии. Только голубоватые венки, пульсирующие под тонким эпидермисом. Я выдохнула, чувствуя, как колени слабеют от облегчения. Но это облегчение тут же сменилось недоумением. — Но почему он медлит? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от его чистой руки. — Разве он не должен был наказать Тео за убийство отца? Или тебя… за провал Люциуса в Министерстве? Отец всегда говорил, что Волдеморт не прощает ошибок. Драко криво усмехнулся, опуская рукав обратно, но не застегивая его. — Лорд не руководствуется человеческой логикой, Ракель. Он мыслит категориями вечности и полезности, — тихо произнес он, и в его голосе проскользнули нотки того самого холодного воспитания, которое он получил в Малфой-мэноре. — Он хочет сделать это через год. Когда весь наш поток достигнет совершеннолетия. Семнадцать лет — магический рубеж. Блондин поднялся и прошелся по комнате, словно хищник в клетке. — Сейчас я, Тео, Блейз, даже эти идиоты Крэбб с Гойлом — мы лишь формально Пожиратели. «Кандидаты», если угодно. Мы присутствуем на собраниях, стоим в дальних рядах, в тенях. Мы видим, что они делают с магглами и Предателями крови, слышим крики, вдыхаем запах паленой плоти… Но мы ни в чём не участвуем. Пока. Слово «пока» упало между нами, как тяжелый камень. — Мы — резерв, — продолжал Драко, глядя в окно. — Он считает, что метить детей — ниже его достоинства. Ему нужны полноценные маги, способные отдать свою жизнь и магию без остатка. Но когда-нибудь случится посвящение. Это неизбежно, как восход солнца. Смысл его слов доходил до меня медленно, просачиваясь ядом в сознание. Посвящение. Ритуал принятия Метки. Это никогда не ограничивалось просто клятвой верности. Я слышала об этом. Я знала, что требуется для того, чтобы сломать свою душу и впустить туда тьму. — И вам нужно будет убить, — мой голос звучал глухо, словно из бочки. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Драко остановился и посмотрел на меня. В его глазах плескалась такая бездна боли и решимости, что мне стало страшно. Он не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Чтобы получить Метку, нужно пролить кровь. Невинную кровь. Доказать, что ты перешел черту и назад дороги нет. — Значит, у нас есть год, — я кивнула головой, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в кучу. Паника билась в груди птицей, но мозг, привыкший искать выходы из безвыходных ситуаций, уже начал работать. — Целый год, чтобы что-то придумать. Найти лазейку, способ сбежать, защиту… что угодно. Мы не можем позволить этому случиться. Ни с тобой, ни с Тео. Я сделала резкий, порывистый шаг к нему. В моей голове уже, словно в сложном часовом механизме, с бешеной скоростью вращались шестеренки. Паника отступила, уступая место холодной, деятельной решимости. Я была готова перерыть фамильную библиотеку Блэков, пробраться в Запретную секцию Хогвартса, поднять связи Селесты, найти самые тёмные, забытые Мерлином контрзаклятия или лазейки в магическом праве. Мысль о том, чтобы сидеть сложа руки, была невыносима. Я уже открыла рот, чтобы вывалить на него первый десяток идей, начать чертить схемы спасения прямо в воздухе палочкой… Но Драко оказался быстрее. Он сократил расстояние между нами в одно мгновение, словно трансгрессировал. Его ладони легли мне на плечи — тяжёло, властно, заземляя меня. Сквозь тонкую ткань пижамы я чувствовала жар его рук; они были горячими, почти обжигающими, и твёрдыми, как камень. Он не просто держал меня, а удерживал меня от падения в бездну моих собственных планов. Парень встряхнул меня — не грубо, но достаточно сильно, чтобы выбить из меня стратегический запал и заставить поднять взгляд. — Не думай об этом, Ракель, — произнес он. Его голос звучал твёрдо, но в глубине этой твердости вибрировала натянутая струна. — Хотя бы сегодня. Его пальцы чуть сжались на моих плечах, словно он боялся, что если отпустит, я растворюсь в воздухе или убегу спасать мир. — Не думай о Метках, о Лорде, об убийствах, — он