VI. Минута до падения

С прибытием Селесты мне правда стало как-то легче. Словно кто-то приоткрыл тяжёлую, обитую железом дверь в душной комнате, впустив поток свежего, холодного воздуха из подземелий. В Норе всегда было шумно, тесно и удушающе тепло. Здесь пахло сдобным тестом, старой древесиной, пылью и гиперопекой. С того момента, как я вернулась из Отдела тайн, этот дом превратился в мягкую тюрьму. Мама смотрела на меня так, будто я сделана из тончайшего фарфора, который вот-вот покроется трещинами от громкого звука. Перси неловко отводил взгляд. Джинни пыталась втянуть в разговоры о Квиддиче, но её голос звенел от напряжения. Они видели во мне жертву. Они видели во мне «бедную Ракель», которая чуть не погибла. Или, что еще хуже, они видели во мне «ту Уизли, которая угодила на Слизерин» и теперь расплачивается за это. Селеста была другой. Она была моим якорем. Трэверс была единственным человеком, который воспринимал меня просто как Ракель. Не как дочь, отбившуюся от рук, не как язвительную сестру, и уж точно не как сломленную куклу. Она знала меня настоящую — ту, с которой делила спальню в подземельях пять долгих лет. Она знала, как я сплю, как я злюсь, как я умею дерзить и как я умею молчать. Я знала, что Селеста видит меня насквозь. В отличие от семьи, которой было достаточно моей натянутой улыбки и бодрого голоса, она с первого взгляда поняла, что я притворяюсь. Селеста увидела ту чёрную дыру, что разрасталась у меня в груди. Она поняла, что на самом деле мне настолько хреново, что хочется завопить, запрокинуть голову и выть на луну, а после — разорвать собственную глотку ногтями, лишь бы выпустить наружу этот ядовитый, жгучий ком боли. Мы расположились под старой кривой яблоней на самом краю заднего двора, подальше от кухни и любопытных глаз гномов. Закат окрашивал небо в тревожные тона: багровый, лиловый, цвет свежего синяка и запекшейся крови. Трава уже напиталась вечерней сыростью, холодя лодыжки, но мне это нравилось. Этот холод отрезвлял. В наших руках были запотевшие бутылки сливочного пива. Признаться, хотелось бы чего-то покрепче — Огневиски, например, чтобы выжечь мысли, — но распивать крепкий алкоголь под носом у мамы было той ещё затеей. Молли Уизли чуяла спиртное за милю, как нюхлер чует золото. Я крутила бутылку в руках, сдирая ногтем этикетку. В голове крутились мысли, которые я боялась озвучить даже самой себе. Но перед Селестой броня не работала. — …и вот я думаю, что так будет правильнее. Мы не сможем больше быть вместе с Теодором и Драко, — выдохнула я, наконец решаясь произнести это вслух. Слова упали в траву как камни. Я сделала большой глоток, пытаясь смыть горечь во рту. — Совсем недавно, когда я лежала в комнате, я поклялась самой себе, что до конца лета вырву из груди свои чувства к ним. Просто вырежу, как опухоль. Но прошла неделя, а любить их меньше я не стала. Я посмотрела на свои руки. Они слегка дрожали. — Почему я такая сломанная, Сел? — голос предательски дрогнул. — Это ведь ненормально. Мерлин, мало того, что они оба — слизеринцы, мало того, что они дети Пожирателей смерти, а мой отец работает в Министерстве и состоит в Ордене… Они ведь мои… парни. Оба. Ну, сейчас уже, наверное, бывшие. По-моему, любить их двоих — это не просто сложно, а фундаментально неправильно. Грязно. Словно я какая-то ошибка природы, которой мало одного сердца, чтобы разбить. Я любила их обоих. Разными частями души, но одинаково сильно. И от осознания этого меня тошнило от самой себя. — А кто устанавливает рамки правильности, Ракель? — сьязвила Селеста. В её голосе звучала та самая слизеринская надменность, которую я обожала. Она лениво потянулась, опираясь спиной о ствол яблони. — Дамблдор? Твоя мать? Министерство Магии? Нет ничего зазорного в том, чтобы отношения состояли не из мужчины и женщины, а из двоих мужчин и женщины. История магии помнит союзы куда более странные, чем ваш тройственный пакт. Значит, такова судьба. Такова воля Магии. Магия не ошибается, ошибаются люди со своими дурацкими моральными кодексами. Я зажмурилась, чувствуя, как под веками начинают скапливаться злые слёзы. — Но я так не хочу, — я прикрыла глаза ладонью. — Я не хочу быть причиной их гибели. Не хочу быть Предательницей крови, которая милуется с врагом. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы было… нормально. Как у всех. Селеста фыркнула, и этот звук был полон скепсиса. Она наклонилась ко мне, и я почувствовала запах её дорогих духов, смешанный с ароматом яблок. — Не ври хотя бы самой себе, Уизли, — жёстко отрезала она. — Ты хочешь их обоих. Ты дышишь ими. Я видела, как ты смотришь на Нотта, когда он объясняет тебе руны. Я видела, как ты реагируешь на Малфоя, когда он входит в Большой зал. Ты не хочешь «нормально». «Нормально» для тебя — это смерть от скуки. Ты просто боишься. Боишься войны, боишься выбора, боишься осуждения. Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Но страх — это нормально. Это естественно, особенно сейчас, когда мир катится в бездну. Важно лишь то, что ты делаешь с ним — подавляешь и позволяешь ему сжирать тебя изнутри, превращая в ту пустую оболочку, которую я видела за завтраком, или поддаешься ему, принимаешь его и живешь так, как хочешь ты, а не твоя родня. Я открыла глаза и посмотрела на неё. В темнеющем саду её лицо казалось бледным пятном истины. — Ты думаешь, у меня есть шанс? — тихо спросила я. — Шанс не сломаться окончательно? — У тебя есть я, — просто ответила Селеста, чокаясь своей бутылкой о мою. — И у тебя есть они. А остальной мир пусть горит синим пламенем. Тишину, повисшую после слов Селесты, вдруг прорезал звонкий, певучий голос, донесшийся из распахнутого кухонного окна. Он был мелодичным, но с той характерной гортанной ноткой, которую невозможно было спутать ни с чем другим. — Non, non, миссис Уи’зли, оставьте эт’о! Соус слишк’ом густой, ему нужна légèreté, легк’ость! Позвольте мне… Следом послышался грохот кастрюли и сдавленное, явно раздраженное шипение, которое могло принадлежать только моей матери. Я не сдержалась и хмыкнула прямо в горлышко бутылки, издав булькающий звук. Смех был горьким, лишенным всякого веселья. — Слышишь? — я кивнула в сторону дома, где теперь раздавался звон посуды. — Это Флёр. С тех пор как Билл привел её в дом и объявил о помолвке, Нора превратилась в поле битвы похлеще Отдела тайн. Мама и Джинни ходят злющие, как мантикоры. Они её ненавидят. Просто на дух не переносят. Селеста лениво приподняла бровь, глядя на освещенное окно кухни, где мелькали тени. — Делакур? По-моему, твоему брату крупно повезло. Красивая, сильная волшебница. Чего твоим родственникам не сидится спокойно? — Она для них чужая, — я покачала головой, чувствуя, как внутри снова поднимается ледяная волна страха, который я пыталась утопить в сливочном пиве. — Флёр говорит с акцентом, слишком прямолинейна, она… «слишком». Для мамы она — легкомысленная француженка, которая не умеет вести хозяйство по-уизлевски. Для Джинни — «Флегма». Они придираются к каждому её слову, к каждому жесту. И заметь, Флёр — не Пожирательница. Она не училась на Слизерине. Она, по сути, на нашей стороне, обожает Билла, но даже этого недостаточно, чтобы семья её приняла. Я сильнее сжала холодное стекло бутылки, костяшки пальцев побелели. Вот оно. То доказательство, которое не давало мне покоя. — И это ещё одна причина, почему я так боюсь, Сел, — прошептала я, глядя на темнеющую траву. — Если они с таким остервенением грызут Делакур, которая всего лишь «немного не такая», то представь, что будет, если они узнают про меня. Я повернулась к подруге, и в моих глазах застыл настоящий ужас. — Представь, что я прихожу к маме и говорю: «Знаешь, мам, я люблю Драко Малфоя и Теодора Нотта». Малфоя, чей отец подсунул Джинни тот дневник. Нотта, чей отец пытал меня и хотел убить. Если они не могут принять француженку Билла, то для моих парней у них найдется только одно — Авада в лоб. Меня не просто не поймут, Селеста. Меня вышвырнут отсюда. Выжгут моё имя с гобелена, если бы он у нас был, как это сделала Вальбурга Блэк с Сириусом. Из окна снова донесся смех Флёр — звонкий, как серебряный колокольчик, и тут же был заглушен резким окриком мамы. — Видишь? — я грустно усмехнулась. — В этом доме нет места для «других». А я, кажется, стала самой чужой из всех. Селеста уже открыла рот, чтобы что-то ответить — возможно, возразить или попытаться утешить, — но не успела. Нашу мрачную беседу прервал третий голос, донесшийся из того же окна. Он был куда менее мелодичным, чем у Флёр, но зато наполненным той деловитой строгостью, которая могла принадлежать только старосте Гриффиндора. — Эй, вы там? Я знаю, что вы в саду! — в проеме показалась лохматая каштановая макушка Гермионы. Она вглядывалась в темноту, щурясь от света, падавшего из кухни. — Хватит секретничать! Ужин почти готов, и если вы не хотите, чтобы миссис Уизли окончательно вышла из себя из-за «слишком жидкого» соуса Флёр, идите и помогите накрыть на стол. Живо! Её тон не терпел возражений. Гермиона явно пыталась взять ситуацию под контроль и погасить назревающий внутри дома конфликт самым простым способом — занять всех делом. Я вздохнула, чувствуя, как реальность неумолимо затягивает меня обратно. Обратно в душную кухню, к звону вилок, семейным шуткам и необходимости носить маску. — Слышала начальство? — я криво усмехнулась, но веселья в голосе не прибавилось. — Труба зовет. Иначе Грейнджер сама выйдет сюда и оттащит нас за уши. Селеста одним глотком допила остатки сливочного пива и легко поднялась на ноги, отряхивая мантию от сухих травинок. — Пошли, — она протянула мне руку, помогая встать. Её пальцы крепко сжали мою ладонь, и в этом жесте было немое обещание поддержки. — Твоя тайна пока останется здесь, в темноте. А сейчас нам нужно спасать ужин. И, возможно, саму Флёр, пока твоя мама не превратила её в садового гнома. Я приняла помощь, поднимаясь с прохладной земли. Ноги казались ватными, а сердце всё ещё глухо стучало где-то в горле, но я заставила себя расправить плечи. — Иду, Гермиона! — крикнула я в сторону дома, стараясь, чтобы голос звучал привычно-раздраженно, как и положено Ракель Уизли. — Только не давай Фреду трогать пирожки до начала, а то нам ничего не достанется! Спрятав пустую бутылку за кустом разросшейся гортензии, я бросила последний взгляд на тёмную линию горизонта, где скрывался совсем другой мир — мир Малфоя и Нотта. Затем я повернулась и шагнула к ярко освещенной двери Норы, навстречу шуму, теплу и семье, которая любила меня, но которую я боялась теперь больше всего на свете.

