VI. Тайна старого дома

Тяжёлая, потемневшая от времени дубовая дверь проявилась в глухой каменной кладке седьмого этажа далеко не сразу. Сначала по шероховатой поверхности стены пробежала едва заметная рябь, словно камень стал жидким, затем тени сгустились, неохотно сплетаясь в плотную материю. Дверь буквально соткалась из полумрака, проступая сквозь холодный гранит с тягучей медлительностью, будто сама Выручай-комната колебалась, взвешивая на невидимых весах, достойна ли я её сокровенных даров сегодня. Я трижды прошла мимо гобелена с Варнавой Вздрюченным, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом коридоре. Я сосредоточенно, почти до головной боли, формулировала запрос: мне нужно безопасное место. Место, где стены не имеют ушей, где портреты слепы, а время течет иначе. Убежище, скрытое от посторонних глаз, где можно коснуться самых тёмных, грязных тайн, не боясь осуждения или предательства. Когда мои пальцы наконец сомкнулись на холодной бронзовой ручке, украшенной витиеватой гравировкой, я ожидала увидеть привычный хаос склада забытых вещей — горы сломанной мебели и пыльных книг — или, на худой конец, строгий, аскетичный кабинет с горящим камином и дубовым столом. Но реальность, открывшаяся за порогом, заставила меня замереть на месте, забыв, как дышать. Комната превзошла саму себя, насмехаясь над моими скромными ожиданиями. Это было не просто помещение, ограниченное замковой архитектурой, — это был целый мир, карманная вселенная, заключенная в четырех стенах, которые, казалось, растворились в бесконечности. Передо мной раскинулся вечерний сад, но совсем не тот, чопорный и геометрически выверенный, что окружал поместья чистокровных с их стрижеными кустами и мраморными статуями. Нет, это был дикий, колдовской лес, пропитанный древней магией сумерек, место, где реальность истончается. Каменный потолок исчез без следа, уступив место бескрайнему бархатному небу, густо усыпанному мириадами звезд. Они сияли с такой неестественной, пронзительной яркостью, что казалось, стоит лишь протянуть руку, и можно обжечь пальцы о холодный звездный свет. Воздух здесь был другим — густым, влажным и сладким, он опьянял. Он был напоен тяжёлым ароматом ночных фиалок, дурманящего жасмина и сырой, плодородной земли после грозового ливня. Трава под ногами поднималась высоко, доходя до щиколоток; она была мягкой, как пух, и имела странный, серебристо-зеленый оттенок, словно каждый стебелек был посеребрен призрачным лунным светом. Вокруг причудливо вились узкие тропинки, выложенные гладким, отполированным веками темным камнем. По бокам от них, в густой, чернильной тени раскидистых плакучих ив и могучих древних дубов, вспыхивали и гасли крошечные огоньки. Невозможно было понять, были ли это магические светлячки или же блуждающие болотные огни, заманивающие путников в чащу. Где-то в непроглядной глубине сада тихо, мелодично журчал невидимый фонтан. Звук падающей воды создавал умиротворяющий, гипнотический фон, который странным, почти болезненным образом контрастировал с той бурей тревоги и страха, что бушевала у меня внутри. С узловатых ветвей деревьев свисали длинные гирлянды плюща, листья которого слабо мерцали в полутьме, освещая пространство мягким, призрачным светом цвета индиго. Всё здесь кричало о романтике. Это было идеальное место для тайных свиданий, для горячего шёпота, украденных поцелуев и клятв в вечной любви, а вовсе не для планирования темных ритуалов, обсуждения крестражей и жестких допросов старых домовых эльфов. Преодолевая оцепенение, я прошла вглубь, раздвигая руками прохладные, влажные листья гигантских папоротников, которые касались кожи подобно живым существам. В самом