перечислял эти слова с отвращением, будто выплевывал яд. — Выкинь это из головы. У нас есть этот год. Триста шестьдесят пять дней до неизбежного. Но сейчас… у нас есть эта ночь. Только эта ночь. Он сделал паузу, и его взгляд потемнел, став похожим на штормовое море. — Завтра мы с матушкой вернёмся в мэнор, — тихо добавил он, и слово «мэнор» прозвучало как приговор к заключению в сырой темнице. — Туда, где стены пропитаны тьмой. Но сейчас… я хочу быть с тобой. Здесь. Живым. Я набрала в грудь воздуха, собираясь возразить. Слова уже жгли язык: «Мы не можем терять ни минуты! Каждая секунда на счету! Если мы не начнем сейчас…» Но они застряли в горле, превратившись в немой ком. Я посмотрела в его глаза и увидела там не гордого наследника Малфоев, не будущего Пожирателя Смерти, а загнанного, напуганного парня. В его взгляде плескалась неприкрытая мольба. Ему не нужны были мои схемы, мои блестящие идеи или логические построения. Ему не нужен был стратег или боевой товарищ. Ему нужна была я. Просто Ракель. Живая, теплая, настоящая. Ему нужно было доказательство того, что в этом мире ещё осталось что-то светлое, что-то, что принадлежит только ему, а не Тёмному Лорду. Ему нужно было забыться, сбежать от той ледяной реальности, где его ждало клеймо раба и кровь на руках. — Драко… — выдохнула я, и мой голос дрогнул, потеряв всю боевую уверенность. Он не дал мне закончить. Он не хотел слов. Слова всё только усложняли. С глухим стоном парень наклонился, и его губы накрыли мои. В этом поцелуе не было нежности первых свиданий. В нём было отчаяние утопающего, который в последний момент хватает ртом воздух перед тем, как волна накроет его с головой. Это была жадность человека, который знает, что его время истекает, что песок в часах почти иссяк. Он целовал меня так, словно хотел выпить моё дыхание, забрать себе частичку моей души, чтобы заполнить ту зияющую, ледяную пустоту, что разрасталась внутри него. Его руки скользнули с моих плеч на спину, прижимая меня к себе с такой силой, что рёбрам стало тесно, и стало трудно дышать. Но я не сопротивлялась. Наоборот, я подалась навстречу, словно стараясь слиться с ним воедино. Я обвила руками его шею, мои пальцы зарылись в его мягкие, светлые волосы на затылке, сжимая их, притягивая его ещё ближе. Ответила ему с той же неистовой гаммой чувств — страхом, любовью, болью и желанием. Мир вокруг нас перестал существовать. Стены комнаты, дом, угроза войны, Волдеморт — всё это растворилось в темноте. Я позволяла этому моменту, этому бешеному стуку наших сердец вытеснить весь ужас грядущего будущего. Поцелуй стал прерывистым, рваным, но не прекратился. Драко отрывался от моих губ лишь на долю секунды, чтобы сделать вдох, и тут же припадал к ним снова, словно боясь потерять контакт даже на мгновение. В эти крошечные, интимные паузы он вплетал слова — жаркий, сбивчивый шепот, обжигающий кожу, смешивающийся с нашим общим дыханием. — Я скучал… — выдохнул он прямо мне в губы, и его голос срывался, звучал хрипло, почти на грани боли. — Мерлин, как же я скучал по тебе… Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, чуть потянули пряди, заставляя меня запрокинуть голову, открывая шею для его лихорадочных прикосновений. — Я думал, что сойду с ума без тебя в этом мире… Каждую секунду, Ракель… каждую чёртову секунду, — шептал он, покрывая поцелуями уголок рта, линию челюсти, висок. — Я так скучал… Я чувствовала, как дрожит его тело, прижатое к моему. Эта дрожь передавалась мне, вибрацией проходя сквозь кожу прямо к сердцу. Он словно пытался наверстать упущенное время, заполнить словами о тоске ту пропасть, что разверзлась между нами за последние недели молчания. Затем он вдруг замер, обхватил моё лицо ладонями, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Серебро его радужки сейчас казалось расплавленным. — Я люблю тебя, — произнёс он. Это прозвучало не как нежное признание влюбленного подростка. Это прозвучало как отчаянная молитва, как