***

Тишина опустилась на дом внезапно и тяжело, словно кто-то разом задул все свечи в комнате, оставив нас в темноте. Селеста уехала спустя три дня после того разговора, который перевернул всё внутри меня. Её отъезд был обставлен с той же пугающей, элегантной стремительностью, которая сквозила в каждом её жесте. Утром на кухонный стол спланировала сова — не наша, деревенская, а величественная птица с холеным оперением. Письмо с фамильной печатью. Сухое, официальное требование вернуться. Долг чистокровной волшебницы, наследницы древнего рода, не терпел отлагательств, сантиментов или оправданий. Мы даже толком не попрощались: краткие, судорожные объятия у камина, поспешное обещание писать (которое мы обе, скорее всего, будем нарушать из соображений безопасности) и яркая вспышка зелёного пламени, унесшая её прочь из тепла Норы обратно в холодный мир высоких приёмов, жёстких правил и недосказанности. Оставшись одна, я почувствовала, как тоска накатывает с новой, сокрушительной силой. Без Селесты, без её понимающего молчания, которое говорило больше любых слов, и её спокойного, заземляющего присутствия, стены родного дома начали давить на меня. Я снова «захворала». Это не было притворством в полном смысле слова: я действительно чувствовала себя разбитой, бледной тенью самой себя, из которой выкачали всю радость. Еда казалась безвкусной, словно я жевала бумагу, привычный шум многолюдного дома раздражал до зубовного скрежета, а по ночам я лежала без сна, глядя в тёмный потолок и до бесконечности прокручивая в голове обрывки разговоров с Тео и Драко, пытаясь найти в них скрытые смыслы. Гарри заметил это первым. Он всегда был удивительно, пугающе проницателен, когда дело касалось чужой боли — возможно, потому что сам носил в себе слишком много своей и научился узнавать её признаки в других. — Ракель, ты выглядишь так, будто дементор тебя поцеловал, но в последний момент передумал и бросил на полпути, — сказал он однажды утром. Поттер нашел меня на скамейке в дальнем углу сада. Я сидела с отсутствующим видом, механически кроша чёрствый хлеб для гномов, которые даже перестали воровать его, опасливо поглядывая на моё мрачное лицо. — Тебе нужно сменить обстановку, — продолжил он, присаживаясь рядом и поправляя съехавшие очки. — Здесь… слишком шумно. Слишком много всего. Слишком много глаз. Гарри помолчал немного, пиная носком ботинка камешек, а затем предложил то, что показалось мне неожиданным спасательным кругом: — Поехали со мной на Гриммо? Сириус будет рад. Мы там пробудем неделю, может, чуть больше. Я удивлённо вскинула голову, впервые за утро посмотрев на него осмысленно. Гриммо, 12 всегда ассоциировался у меня с вечным полумраком, запахом вековой пыли, плесени и бесконечным злобным ворчанием Кричера. Но Гарри, заметив мой скепсис, с неожиданным энтузиазмом принялся рассказывать о переменах. — Ты не узнаешь дом, честно. Сириус… он изменился. После Министерства, после той битвы в Отделе тайн… — лицо Гарри на секунду помрачнело, тень воспоминаний легла на его черты: он помнил, как близко Блэк был к Смертельной Арке и смертоносному лучу заклятия Беллатрисы. — Это его встряхнуло. По-настоящему. Он словно проснулся от долгого, дурного кошмара. По словам Гарри, Сириус Блэк объявил войну не только Волдеморту, но и собственным демонам, терзавшим его годами. Батареи бутылок с огневиски исчезли из дома, сменившись едким, но живым запахом краски, лака для дерева и мощных чистящих заклинаний. Он перестал растрачивать остатки состояния Блэков на бессмысленные кутежи и медленное самоуничтожение, решив вместо этого восстановить былое величие особняка, который теперь по праву принадлежал ему. Но самым шокирующим было другое. Гарри понизил голос, словно доверял мне государственную тайну. — Он помирился с матерью, — тихо сказал он, и в его голосе слышалось недоверие к собственным словам. — С портретом Вальбурги. Я недоверчиво хмыкнула, не сдержав сарказма: — С той старой каргой, что орала про «грязнокровок», «выродков» и «предателей крови» при малейшем шорохе в коридоре? — Серьёзно, Кель. Они проговорили почти шесть часов. Я не слышал всего, дверь была закрыта, но там было много крика, потом долгая, пугающая тишина, а потом… кажется, они оба плакали. Насколько вообще портрет может плакать. Он извинился за то, что ушел из дома, а она… она, кажется, впервые увидела в нём не предателя, а будущего Главу Рода. Настоящего Блэка. Теперь шторы на её портрете всегда открыты. Она больше не визжит, а дает советы по ремонту. Иногда довольно язвительные и старомодные, но всё же — она разговаривает. Эта картина — Сириус Блэк, бывший узник Азкабана, обсуждающий цвет обоев или магическую защиту с портретом своей безумной матушки — была настолько сюрреалистичной, настолько невозможной, что уголки моих губ сами собой поползли вверх. Я впервые за эти дни улыбнулась по-настоящему. — Я согласна, — выдохнула я, чувствуя, как внутри загорается искра интереса. И дело было не только в желании сбежать от суеты и жалостливых взглядов в Норе. Перед моим мысленным взором всплыла библиотека Блэков. Огромная, мрачная комната, пахнущая вековой мудростью, кожей старых переплетов и запретными знаниями — место, которое я в прошлый раз использовала в качестве укрытия. Там, на высоких пыльных полках, хранились тома, которых никогда не найти в Хогвартсе, даже в Запретной секции. Книги о глубокой родовой магии, о нерушимых связях, о проклятиях… и, возможно, о том, как жить, когда твоё сердце разрывается между светом и тьмой. Мне нужно было туда попасть. Мне нужно было понять тот мир, частью которого были они, чтобы понять себя. Разговор с мамой, к моему огромному удивлению, прошел гораздо легче и спокойнее, чем я рисовала себе в тревожных фантазиях последние несколько часов. Кухня была наполнена привычным, уютным хаосом. Воздух был густым и влажным от пара, пахло жареным луком и сдобой. Мама стояла у плиты, словно