центре этой импровизированной поляны, под сводом огромной плакучей ивы, чьи ветви спадали до самой земли, образуя естественный уединенный шатёр, был расстелен роскошный ковер с замысловатым восточным орнаментом. На нём, утопая в горе бархатных подушек глубокого изумрудного и темно-синего цвета, восседал Теодор. Он выглядел пугающе органично в этой декадентской, чувственной обстановке, словно был темным принцем этого волшебного королевства. Его школьная мантия была небрежно брошена рядом, превратившись в тёмное пятно на ковре. Галстук с цветами Слизерина был распущен и висел на шее лишь для вида, а верхняя пуговица белоснежной рубашки расстегнута, открывая ключицы. Парень сидел в расслабленной позе, откинувшись спиной на мягкие подушки и вытянув свои длинные ноги. Он не изменял себе даже здесь: тонкая струйка сизого дыма лениво поднималась вверх от сигареты, изящно зажатой между его длинными, аристократическими пальцами. Терпкий, горьковатый запах дорогого табака смешивался с приторным цветочным ароматом сада, создавая ту самую острую, дурманящую смесь — горько-сладкую, опасную и притягательную, — которая теперь навсегда, до конца моих дней, будет ассоциироваться у меня только с ним. Теодор лениво, с грацией сытого хищника, повернул голову на звук моих шагов, шуршащих по высокой траве. В зыбком полумраке, разбавленном лишь мерцанием фальшивых звезд и призрачным свечением плюща, его глаза казались бездонными провалами в ночь — почти чёрными, пугающими. Но стоило присмотреться, и я заметила в них пляшущие, опасные искры: смесь насмешки, вызова и чего-то ещё, от чего по позвоночнику пробежал горячий ток. — Как тебе, душа моя? — его губы растянулись в фирменной, слегка порочной ухмылке. Он медленно выпустил идеально ровное колечко дыма, которое растворилось в напоенном ароматом цветов воздухе, и с нескрываемым удовольствием наблюдал за моей реакцией. Я подходила ближе, всё ещё не в силах скрыть изумления от того, насколько точно комната считала его желания — или, возможно, наши общие подавленные мечты. Он небрежно похлопал ладонью по бархату подушки рядом с собой, приглашая в свое личное пространство. — Достаточно романтично для твоего взыскательного вкуса? Могу добавить вина — какого-нибудь выдержанного эльфийского, — и пару сотен свечей, если этот звёздный свет кажется тебе слишком холодным или тусклым. Комната сегодня на удивление сговорчива, словно сама хочет нам угодить. Я опустилась на предложенные подушки, и моё тело тут же отозвалось благодарностью на эту мягкость. Напряжение тяжёлого дня, бесконечных уроков и паранойи, преследующей меня в коридорах, начало медленно отступать, растворяясь в этой гипнотической атмосфере. Но я тут же одернула себя, заставляя собраться. Нельзя расслабляться. Не сейчас. — Тео, по-моему, ты немного неправильно понял тему нашего сегодняшнего собрания, — заметила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя уголки губ предательски дрогнули. Я потянулась к его руке, забирая дымящуюся сигарету из его длинных пальцев. Наши кожа на мгновение соприкоснулась, и это мимолетное касание было красноречивее любых слов. Я поднесла сигарету к губам и глубоко затянулась. Горький, терпкий дым обжег горло, наполняя лёгкие тяжестью, которая принесла странное, почти наркотическое успокоение. Выдохнув сизое облако в сторону зачарованного леса, я продолжила: — Мы собирались вызвать Кричера. Нам нужно вытянуть из него всё о медальоне Слизерина, а не устраивать пикники. Это военный совет, Нотт, планирование стратегии выживания, а не свидание под луной. И, кстати, где Драко? Он никогда не опаздывает. — Задерживается на тренировке по Квиддичу, — лениво отозвался