клятва солдата перед последним боем. Глубоко, серьёзно, с пугающей взрослой тяжестью. — Слышишь меня? — он снова накрыл мои губы своими, но теперь мягче, тягуче, с пронзительной нежностью. — Я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего этого проклятого мира. Слёзы, которые я так старалась сдержать, все-таки сорвались с ресниц. Драко тут же поцеловал меня в мокрую щеку, слизывая соленую дорожку, словно хотел забрать и мою горечь тоже. Он прижался своим лбом к моему, закрыв глаза. Мы стояли, тяжело дыша, создавая свой собственный кокон, непроницаемый для внешней угрозы. — Всё будет хорошо, — зашептал он, и его голос стал тише, успокаивающе, гипнотически монотонным. — Тише… Всё будет хорошо. Мы справимся. Я знала, что он говорит это не столько для меня, сколько для самого себя. Он строил иллюзию, хрупкий хрустальный замок надежды посреди поля битвы. Но сейчас мне нужна была эта иллюзия не меньше, чем ему. — Всё будет хорошо, Ракель, — повторял он, нежно поглаживая большими пальцами мои скулы. — Я обещаю. Я что-нибудь придумаю. Мы прорвемся. Просто верь мне. И я поверила. В этот миг, чувствуя вкус его губ и биение его сердца у своей груди, я поверила в эту сладкую, спасительную ложь. Потому что, пока он держал меня так, будто я — самое драгоценное сокровище во вселенной, ничто другое не имело значения.

***

Тишина в доме на площади Гриммо ээ обладала физической плотностью, словно сама пыль веков оседала на плечи невидимым грузом. Но этим утром безмолвие казалось иным — обманчивым, натянутым, как струна скрипки за мгновение до разрыва. Это было то зловещее затишье, которое неизменно предшествует буре. Когда я открыла глаза, реальность обрушилась на меня тяжестью свинцового лондонского неба, давившего в высокие, мутные от времени окна. Комната тонула в серых сумерках, хотя утро уже давно должно было вступить в свои права. Я машинально протянула руку в сторону, и сердце пропустило удар: постель была пуста. Простыни остыли, храня лишь призрачный намек на то, что здесь кто-то был. Исчезновение Нарциссы и Драко отозвалось в груди резким, неприятным уколом тревоги. В горле встал ком. Разум тут же принялся выстраивать логические цепочки, шепча, что у Малфоев всегда есть свои тайные дела, свои скрытые мотивы и встречи, о которых не стоит знать лишним ушам — даже моим. И всё же, иррациональный страх того, что они могли уйти навсегда или попасть в беду, холодной змеей свернулся в животе. Одевшись и стараясь не шуметь, я вышла в коридор. Спускаясь по скрипучей лестнице, каждый шаг которой отдавался в тишине дома стоном старого дерева, я вдруг осознала, что особняк Блэков не так уж и мёртв, как мне показалось в спальне. С каждым пролетом воздух менялся. Вместо привычного запаха сырости, плесени и тлена, которым пропитались обои, снизу поднимались волны тепла и уюта. С кухни доносились ароматы, совершенно чуждые этому мрачному склепу: насыщенный, маслянистый запах жареного бекона, горьковатая терпкость свежесваренного крепкого кофе и нежные нотки чего-то сдобного, ванильного. Андромеда Тонкс, очевидно, решила бросить вызов самой сути этого дома, взяв хозяйство в свои руки и пытаясь придать месту, пропитанному Тёмной магией, хоть какое-то подобие домашнего очага. Но не запахи заставили меня замереть на нижней ступеньке. Громче шкворчания масла и звона тарелок звучал смех. Это был глубокий, лающий смех, вырывающийся из самой грудной клетки — смех Сириуса Блэка. В нём слышалась давно забытая свобода, отголосок школьных шалостей. Этот звук переплетался с другим голосом — более молодым, лёгким, еще не до конца сломленным войной голосом Гарри. Я застыла в тени дверного проема, не решаясь переступить порог. Они что-то живо обсуждали, перебивая друг друга, звенели приборами, и в этой какофонии звуков было столько жизни, столько неподдельной, искрящейся радости от простого факта воссоединения крестного и крестника, что мне стало больно. Эта картина — двое людей, нашедших