капитан корабля в шторм, дирижируя своим стареньким, но верным ужином. Лёгкий взмах волшебной палочки — и соус в кастрюльке начинал помешиваться сам собой; резкий кивок — и нож на доске шинковал морковь с пулеметной скоростью. Она управлялась с тремя сковородками одновременно, пытаясь накормить ораву людей, заполонивших дом. За обеденным столом, который, казалось, вот-вот прогнется под тяжестью посуды, сидела Флёр. Её безупречная серебристая мантия ни капли не помялась, а светлые волосы сияли даже в полумраке кухни. Она с брезгливой грацией тыкала вилкой в тарелку, громко критикуя исконно английскую традицию зажаривать бекон до состояния угольков. Билл сидел рядом, пытаясь сгладить углы мягкой улыбкой, но Флёр была неумолима. Я выбрала момент, когда одна из сковородок перестала шипеть, и подошла к маме. — На Гриммо? — переспросила она, на секунду замерев. Мама усталым движением, тыльной стороной ладони, смахнула непослушную рыжую прядь со лба. В её тёплых карих глазах мелькнула тень материнской тревоги, которая поселилась там с возвращением Волдеморта. Она ненавидела эти моменты. Ненавидела, когда мы разлетались из гнезда, оставляя её гадать, все ли с нами будет в порядке к вечеру. Особенно сейчас, в эти тёмные времена, когда каждая новость в «Пророке» могла стать приговором. — Ох, Ракель… — её голос дрогнул. — Ты уверена, что тебе это нужно прямо сейчас? Ты ведь только приехала из Мунго. Ты ещё бледна, тебе бы отлежаться, попить бульона… Моё сердце болезненно сжалось от чувства вины, но я не могла позволить себе слабость. — Мам, мне правда нужно. Я должна готовиться к новому учебному году, да и Ж.А.Б.А. уже через год, — соврала я, глядя ей прямо в глаза и стараясь не моргнуть. Ложь далась на удивление легко, словно защитный рефлекс. — А здесь… сама понимаешь. Шум, гам. Гарри говорит, Сириус наконец-то привел в порядок огромную библиотеку Блэков. Там будет идеальная тишина для учёбы. Мама вздохнула. Её взгляд метнулся к столу, где Делакур теперь переключилась на обсуждение списка гостей с Биллом. Её звозкий, требовательный голос перекрывал даже шум кипящей воды: «Би’лл, я же гово’гила, эти скате’гти никуда не годятся!» Видимо, перспектива хотя бы ненадолго уменьшить количество людей в доме показалась маме не такой уж плохой идеей. — Хорошо, милая, — она вымученно, но ласково улыбнулась, и морщинки у её глаз стали глубже. — Может, это и к лучшему. Здесь сейчас действительно… суматошно. У меня столько дел с этой помолвкой, что голова идет кругом, а Флёр… — она осеклась, не желая говорить плохо о будущей невестке, и просто махнула рукой. — Поезжай. Но обещай мне хорошо питаться! Сириус, конечно, старается, но он не умеет готовить нормально. Я соберу вам корзину пирожков. Получив разрешение, я почувствовала огромное облегчение, смешанное с горечью обмана. Но оставалось самое удивительное — Гермиона. Когда я поднялась по скрипучей лестнице в нашу комнату, чтобы собрать вещи, Грейнджер была там. Она сидела на своей кровати, поджав ноги под себя, с толстым томом в руках. Но я сразу заметила неладное: её взгляд был расфокусированным, а страница не переворачивалась уже минут десять. Она просто смотрела сквозь строчки. Я открыла шкаф и начала методично складывать свитера в чемодан. Шерсть, хлопок, запах лаванды, которым мама перекладывала белье. — Ты не едешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. Гермиона медленно покачала головой, даже не поднимая глаз от книги, которую она явно не читала. — Нет. Я останусь, — её голос был тихим, но твердым. — Кто-то должен следить, чтобы твоя мама и Флёр не поубивали друг друга до свадьбы. Им нужен буфер. Голос разума в этом бедламе. В комнате повисла тишина. Мы обе знали, что это ложь. Или, по крайней мере, жалкая часть правды, которой она пыталась прикрыться, как щитом. Я замерла с тёплой мантией в руках, прижимая ткань к груди, и посмотрела на неё. Гермиона наконец подняла голову и встретила мой взгляд. В её умных, обычно таких решительных карих глазах я увидела то, что заставило меня внутренне вздрогнуть. Там плескалось то же отчаянное, болезненное желание быть рядом с любимым человеком, которое сжигало изнутри и меня. Страх потерять. Жажда урвать каждую возможную секунду вместе. Только вот её любимый был здесь. В этом самом доме, этажом выше. Вероятно, прямо сейчас он вместе с Джорджем изобретал очередную взрывоопасную вредилку, хохоча над новым экспериментом. — Дело ведь во Фреде, да? — очень тихо спросила я, озвучивая то, о чем мы обе молчали. Гермиона слегка покраснела, румянец коснулся её щек, но она не стала отпираться или возмущенно фыркать, как сделала бы раньше. Теперь, когда между нами не было тайны её отношений, когда мне был известен этот секрет, она выглядела более свободной. Словно сбросила с плеч тяжелый, невидимый груз приличий и правил. Она закрыла книгу и отложила её в сторону. — Я не могу уехать сейчас, Ракель, — прошептала она, и в её голосе прозвучала взрослая, горькая нотка. — Каждая минута на счету. Ты же знаешь… времена сейчас такие. Никто не знает, что будет завтра. Я хочу быть здесь. С ним. Пока могу. Я медленно кивнула, чувствуя укол странной, глубокой солидарности. Мы были такими разными, но в этот момент нас объединяло одно: мы обе вели свои тайные войны за любовь посреди надвигающейся реальной войны. — Береги его, — сказала я, с щелчком застегивая замок старого кожаного чемодана. Это прозвучало как заклинание. — И постарайся не сойти с ума от Флёр. Это подвиг почище битвы с Пожирателями. Гермиона слабо улыбнулась, уголки её губ дрогнули. — А ты постарайся найти в библиотеке Блэков то, что ищешь, — многозначительно ответила она. В её взгляде читалось понимание: она знала, что никакие Ж.