Теодор. Он воспользовался моментом и подвинулся ближе, уничтожая дистанцию между нами. Его рука по-хозяйски, уверенно легла мне на талию, притягивая к своему тёплому боку, словно заявляя права. — Малфой теперь капитан, и власть ударила ему в голову. Он решил устроить команде адскую неделю перед матчем, гоняет их до седьмого пота под дождем. Так что… у нас есть время. Возможно, час или два. Только ты и я. Внезапно атмосфера изменилась. Игривость и лёгкая небрежность исчезли из его позы, уступив место чему-то гораздо более тяжелому, темному и серьезному. Улыбка сползла с его лица. Теперь он смотрел на меня в упор, не моргая, изучал каждую черточку моего лица, словно искал невидимые трещины на драгоценном фарфоре, который боялся разбить. — Я же знаю, что тебе необходимо узнать правду, — тихо, почти шёпотом произнес он, и от его тона у меня внутри все сжалось. — Ты ходишь вокруг да около всё это время, с тех самых пор, как очнулась от комы. Я вижу, как ты смотришь, как подбираешь слова, но боишься спросить прямо. Хотя, признаться честно… мне бы не хотелось раскрывать тебе подробности. Некоторые вещи лучше оставлять в темноте, там, где им и место. Я замерла. Время словно остановилось. Сигарета продолжала тлеть в моих онемевших пальцах, и длинный столбик серого пепла сорвался, упав на дорогой, затканый узорами ковер, но никто из нас даже не взглянул на это. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь далеким плеском воды в фонтане. — Ты про то, что убил своего отца из-за меня? — спросила я. Мой собственный голос показался мне чужим — неожиданно твёрдым, даже жёстким, лишенным той дрожи, которая била меня изнутри. Я медленно повернулась к нему всем корпусом. На моих губах появилась кривая, болезненная улыбка, полная самоиронии и горечи. — Когда Драко рассказал мне об этом, я… я испугалась, Тео. Но не самого факта убийства. Мерлин, как бы ужасно это ни звучало, я ужаснулась не от того, что ты совершил отцеубийство. — Я сделала паузу, сглатывая ком в горле, заставляя себя произнести самое страшное. — Я ужаснулась от своего внутреннего наслаждения. От той чёрной, липкой радости, которая разлилась в груди при мысли, что Корвус Нотт мучился перед смертью. Что он смотрел тебе в глаза и знал, за что умирает. Знал, что это расплата за меня. Это… это делает меня чудовищем, верно? Реакция Теодора была мгновенной. Он резко выпрямился, отбросив расслабленность, как ненужную маску. Его лицо ожесточилось, черты заострились, а тени под глазами стали резче, придавая ему вид мстительного духа. Он грубо выхватил окурок из моих пальцев, с силой затушил его о серебряное блюдце, материализовавшееся из воздуха по воле комнаты, и тут же схватил меня за плечи. Его хватка была крепкой, почти болезненной — он встряхнул меня, заставляя смотреть прямо в его потемневшие от ярости глаза. — Ракель, он это заслужил, — отрезал брюнет. В его голосе звенела холодная, беспощадная сталь, не допускающая возражений. — Выбрось эту сентиментальную чушь из головы. Немедленно. Ты не чудовище. Ты — справедливость. Возмездие. Ты даже представить себе не можешь, какую всепоглощающую ярость я испытывал, когда узнал, что именно он сделал с тобой в Министерстве. Его пальцы сжались на моих плечах ещё сильнее, до синяков, но я не отстранилась, принимая эту боль как необходимое подтверждение реальности. Его трясло от сдерживаемого гнева. — Я видел отчёты, Ракель, — прорычал он, наклоняясь к самому моему лицу. — Я переписывался с целителями, которых нам с Драко пришлось подкупить огромными суммами, чтобы они молчали. Я читал описание проклятий. Всё то, что он использовал против тебя… Чёрт возьми, Уизли, ты была мертва! Понимаешь ты