друг друга посреди хаоса, — казалась священной. Войти туда сейчас означало бы разрушить хрупкую магию момента, стать лишней, чужеродной деталью в их маленькой утренней идиллии. Но была и другая причина, почему я не могла заставить себя сделать шаг вперед. Мысль о Драко пронзила сознание с новой силой. Контраст был невыносим. Пока Гарри купался в тепле и внимании человека, заменившего ему отца, Драко был лишен даже тени подобной легкости. Его отец гнил в Азкабане, а сам он был вынужден балансировать на краю пропасти, выполняя приказы Тёмного Лорда. Ревность — не за себя, а за него, за Драко — больно царапнула сердце, оставляя горький осадок. Ему никто не жарил бекон, с ним никто не смеялся этим утром. Я тихо, стараясь, чтобы даже половица не скрипнула, отступила назад, к лестнице, ведущей на верхние этажи, в царство теней и пыли. В голове, заглушая весёлые голоса с кухни, всплыли слова Драко, сказанные им этой ночью. Я словно наяву услышала его шёпот — напряженный, пропитанный тревогой, но в то же время и отчаянной надеждой. Я видела его бледное лицо в лунном свете, его глаза, умоляющие меня понять важность просьбы: «Найди комнату Регулуса. Теодор считает, что его смерть — это не просто несчастный случай. Он исчез слишком внезапно, слишком «удобно». Там должно быть что-то… какая-то зацепка». Это воспоминание отрезвило меня. Чужая радость на кухне осталась позади. Передо мной была цель. Это было моим заданием, моей миссией. Это была та незримая нить, что связывала меня с Малфоем и Ноттом, пока их не было рядом. Я должна была стать их глазами и руками в этом доме. Если в комнате младшего брата Сириуса действительно скрыта тайна, способная изменить ход вещей, я найду её. Ради парней. Я начала подъём, и с каждой преодоленной ступенью, с каждым скрипом старой древесины под ногой, реальность вокруг менялась, словно я проходила сквозь невидимые слои времени. Весёлый, живой шум с кухни — звон посуды, теплый смех Сириуса, сбивчивая речь Гарри — начал отдаляться, глохнуть, будто кто-то медленно закрывал тяжёлую дверь в мир живых. Вскоре эти звуки окончательно растворились в густом, затхлом воздухе лестничного пролёта, уступив место давящей тишине. Дом Блэков не просто стоял — он наблюдал. Стены здесь, казалось, дышали вековой неприязнью, впитывая в себя свет и радость, оставляя взамен лишь ощущение холодного, враждебного взгляда в спину. Особняк не любил гостей; он терпел наше присутствие с брезгливостью аристократа, вынужденного делить кров с чернью, стиснув свои каменные зубы. Четвёртый этаж встретил меня полумраком, густым и осязаемым, словно серая вата. Пыль здесь лежала толстым, нетревожимым слоем, и в спертом воздухе витал запах запустения — аромат старых ковров и рассыхающейся мебели. Тишина звенела в ушах, плотная, неестественная. Я медленно шла по длинному коридору, всматриваясь в тёмные филенчатые двери, пока мой взгляд не зацепился за ту самую, которую я искала. Табличка на тёмном, мореном дубе была прикручена намертво, словно предупреждение на воротах склепа. Надпись, выведенная безупречным, острым каллиграфическим почерком, сочилась юношеским высокомерием и непомерной гордыней: «Не входить без ясно выраженного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка». Губы сами собой скривились в горькой, невеселой усмешке. Получить разрешение у мертвеца — задача не из лёгких, даже в мире магии. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и толкнула тяжёлую створку. Я ожидала сопротивления, скрипа ржавых петель, стона дерева, но дверь поддалась пугающе легко, совершенно бесшумно скользнув внутрь. Магия дома, верная своим хозяевам даже после их смерти, хранила это место в неприкосновенности, оберегая покой последнего настоящего наследника. Стоило мне переступить порог, как меня обдало холодом — не сквозняком, а тем особым леденящим спокойствием, которое бывает в заброшенных музеях или склепах. Я словно окунулась в ледяную воду. Это была не просто спальня подростка. Это было святилище. Если комната Сириуса была бунтом, кричащим хаосом из гриффиндорских знамен, плакатов с полуголыми маггловскими девицами и рычащими мотоциклами, наклеенными на стены назло матери, то комната Регулуса была воплощением покорности и фанатичного служения идеалам рода. Он возвёл наследие Блэков в абсолют. Стены были задрапированы дорогим изумрудным шёлком, который в скудном свете, пробивающемся сквозь щели портьер, отливал болезненной зеленью. Тяжёлые шторы с серебряной окантовкой надежно отгораживали комнату от внешнего мира. Кровать была заправлена с маниакальной аккуратностью: ни одной складки на покрывале цвета глубокого лесного мха, подушки взбиты так, словно хозяин встал отсюда всего минуту назад. Но доминантой комнаты, её зловещим оком, был фамильный герб Блэков, нарисованный над изголовьем кровати. Он смотрел на меня, как глаз циклопа, следящий за каждым движением незваной гостьи. Краска за годы ничуть не поблекла, и родовой девиз «Toujours Pur» — «Всегда чистый» — сиял холодным серебром, врезаясь в сознание. Эти два слова были не просто украшением, они были приговором, напоминанием о той ядовитой одержимости чистотой крови, которая, как раковая опухоль, пожирала эту семью изнутри, пока не уничтожила окончательно. Я осторожно прошла вглубь комнаты, стараясь ступать мягко, но каждый мой шаг по толстому ворсу ковра казался кощунством, грубым вторжением в застывшее время. Здесь пахло иначе, чем в коридоре. Это был запах старой, пожелтевшей бумаги, оплывшего воска и чего-то неуловимо горького, терпкого, напоминающего пучки сушёной полыни или зелий, забытых в шкафу. Время здесь остановилось много лет назад, застыло в янтаре молчания. Слой серой бархатистой пыли покрывал полированные поверхности стола, подоконник, корешки книг, превращая комнату в чёрно-белый снимок самой себя. Мой взгляд упал на стену, где висела фотография в простой, но изысканной рамке тёмного дерева. Я подошла ближе, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Провела пальцем по стеклу, оставляя чистую полосу на пыльной поверхности. На меня смотрела школьная команда Слизерина по Квиддичу. Лица подростков, полные гордости и вызова, замерли в вечном моменте триумфа. А в самом центре, в первом ряду, сидел он — Регулус Блэк. Внешнее сходство с Сириусом было поразительным — те же чёрные волосы, та же аристократическая лепка лица, — но на этом сходство заканчивалось. Черты Регулуса были тоньше, острее, словно выточенные из льда. В его взгляде не было той бесшабашной, огненной дерзости, которой пылал старший брат. Регулус выглядел иначе. Он был собран, напряжен, как натянутая тетива. Это был взгляд идеального Ловца — внимательный, цепкий, расчетливый, готовый к решающему броску за снитчем. Но где-то в глубине этих глаз, за маской высокомерия и превосходства, мне почудилась тень — затаенная печаль или, может быть, предчувствие собственной обреченности. — Ну что ж, Регулус, — прошептала я в вязкую, пыльную тишину, чувствуя себя святотатцем, нарушающим покой гробницы. — Посмотрим, что ты скрывал от всего мира. Я глубоко вздохнула и приступила к осмотру. Это было похоже на кропотливые археологические раскопки, где каждый слой грунта мог скрывать истину, а мог оказаться лишь пустышкой. Я старалась отключить эмоции и действовать методично, холодно, расчётливо — так, как учила меня Мюриэль, вбивая в голову принципы чистокровной выдержки, и так, как наверняка действовал бы сейчас Драко: без суеты, шаг за шагом сужая круг поисков. Первой целью стал массивный письменный стол. Я медленно, стараясь не скрипеть, выдвигала ящики один за другим. Внутри царил порядок, граничащий с безумием. Перья, от самых простых до дорогих, с серебряными наконечниками, были аккуратно подточены и разложены по размеру. Чернильницы, в которых жидкость давно высохла и потрескалась, напоминая пересохшее русло реки, стояли в строгом ранжире. Стопки пергаментов были выровнены по краям