А.Б.А. меня туда не гонят. Через час я уже стояла в огромном камине гостиной. В руке я сжимала горсть летучего пороха, ощущая его песчинки пальцами. Зелёное пламя готово было поглотить меня и выплюнуть за много миль отсюда. Впереди меня ждал мрачный, пропитанный тёмной магией особняк на площади Гриммо, 12. Там ждал обновленный, но всё ещё сломленный Азкабаном Сириус. И, самое главное, там ждали тысячи древних книг, хранящих пыльные, опасные секреты чистокровных родов. Секреты, которые мне так отчаянно, до дрожи в руках, нужно было разгадать, чтобы спасти своё собственное будущее. — Площадь Гриммо, 12! — четко произнесла я и бросила порох под ноги. Мир завертелся в зеленом вихре. Мир вокруг меня перестал вращаться в бешеном зеленом вихре, и реальность обрушилась с жесткостью старого паркета. Я вывалилась из камина, как мешок с картошкой, тщетно пытаясь сгруппироваться. Ноги запутались в штанинах брюк, и я полетела вперед, инстинктивно выставляя руки. Колено больно ударилось о что-то металлическое. Раздался громкий лязг, скрежет, и я едва не носом пропахала пыльный ковер, чудом не опрокинув на себя открытую банку с краской, стоящую прямо посреди комнаты. Запах гари и летучего пороха мгновенно смешался с едким химическим запахом растворителя. Не успела я даже охнуть или попытаться подняться, как сзади раздался характерный свист пламени, и в спину мне врезалось нечто тяжёлое и костлявое. — Чёрт! — выдохнула я, когда воздух выбило из лёгких. Мы с грохотом повалились на пол, образуя кучу-малу из конечностей, одежды и взлохмаченных волос. Очки Гарри, кажется, больно ткнулись мне куда-то в лопатку. — Поттер, ты сломал мне рёбра похуже Корвуса Нотта! — нервно, с присвистом рассмеялась я, пытаясь спихнуть с себя друга. В этом смехе было больше истерики, чем веселья: переход от уютной кухни Норы к мрачному величию Гриммо всегда давался нелегко, а уж когда тебя используют как посадочную подушку — тем более. — Я в праве могу пойти в аврорат и подать на тебя жалобу за причинение тяжкого физического вреда. Или хотя бы потребую компенсацию в виде сливочного пива! Гарри, кряхтя и бормоча извинения, завозился, пытаясь найти опору, чтобы встать, но только сильнее придавил меня к ковру. — Гарри, ты был прав, она мне понравится, — вдруг раздался в комнате женский голос. Я замерла. Кровь мгновенно отхлынула от лица, а холод, пронзительнее любого сквозняка, сковал позвоночник. Этот голос. Низкий, грудной, с теми вибрирующими, властными нотками, которые я нередко слышала в своих кошмарах. Этот голос звучал в Министерстве. Этот голос принадлежал безумию. Беллатриса?! Паника сработала быстрее разума. Адреналин ударил в голову, стирая боль в ушибленных рёбрах. Резко, с нечеловеческой скоростью подскочив и буквально отшвырнув от себя опешившего Гарри, я вскинула волшебную палочку. Моя рука не дрожала — она была жёсткой, как сталь, нацеленной прямо в грудь женщине, стоявшей у занавешенного окна. Время словно замедлилось, растягиваясь в густую патоку. Я смотрела на неё, и мой мозг отказывался верить в происходящее. Большие, тяжёлые веки, прикрывающие тёмные, почти чёрные карие глаза. Ярко очерченные, чувственные, чуть припухшие губы, словно созданные для надменных усмешек. Аристократическая, светлая кожа, на которой сейчас играл лёгкий, здоровый румянец, совершенно несвойственный узникам Азкабана. И эта пышная, густая копна вьющихся каштановых волос, рассыпавшаяся по плечам. Она была один в один Лестрейндж. Те же черты лица, та же порода Блэков, та же горделивая осанка. Но в то же время… она была другой. Менее безумной. Менее иссушенной тьмой. Её красота не была пугающей и хищной, она была скорее величественной и спокойной. Но сходство было настолько пугающим, что кончик моей палочки начал искриться от сдерживаемой магии. Я была готова выкрикнуть проклятие. В голове билась только одна мысль: «Как она здесь оказалась? Это ловушка. Орден предали». — Ракель, опусти палочку! — голос Гарри ворвался в моё сознание, разрушая пелену ужаса. Он стоял рядом, отряхивая брюки от сажи, и… смеялся. Парень смеялся, глядя на мою боевую стойку. — Это не Беллатриса. Слова доходили до меня с трудом, продираясь сквозь шум крови в ушах. Я моргнула, не опуская оружия. Женщина напротив не сделала ни одного враждебного движения. Она даже не потянулась за своей палочкой. Наоборот, она смотрела на меня с легким, добродушным интересом и тенью печали в глубине глаз. Видимо, она привыкла к такой реакции. — Меня зовут Андромеда Тонкс, — мягко произнесла женщина, и теперь, когда страх начал отступать, я услышала, что её голос хоть и похож тембром, но лишен того истеричного надрыва, присущего её сестре. Она улыбнулась, и эта улыбка удивительным образом преобразила её лицо, сделав его теплым и человечным. — И мне очень приятно познакомиться с девушкой Уизли, которая учится на Слизерине. Я медленно, очень медленно опустила палочку, чувствуя, как сердце, которое только что колотилось где-то в горле, падает обратно в грудь. Андромеда. Конечно. Мать Тонкс. Любимая кузина Сириуса, выжженная с семейного гобелена за брак с магглорожденным. Та, что была копией Беллы внешне, но полной противоположностью внутри. Мне стало неимоверно стыдно за свою реакцию, но Андромеда, казалось, ничуть