это или нет?! Твоё сердце остановилось на целых три минуты! Если бы не гений Сметвик и кучка лучших целителей, которых Орден вытащил из постелей посреди ночи, ты была бы сейчас под толстым слоем сырой земли, а не сидела бы здесь со мной! — Тео… — попыталась вставить я, но мой голос прозвучал жалко, словно треск сухой ветки в бурю. Он не просто перебил — перекрыл меня, подавил своим напором. — Нет, послушай! — Он почти рычал, и этот звук вырывался из самой глубины его грудной клетки, вибрируя опасной, звериной частотой. В этом рыке слышался не столько гнев, сколько панический, первобытный ужас, который он, как истинный слизеринец, прятал глубоко под кожей все эти бесконечные месяцы. — Ты чертовски безрассудная, эгоистичная дура, Ракель! Уж извини за прямоту! Его глаза лихорадочно блестели. Он сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки, словно удерживая себя от того, чтобы не схватить меня и не встряхнуть по-настоящему. — Я искренне, до зубовного скрежета расстроен, что Слизерину не удалось вытравить из тебя эту проклятую, суицидальную семейную дурость всех Уизли! На кой чёрт ты поперлась со своими дружками в Отдел Тайн?! Зачем полезла под палочки Пожирателей Смерти — взрослых, тренированных убийц, садистов, не имея в арсенале ничего, кроме жалкой школьной программы и своей хваленой «отваги»?! Отвага не останавливает Круциатус, Ракель! Каждое его слово хлестало, как пощечина. Я почувствовала, как внутри меня, где-то в солнечном сплетении, тоже вскипает горячая, колючая злость. Как он смеет? Как он смеет стоять здесь, живой и здоровый, и отчитывать меня, словно нашкодившего ребёнка? Как он смеет судить мои поступки с высоты своего высокомерия, когда сам совершил нечто, от чего кровь стынет в жилах — убил собственного отца? Я резко, с силой стряхнула его руки со своих плеч, словно они жгли меня каленым железом, и вскочила на ноги. Мне нужно было возвыситься, нужно было разорвать этот зрительный контакт, который давил на меня тяжелой плитой. — А что я должна была сделать?! — закричала я, и мой голос сорвался на визг, эхом отразившись от невидимых стен сада, заставив дрогнуть фальшивую листву. — Отправить друзей и младшую сестру одних на бойню, а самой сидеть смирно в гостиной, попивая травяной чай и ожидая новостей?! Сидеть под вашим с Драко «заботливым» надзором?! Я задыхалась от возмущения, грудь ходила ходуном. — Гарри был уверен, что Сириуса пытают! Я видела его глаза! Я знаю, что поступила как последняя идиотка, знаю, что это была ловушка Волдеморта! Но в ту секунду, Тео, в ту проклятую секунду нужно было действовать, а не размышлять! Я пыталась их отговорить, ясно тебе?! Но они бы пошли и без меня! Я начала яростно мерить шагами пушистый ковер, пиная носками туфель разбросанные бархатные подушки, вымещая на них своё бессилие. — Уж извини, Теодор, что не захотела трусливо отсиживаться за спинами своих парней! — Я резко развернулась к нему, выбрасывая обвинение прямо ему в лицо. — Вы бы закрыли меня в комнате, забаррикадировали дверь и не выпускали никуда, я знаю вас! Вы оба помешаны на контроле! Вы бы заперли меня в золотой клетке, обложили бы подушками ради «моей же безопасности», пока мои друзья умирали бы там, в темноте, крича от боли! Я бы никогда себе этого не простила! — Мой отец убил тебя! Теодор тоже вскочил на ноги. Движение было резким, текучим, как у распрямляющейся пружины. Он был выше меня, шире в плечах, и сейчас, в этом полумраке, он казался огромным. Его тень накрыла меня, поглотила, но я не отступила ни на дюйм, вздернув подбородок. — И это чудо, просто сраное чудо, ничем иным это не назвать, что в Мунго тебя смогли откачать! — Он наступал на меня, загоняя в ловушку своих эмоций. — Ты понимаешь, что я чувствовал в тот момент, когда увидел твоё тело? Понимаешь, каково это — знать, что человек, чья кровь течёт в твоих венах, человек, давший тебе жизнь, отнял жизнь у той, ради кого ты вообще дышишь?! Его красивое, аристократичное лицо исказилось в гримасе боли и ненависть. Он шагнул ко мне вплотную, уничтожая личное пространство, сокращая дистанцию до минимума. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала запах дорогого табака и опасности. — Я убил его не просто из мести, Ракель, — прошипел он, глядя мне прямо в душу своими бездонными глазами. — Я убил его, чтобы обезопасить тебя. Это был холодный расчёт. Потому что пока он был жив, то не остановился бы. Корвус Нотт считал тебя грязным пятном на своей безупречной репутации. Осквернением древнего рода. Личной обидой. А ты… ты стоишь тут, смотришь мне в глаза и защищаешь своё право на самоубийство! — Я не защищаю право на смерть, я защищаю свое право на выбор! — выпалила я, чувствуя, как горло перехватывает спазм, а на глаза наворачиваются злые, горькие слёзы. — Я не фарфоровая кукла, Тео! Я не фамильная драгоценность, которую нужно хранить в самом глубоком сейфе Гринготтса под семью замками! Я живая! Я человек! И да, я совершаю ошибки, я падаю, я ломаюсь, но это мои ошибки! — Ошибки, которые стоят крови! — рявкнул он так громко, что у меня зазвенело в ушах. — Ты блять думаешь, это игра в героев? Думаешь, твоё благородство послужит щитом от Авады? Мой отец не знал жалости. И я тоже не знаю её, когда дело касается твоей жизни. К чёрту мораль! Он схватил меня за плечи, пальцы впились в кожу через ткань мантии. — Я вырежу весь Визенгамот, если понадобится. Я сожгу этот мир дотла, лишь бы ты дышала. И если ты снова решишь поиграть в героя… если ты снова заставишь меня пережить тот холод… Его голос внезапно сломался, перейдя с яростного крика на хриплый, отчаянный шепот, полный невыносимой муки: — Как бы я жил дальше без тебя, Уизли?! Он замолчал, тяжело, прерывисто дыша, словно только что пробежал марафон. Его грудь вздымалась, ударяясь о мою при каждом вдохе. Кулаки на моих плечах разжались, но рук он не убрал, словно боясь, что я исчезну, если он меня отпустит. Между нами искрило — почти буквально. Воздух в Комнате стал густым, тяжелым, насыщенным дикой, необузданной магией, которая мгновенно среагировала на наш эмоциональный взрыв. Мирные золотистые светлячки вдруг вспыхнули агрессивным багровым светом, превратившись в сотни маленьких злых глаз во тьме. Ветер в кронах наколдованных деревьев завыл, срывая листья и кружа их вокруг нас в безумном вихре, предвещая настоящую бурю, которая бушевала не снаружи, а внутри нас двоих. Я смотрела на него — взбешенного, тяжело дышащего, с расширенными зрачками, в которых плескалась тьма. Он был готов сжечь этот мир дотла, превратить всё сущее в пепел, лишь бы я осталась стоять на руинах. И в этот момент вся моя злость, только что кипевшая вулканической лавой, внезапно испарилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту и горькое понимание. А следом пришла любовь. Не розовая и нежная, а больная, неправильная, ломающая кости. Всепоглощающая. Он был прав. Каждое его жестокое слово было правдой. Но и я была права. Мы были двумя осколками одной гранаты, двумя сторонами одной стертой монеты, сломленными этой войной еще до того, как она по-настоящему началась. Мы были искалечены, и наши острые края идеально подходили только друг другу, даже если при этом мы резались до крови. Слова больше не имели смысла. Они стали пустым звуком, шелухой. Они только ранили, сдирали кожу, но не лечили. Я видела, как дернулся его кадык, как он