с точностью до миллиметра. Эта маниакальная педантичность пугала больше, чем хаос. Я перебирала бумаги, вчитываясь в мелкий, убористый почерк. Но содержание жестоко разочаровывало. Здесь были идеальные конспекты по Трансфигурации с подробными схемами движений палочки, сложные эссе по Зельеварению, испещренные восторженными пометками профессора Слизнорта — «Блестяще, мой мальчик!», «Истинный талант!». Я нашла расписания тренировок по Квиддичу, тактические схемы игры против Гриффиндора… Всё это рисовало портрет образцового студента, гордости факультета, «серебрянного мальчика», но не давало ни единой зацепки о его тайной жизни. Ни слова о Пожирателях, ни намека на сомнения. Этот стол был фасадом, идеальной маской. Оставив стол в покое, я подошла к монументальному платяному шкафу. Тяжёлые дубовые створки подались с неохотой, и меня тут же накрыло удушливой волной запахов: сухая лаванда, призванная отпугивать моль, смешалась с резким, химическим духом нафталина и едва уловимым ароматом старой ткани. Внутри, словно солдаты в строю, висели школьные мантии с гербами Слизерина, строгие парадные костюмы, которые, вероятно, надевались лишь на официальные приемы Блэков, тёплые шарфы с изысканной серебряной вышивкой. Я методично прощупывала каждый дюйм ткани, проверяла карманы, искала уплотнения в подкладке, надеясь нащупать спрятанное письмо, сложенный вчетверо листок, хоть что-то, что выбивалось бы из этой стерильной картины. Пусто. Везде было пусто. Лишь в глубоком кармане одной из повседневных мантий пальцы наткнулись на что-то шуршащее. Я с надеждой вытащила находку на свет, но это оказались всего лишь фантики от конфет из «Сладкого королевства». Смятые, липкие обертки от «Летучих шипучек». Это было настолько неожиданно и трогательно, что у меня перехватило дыхание. Эта находка болезненным уколом напомнила: прежде чем стать Пожирателем, прежде чем утонуть в Тёмной магии, он был просто ребенком. Подростком, который тайком жевал сладости на уроках или в гостиной. Отодвинув мантии, я обнаружила на дне шкафа аккуратные стопки газетных вырезок, пожелтевших и хрупких от времени. «Ежедневный пророк» тех лет пестрел тревожными, кричащими заголовками. «Растущая мощь Тёмного Лорда», «Загадочное исчезновение в Министерстве», «Нападение на семью магглов». Регулус собирал их с фанатичным упорством. Хроника ужаса, отчёты о терроре… Казалось, он не просто читал новости — изучал войну, анализировал стратегию Волдеморта, готовился стать частью этой силы. Но, опять же, это была публичная информация, доступная любому волшебнику Британии. Здесь не было секретов, только история падения мира в бездну. Горькое, липкое разочарование начало подступать к горлу, как желчь. Я окинула взглядом комнату, которая казалась теперь не таинственной сокровищницей, а пустым склепом. Неужели Теодор и Драко ошиблись в своих предположениях? Неужели я зря рисковала, пробираясь сюда? Мысль о том, что Регулус Блэк был всего лишь ещё одним ослепленным идеологией юнцом, фанатичным последователем, который погиб по собственной глупости, не оставив после себя ничего, кроме школьных грамот, старой формы и коллекции газет, казалась невыносимой. Я искала героя или хотя бы предателя с великой тайной, а нашла лишь комнату послушного мальчика. Тяжело вздохнув, я отошла к окну и устало прислонилась спиной к прохладному подоконнику. Стекло за моей спиной холодило кожу даже через ткань одежды, немного остужая пылающие от разочарования щеки. Я скрестила руки на груди и заставила себя сделать то, чему учил Малфой на «занятиях» по ментальной магии: очистить разум, отбросить эмоции и посмотреть на картину целиком. Я медленно, дюйм за дюймом, сканировала комнату взглядом хищника, высматривающего добычу в густой траве. Идеальный порядок. Симметрия, возведенная в абсолют. Книги на полках выстроены по высоте, корешок к корешку. Свечи в канделябрах одной длины. Складки на покрывале расправлены так, словно кровать никто никогда