не обиделась. Она сделала шаг вперед, переступая через банку с краской, которую я чуть не опрокинула, и протянула мне руку — изящную, с длинными пальцами, но крепкую. — Простите, — выдохнула я, чувствуя, как уши начинают гореть. — Я просто… Вы так похожи… — Я знаю, дорогая, — перебила она меня с понимающей, чуть горькой улыбкой. — Это крест, который мне приходится нести. Особенно в нынешние времена. Но, говорят, характер у меня всё-таки лучше. Она перевела взгляд с меня на Гарри, а затем снова на меня, и в её глазах заплясали веселые искорки. — Сириус много рассказывал о тебе. Рыжая Уизли на факультете змей. Это звучит как вызов обществу, — она подмигнула, и в этом жесте промелькнуло что-то неуловимо озорное, напоминающее о её дочери, Нимфадоре. — Как человек, который в свое время тоже пошел против течения семьи Блэк, я не могу не восхищаться такой иронией судьбы. Добро пожаловать в этот сумасшедший дом, Ракель. Надеюсь, ты здесь не сойдешь с ума, пока мы пытаемся сделать его пригодным для жизни. Воздух в комнате все еще был наэлектризован моей недавней вспышкой, но присутствие Андромеды действовало на нервы странным образом успокаивающе. Она была похожа на прохладный компресс на горячечный лоб: та же сталь во взгляде, что и у Беллы, но закаленная не безумием, а терпением и годами изгнания. Я все ещё неловко потирала ушибленный бок, а Гарри, наконец переставший хихикать, пытался пригладить свой вечный вороний хвост на затылке, когда дверь в коридор распахнулась с громким, почти театральным стуком. В проеме возник Сириус. На нем была простая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими татуировки, и — я поморгала, проверяя, не ударилась ли головой сильнее, чем думала — кухонный передник, заляпанный мукой. Он выглядел непривычно бодрым для человека, запертого в доме, который он ненавидел всей душой. Более того, он напевал. Что-то ритмичное, явно маггловское и роковое, что заставляло портреты в коридоре возмущенно шипеть, хотя звук их голосов был приглушен заклинаниями. — А вот и наши путешественники! — провозгласил он, игнорируя пыль, которую мы подняли своим падением. В руках он держал большой поднос, накрытый клетчатым полотенцем, из-под которого вырывался одурманивающий аромат выпечки. — Как раз вовремя. Обед подан, господа и дамы. Прошу к столу, пока горячее. Запах корицы, мускатного ореха и сладкой моркови поплыл по мрачной гостиной, вступая в сюрреалистичный конфликт с запахом плесени, старых портьер и растворителя. — Только не говори мне, что ты ограбил кондитерскую в маггловском Лондоне, — пробормотала я. Сириус хмыкнул, ставя поднос на расчищенный от хлама столик. Он сдернул полотенце с видом фокусника, демонстрируя дюжину идеально поднявшихся, золотисто-оранжевых кексов, украшенных шапочками из сливочного крема. — Обижаешь, Ракель. Ручная работа. Морковные кексы по рецепту, который я вычитал в одном из женских журналов, оставленных Тонкс. Молли бы удавилась от зависти, узнай она, что у меня получилось с первого раза. Я скептически приподняла бровь, подходя ближе. Кексы действительно выглядели аппетитно, что совершенно не вязалось с образом беглого каторжника и мрачного аристократа. — С каких это пор ты превратился в повара, Сириус? — язвительно поинтересовалась я, беря один кекс и подозрительно его нюхая. — Я думала, предел твоих кулинарных способностей — это открыть бутылку огневиски и, может быть, поджарить гренки, если Кричер не попытается их отравить. Ты же Блэк. Вашим рукам положено держать палочку или бокал вина, а не венчик для взбивания. Сириус рассмеялся — лающим, но тёплым смехом, который эхом отразился от высоких потолков. Он подмигнул Гарри, который уже запихивал в рот половину кекса с блаженным выражением лица. — Ну, скажем так, — протянул Сириус, опираясь бедром о стол и скрещивая руки на груди, — кулинарные таланты проснулись во мне с тех самых пор, как славное семейство Блэк решило вновь воссоединиться. Времена меняются, дорогая Ракель, и навыки выживания теперь включают в себя умение накормить семью, когда домовой эльф занят ворчанием на чердаке. Я замерла, не донеся кекс до рта. Фраза царапнула слух. — Воссоединилось? — переспросила я, переводя взгляд с Сириуса на Андромеду. — Что это значит? Я думала, ты выжжен с гобелена. И Андромеда тоже. Для этого дома вы — Предатели крови, отрезанные ломти. Разве магия рода не должна пытаться вышвырнуть вас отсюда, как только вы переступаете порог? Сириус перестал улыбаться, его лицо стало серьезнее, хотя искорки иронии в серых глазах не погасли. Он кивнул в сторону Андромеды, предоставляя ей право ответа. Миссис Тонкс вздохнула, проводя рукой по спинке старого пыльного кресла, словно успокаивая зверя. — Магия — странная вещь, Ракель, — мягко начала она, и её голос наполнился той особой, тягучей интонацией, свойственной чистокровным, когда они говорят о наследии. — Особенно магия такого древнего и тёмного рода, как наш. Да, нас изгоняли. Нас выжигали. Нас проклинали. Но есть кое-что, чего древние камни и духи предков боятся больше, чем Предателей крови или браков с магглорожденными. — И чего же? — тихо спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Забвения, — просто ответила Андромеда. Она подняла на меня свои тёмные, глубокие глаза. — Исчезновения. Род Блэк оказался на грани полного вымирания. Регулус мертв. Беллатриса… она безумна и бесплодна в своем служении Тёмному Лорду. Сириус не имеет наследников. Для дома, для самой сути магии Блэков, оказалось страшнее отправить род в небытие, позволить ему раствориться в истории, чем принять спустя столько лет мой «позорный» брак с Тедом и мою дочь-полукровку. Инстинкт самосохранения рода перевесил гордыню. Поэтому… Блэки снова в строю. Дом принял меня. И Нимфадору. Скрипя половицами и хлопая дверьми, но принял. В комнате повисла тишина. Было что-то жуткое и одновременно величественное в этой идее: магия, настолько древняя, что она обрела собственное сознание, переступая через вековые предрассудки ради выживания. Я нервно хохотнула, пытаясь разрядить обстановку, которая вдруг стала слишком тяжёлой для простого обеда с кексами. — Ну, раз уж у нас тут такой день открытых дверей и семейное примирение, — я откусила кусок кекса (он был божественным) и, прожевав, продолжила с ухмылкой, — нам осталось только Нарциссу с Драко забрать из Малфой-мэнора. А что? Люциус все равно загорает в Азкабане, поместье, наверное, пустует без твёрдой мужской руки. Соберем полный комплект сестер Блэк, устроим чаепитие, обсудим последние сплетни «Пророка». Представляете лицо Тёмного Лорда? Гарри поперхнулся крошками, а Сириус открыл рот, чтобы, вероятно, оценить шутку, но не успел издать ни звука. В этот самый момент дубовая дверь, ведущая в темные глубины дома — туда, где дремала библиотека и пустовали гостевые спальни, — бесшумно отворилась. Не было ни привычного скрипа петель, ни стона старого дерева. Дверь подалась с неестественной легкостью, и это движение сопровождалось лишь едва уловимым колебанием воздуха. В душную, пахнущую выпечкой и пылью атмосферу гостиной ворвался чужеродный аромат. Это был запах дорогих французских духов — сложный, холодный и цветочно-резкий. Он мгновенно перерезал теплый, домашний дух корицы и мускатного ореха, словно ледяной клинок, разрезавший плотную ткань. — Как мило, что ты вспомнила обо мне, Ракель, — раздался голос. Он был тихим, ровным и ледяным, но при этом безупречно вежливым, как и полагает светской даме. — Приятно наконец познакомиться лично с девушкой, без которой год назад мы бы не совершили тот маленький изящный переворот с Долорес Амбридж. Давно нужно было перевести нашу тайную переписку в нечто более живое, не находишь? Я замерла, словно на меня наложили парализующее заклятие. Кекс, который я держала, выскользнул из вмиг онемевших пальцев. Он ударился об пол с глухим, мягким звуком и покатился по потертому ковру, оставляя за собой нелепый след из оранжевых крошек, похожий на пунктирную линию. Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, словно во вязком сне, я повернула голову. В дверях, обрамленная мраком коридора, стояла Нарцисса Малфой. Она выглядела совсем не так, как я запомнила её по движущимся колдографиям в светской хронике «Пророка» или по тем мимолетным встречам в VIP-ложе на Чемпионате мира. Да, её платиновые волосы по-прежнему лежали в идеальной, сложной прическе, где ни один волосок не выбивался из общей гармонии. Её мантия, сшитая из лучшего шёлка, стоила целое состояние и сидела безукоризненно. Но лицо… Ее лицо казалось высеченным из холодного мрамора — прекрасным, совершенным, но пугающе мертвенно-бледным. В уголках голубых глаз залегли глубокие тени, говорившие о бессонных ночах. В её осанке больше не было того вальяжного высокомерия, к которому привык магический мир. Вместо надменности в ней сквозила стальная, вибрирующая решимость волчицы, которую загнали в угол, но которая готова перегрызть глотку любому ради своих детенышей. — Здравствуй, — мягко произнесла она, и её взгляд сфокусировался прямо на мне. Я ожидала увидеть в этих глазах презрение. Отвращение к «Предательнице крови», к подружке Поттера, к бедной Уизли. Но там не было ничего подобного. В глубине её льдистых глаз плескалась странная, пугающая своей искренностью благодарность. Я пошатнулась, инстинктивно делая шаг назад, и бедром болезненно ударилась об угол стола. В голове царил хаос. Мысли сталкивались друг с другом и рассыпались. Нарцисса? Здесь? В самом сердце штаб-квартиры Ордена Феникса? Это невозможно. Это какой-то сюрреалистичный бред. Если присутствие Сириуса и Андромеды ещё можно было объяснить кровными узами, то жена Люциуса Малфоя, верного Пожирателя Смерти… Это не укладывалось ни в какие рамки. — Цисси… — выдохнул Сириус. В его голосе не было ни капли злости или враждебности. Только безграничное, усталое удивление пополам с забытой братской нежностью. Но Нарцисса не ответила ему. Она лишь едва заметно кивнула и сделала шаг в сторону, освобождая проход. И тогда мир для меня окончательно сузился до одной-единственной точки. Следом за ней, словно тень, отделившаяся от самой густой тьмы коридора, в полосу пыльного света, прорезавшего гостиную, шагнул он. Драко. Он изменился. За те месяцы, что мы не виделись, время, казалось, прокрутилось для него в ускоренном темпе, стирая остатки юношеской мягкости. Он стал выше — или, быть может, дело было в том, как он держался: прямо, натянуто, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. На нём не было школьной мантии, лишь чёрная рубашка, застегнутая на все пуговицы, и строгие брюки. Этот траурный цвет делал его кожу почти прозрачной, фарфоровой. Его платиновые волосы отрасли, утратив прилизанный лоск, и теперь непослушными прядями падали на высокий лоб. Он даже не пытался их откинуть — жест, который раньше был его визитной карточкой, теперь казался забытым, ненужным. Лицо осунулось, черты заострились до болезненной резкости. Скулы выступали так явно, что о них, казалось, можно