не касался. Это была не комната живого человека, а витрина, музейный экспонат «Образцовый наследник Благороднейшего и Древнейшего рода». И тут мой взгляд споткнулся. Это было словно фальшивая нота в безупречной симфонии. Справа от письменного стола висела картина — мрачный, написанный маслом пейзаж: свинцово-серое озеро, зажатое в тиски острых, как зубы дракона, чёрных скал. Угрюмое, давящее полотнов тяжелой золоченой раме. Но не сюжет заставил меня замереть, а геометрия. Нижний правый угол рамы отходил от стены чуть больше, чем левый. Разница была ничтожной, едва уловимой — буквально пара миллиметров. Обычный человек прошел бы мимо, не заметив. В любой другой комнате этого дома, особенно в берлоге Сириуса, где плакаты с полуголыми маггловскими девицами держались на честном слове и заклятии вечного приклеивания, я бы списала это на ветхость дома или небрежность эльфа-домовика. Но здесь? В царстве болезненного перфекционизма Регулуса Блэка, где даже перья на столе лежали строго параллельно друг другу? Эта крошечная асимметрия в этом стерильном пространстве кричала громче, чем вой сирены. Это был вызов. Ошибка в коде. Сердце гулко ударило в рёбра, разгоняя кровь. Я оттолкнулась от подоконника и медленно подошла к картине, боясь спугнуть удачу. Вблизи полотно казалось ещё более зловещим, но я смотрела только на раму. Пальцы слегка подрагивали, когда я коснулась холодного золоченого дерева. Я осторожно потянула угол на себя. Ничего. Попробовала сдвинуть влево, вправо. Картина сидела намертво. Не просто висела на гвозде. Приклеена? Нет, слишком примитивно для Блэка. Я начала ощупывать раму, миллиметр за миллиметром, пропуская через подушечки пальцев каждый завиток богатой резьбы. Дерево было гладким, лакированным, холодным. Но вот, на внутренней стороне правой планки, там, где золотой плющ переплетался с виноградной лозой, я нащупала крошечный, почти незаметный выступ. Он был замаскирован под ягоду, но на ощупь отличался — металл, окрашенный под золото. Я задержала дыхание и надавила. В тишине комнаты раздался сухой, четкий щелчок, похожий на звук ломающейся кости. Картина мягко, без скрипа, отъехала в сторону на невидимых петлях, открывая в стене темный провал — нишу, явно скрытую заклинанием незримого расширения. Внутри пахнуло старой бумагой и чем-то неуловимо горьким. Ниша была глубокой, но почти пустой. Там, в бархатной темноте, лежал всего один предмет. Ежедневник. Не роскошный фолиант с гербом рода, не тетрадь с лекциями. Это была небольшая книжица в переплете из чёрной кожи, сильно потертая на сгибах и углах. Она выглядела использованной. Её часто открывали, носили в карманах мантии, возможно, роняли. Она хранила тепло рук, в отличие от ледяного порядка остальной комнаты. Я осторожно, словно касаясь ядовитой змеи, достала находку. Холодок предчувствия пробежал по позвоночнику, заставляя волоски на руках встать дыбом. Это не было похоже на школьные записи. Это было личное. Сокровенное. Вернув картину на место — щелчок механизма прозвучал как выстрел, — я на ватных ногах дошла до кровати Регулуса и опустилась на край. Матрас едва слышно скрипнул. Я держала в руках чужую жизнь, чужую тайну. Кожа обложки была мягкой, податливой. Я открыла первую страницу. Бумага от времени стала хрупкой и желтой, но чернила сохранились идеально — насыщенно-черные, с характерным для слизеринцев изумрудным отливом. Страницы были исписаны плотным, убористым почерком. Даты, заметки, размышления, цитаты из книг по Тёмным Искусствам. Я жадно вчитывалась, перелистывая страницу за страницей. Сначала текст был ровным, спокойным, академичным. Но чем ближе к концу, тем сильнее менялся стиль. Я пролистала почти до самого конца. Здесь почерк Регулуса ломался. Буквы плясали, строки наезжали друг на друга, чернильные кляксы встречались все чаще. Нажим пера был таким сильным, что местами прорывал пергамент. Это писал человек, охваченный сильнейшим волнением, спешкой или животным ужасом. И