было порезаться. Он напоминал красивый, дорогой, но смертельно опасный и зазубренный в боях клинок. Моё сердце не просто пропустило удар. Оно споткнулось, рухнуло куда-то в желудок и, кажется, забыло, как биться дальше. Воздух застрял в легких, превратившись в густой цемент. Мир вокруг — старый дом, Сириус, Нарцисса, рассыпанные крошки кекса — всё это растворилось, смазалось в неважный фон. Остался только он. Парень медленно поднял голову, и наши взгляды встретились. Я приготовилась к удару холода. К той привычной броне из высокомерия и насмешки, которую он носил как вторую кожу. Но его серые глаза — обычно цвета зимнего неба или полированной стали — сейчас были тёмными, бездонными океанами усталости. И в этой глубине, на самом дне, плескалось то, от чего у меня подогнулись колени. Любовь. Невыразимая, отчаянная, болезненная любовь. Он смотрел на меня так, словно не верил своим глазам. Словно я была миражом, призраком из той счастливой, беззаботной жизни, которую он потерял, переступив порог этого мрачного дома на площадь Гриммо. В его взгляде читался немой вопрос: «Ты настоящая? Или я окончательно сошел с ума?» — Ракель… — Его губы едва шевельнулись. Голос был тихим, хрипловатым, лишенным привычных язвительных интонаций. Моё имя в его устах прозвучало не как обращение, а как молитва. Как единственный якорь, удерживающий его в реальности. Это прозвучало пугающе интимно. В одно мгновение этот звук сорвал плотину в моей голове. Перед глазами, перекрывая реальность, бешеным калейдоскопом пронеслись воспоминания. Жаркие, украденные поцелуи в тёмных нишах коридоров во время патрулирования, когда страх быть пойманными только разжигал кровь. Ночи в Выручай-комнате, пропитанные запахом огневиски, старых книг и мужского парфюма. Я видела нас троих — меня, Драко и Теодора. Вспоминала тяжесть их рук на моих плечах, их горячечный шепот, клятвы, данные в пьяном угаре надежды. «Мы справимся, Ракель. Вместе мы преодолеем всё». Они были уверены, что смогут перевернуть мир, ослепленные чувствами. Но мир перевернул нас. Воспоминания сменились вспышками боли: холодные камни Отдела тайн, проклятия, разрезающие воздух, бесконечная тьма комы, стерильная белизна палаты в Мунго… И то ледяное осознание, которое пришло ко мне во время выздоровления: я не могу любить их обоих. Я вообще не имею права любить их. Мои чувства — это мишень на их спинах. Это смертный приговор. Я думала, что похоронила это. Думала, что выжгла. Но сейчас, глядя в измученное лицо Драко, я поняла, что все мои ментальные щиты рассыпались в прах. Шутка про «полный комплект Блэков» перестала быть смешной. Она стала пугающей реальностью. Андромеда, Сириус, Нарцисса, Драко… Прошлое, настоящее и будущее древнего рода сошлись в одной точке, в этой пыльной гостиной. Усилием воли, которое стоило мне, наверное, года жизни, я заставила себя моргнуть. Разрывать зрительный контакт было больно — словно отдирать бинт от свежей раны, — но я понимала: если буду смотреть в эти серые омуты ещё хоть секунду, то просто сломаюсь. Рухну на колени и разрыдаюсь, или, что ещё хуже, брошусь к нему на шею. Я резко повернула голову к Блэку, чувствуя, как шейные позвонки хрустнули от напряжения. Сириус наблюдал за этой немой сценой с нечитаемым выражением лица, всё ещё удерживая в руках поднос. — Кексы… — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на писк. Я кашлянула, прочищая горло, и натянула на лицо маску вежливой, светской беседы, хотя внутри всё тряслось. — Кексы получились просто восхитительные, Сириус. Правда. Очень вкусные. Ложь во спасение. Я едва чувствовала их вкус, но мне нужно было сказать хоть что-то, чтобы заполнить эту звенящую, вакуумную тишину. — Рад слышать, — медленно произнес Блэк, его глаза скользнули с меня на застывшего Драко и обратно. — Но, если честно… — я нервно поправила лямку сумки на плече, стараясь смотреть только на Сириуса и игнорировать высокую фигуру в чёрном на периферии зрения. — Я бы не отказалась немного вздремнуть. Глаза слипаются. С тех пор как у нас дома появилась Флёр, атмосфера, скажем прямо, не благоволит спокойному, безмятежному сну. Я вымученно улыбнулась. — Она встает с рассветом, поёт, гремит посудой… В Норе стало слишком много… шарма. И слишком мало тишины. Это сработало. Напряжение, сгустившееся в комнате до состояния грозовой тучи, немного разрядилось. Сириус фыркнул, и этот звук быстро перерос в его характерный, лающий смех. Он явно представил себе эту картину. — О, могу себе вообразить, — усмехнулся он, наконец опуская поднос на низкий столик. Его лицо просветлело, возвращаясь к привычному выражению беспечного хулиганства. — Беги, отдыхай. Твоя прежняя каморка полностью в твоём распоряжении. Он сделал широкий жест рукой в сторону лестницы, но тут же лукаво подмигнул: — Правда, я там немного поколдовал. Когда увеличивал размер всего дома с помощью заклятия Незримого расширения, решил, что негоже тебе ютиться в шкафу. Я её немного расширил. Так что теперь там можно не только спать, но и дышать полной грудью. — Спасибо, Сириус, — выдохнула я, чувствуя колоссальное облегчение от того, что мне дали официальное разрешение на побег. — Это… это как раз то, что мне нужно. Не рискуя больше взглянуть ни на Нарциссу, которая хранила ледяное молчание, ни на Драко, чьё присутствие жгло мне спину, я развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из гостиной, мечтая только об одном: оказаться за закрытой дверью, где никто не увидит, как рухнет моя выдержка.