тут моё внимание привлек сложенный вдвое листок пергамента, небрежно вложенный между последними исписанными страницами. Он отличался по текстуре — более грубый, словно вырванный второпях из другого блокнота. Я развернула его. На листке было выведено всего несколько абзацев. Но от первых же слов у меня перехватило горло, и я забыла, как дышать. Это было не просто письмо. Это было завещание. Крик в пустоту. Послание тому, кто окажется достаточно умным или удачливым, чтобы найти этот тайник. Глаза бегали по строчкам, выхватывая суть, и каждое слово падало в душу тяжелым камнем: «Незнакомцу, что держит в руках эти записи. Если ты читаешь это, значит, меня больше нет. Я не питаю иллюзий по поводу своего возвращения. То, что я собираюсь сделать, — это билет в один конец. Моя семья будет считать меня героем, павшим за правое дело, или предателем, сбежавшим в страхе. Пусть думают, что хотят. Правда слишком опасна, чтобы доверять её бумаге или живым людям. Я оставляю этот дневник здесь не как исповедь, а как страховку. Если мой план провалится, если Тёмный Лорд останется непобедимым, знай: я пытался. Я узнал его тайну. Я зашел слишком далеко во тьму, чтобы найти в ней свет, и теперь тьма заберет меня. Регулус Арктурус Блэк». Я медленно закрыла ежедневник, стараясь не помять ветхие страницы. В этом жесте было странное благоговение, словно я захлопывала крышку гроба. Спрятав сложенный пергамент обратно между страниц, я выпрямилась и достала волшебную палочку. — Редуцио, — шепнула я одними губами. Магия отозвалась мгновенно. Книжица сжалась, уменьшаясь на глазах, пока не превратилась в крошечный прямоугольник размером со спичечный коробок. Я подхватила его с кровати и сунула в глубокий карман джинсов. Ткань натянулась, скрывая находку, но я всё равно ощущала её присутствие — маленький, но невыносимо тяжёлый груз, который теперь жег бедро. Бросив последний, контрольный взгляд на комнату, я убедилась, что всё вернулось в своё первозданное, мертвое состояние. Картина висела ровно, скрывая пустую нишу. Покрывало на кровати было идеально гладким. Никаких следов моего вторжения. Секрет Регулуса покинул этот мавзолей вместе со мной. Я вышла в коридор, бесшумно притворив за собой дверь. Мрачный дом на площади Гриммо встретил меня привычной тишиной и запахом пыли, но теперь этот мрак казался мне иным. Наполненным смыслом. Я прислонилась спиной к двери, чувствуя, как адреналин постепенно отступает, уступая место холодному осознанию. Чёрт бы их побрал. Малфой и Нотт. Они были правы. Регулус Блэк не был просто пешкой. Он не был трусом, сбежавшим при виде первой крови. Блэк знал. Он раскопал что-то настолько чудовищное, что это заставило восемнадцатилетнего парня пойти против самого могущественного темного мага столетия в одиночку. «Я узнал его тайну», — пульсировали в голове строчки из письма. Что это за тайна? Что могло напугать наследника Блэков больше, чем гнев Тёмного Лорда? Моя рука непроизвольно легла на карман, накрывая ладонью уменьшенный дневник. Сейчас открывать его было рискованно. Гарри явно захочет сунуть свой любопытный нос, но ему геройства итак достаточно. Мне нужно время и, что важнее, мне нужны мозги Тео и проницательность Драко. Одна я могу упустить детали, зашифрованные в этих записях. Мы — команда. И это наша общая добыча. Всего одна неделя. Семь долгих дней до первого сентября. До алого паровоза на платформе девять и три четверти. Мы встретимся в купе, закроем дверь, наложим заглушающие чары, и тогда я выложу этот дневник на стол между нами. Я оттолкнулась от двери и направилась к лестнице, чувствуя, как внутри разгорается мрачная решимость. Последние дни каникул будут тянуться бесконечно, но теперь у меня была цель. Мы разберём каждое слово, каждую чернильную кляксу, оставленную Регулусом. Если он не смог закончить начатое, если тьма забрала его раньше времени, то, возможно, у нас — у трёх слизеринцев нового поколения — это получится. Ракель Уизли вернулась.