набрал воздух в грудь, готовый продолжить свою тираду, готовый выплеснуть на меня ещё больше яда, лишь бы достучаться, лишь бы заставить меня бояться смерти так же панически, как боялся он — за меня. Я не дала ему этого шанса. Резко шагнув вперёд, я вцепилась в лацканы его рубашки, сжимая ткань в кулаках до побеления костяшек, и с силой, почти грубо дернула его на себя. Ткань затрещала. Я привстала на носки и заткнула его рот поцелуем. Это было столкновение двух галактик. Жёсткое, требовательное, на грани насилия. Наши губы встретились с такой силой, что я почувствовала металлический привкус крови, мгновенно смешавшийся с горечью дорогого табака и солью нашего общего отчаяния. Я целовала его зло, кусала, вымещая в этом действии всё: свой страх, свою вину, свою ярость на него и на весь этот проклятый мир. Теодор замер лишь на какую-то жалкую долю секунды — его тело напряглось, как камень. А затем плотину прорвало. Он ответил с такой же звериной, необузданной яростью. Его руки, только что сжимавшие воздух, обвились вокруг меня, словно стальные обручи, прижимая к себе так сильно, что моим рёбрам стало больно, а из лёгких выбило весь воздух. Одна его ладонь грубо зарылась в мои волосы на затылке, сжав пряди в кулак и заставляя меня запрокинуть голову, открываясь ему полностью, без остатка. Мы не просто целовались — мы пытались сожрать друг друга, вдохнуть друг друга, спрятаться друг в друге от того ужаса, что ждал нас за стенами этой комнаты. Зубы стучали о зубы, дыхание стало рваным, хриплым, единым на двоих. Это было похоже на борьбу за жизнь, на единственный способ дышать в вакууме. В этом грубом, исступленном поцелуе не было ни капли нежности, только дикий голод и немой крик. Я пыталась передать ему всё то, что невозможно облечь в слова: «Я слышу тебя. Я понимаю твою боль. Я здесь. Я живая». И в этом безумном слиянии я признавала его правоту — да, я была дурой, да, я рисковала. Но одновременно я заставляла его принять мою правоту — я не буду сидеть в клетке, даже если она сделана из его любви. Мы либо сгорим вместе, либо выживем вместе. Другого пути нет. Он не отстранился, чтобы сказать это. Нотт вообще не собирался меня отпускать. Слова рвались из него прямо в мои губы — глухие, яростные, перемешанные с горячим, сбивчивым дыханием. — Чёртова… идиотка… — выдохнул Теодор, и я почувствовала, как вибрирует его грудная клетка, прижатая к моей. Он прихватил зубами мою нижнюю губу, дёрнул, причиняя острую, отрезвляющую боль. — Какая же ты, блять, безмозглая… Его руки скользнули с моих волос на спину, а затем ниже, на талию, сжимая так сильно, что я знала: завтра там останутся синяки. Его личные метки. Знаки собственности, которые он ставил на мне с маниакальным упорством. — Думала, я позволю тебе умереть? — рычал он, на секунду отрываясь, чтобы тут же снова впиться в мой рот, заглушая мой стон. — Ты моя. Слышишь? Только моя. Я чувствовала вкус его бешенства. Он целовал меня так, словно хотел наказать за каждый мой безрассудный шаг, за каждую секунду страха, который я заставила его пережить. Но за этой грубостью скрывалась такая паническая нужда, что у меня подкашивались колени. — Никто не посмеет… — бормотал он, покрывая поцелуями мою челюсть, шею, спускаясь к ключице, и каждое слово впечатывалось в кожу, как клеймо. — Убью любого. Разорву голыми руками любую тварь, которая только посмотрит на тебя косо. Ты не сдохнешь, пока я жив. Не имеешь права. Он толкнул меня назад, пока моя спина не встретилась с холодной поверхностью стены. Удар выбил остатки воздуха, но Теодор не дал мне времени на вдох. Он навалился всем весом, вдавливая меня в твёрдую поверхность, создавая кокон из своего тела, жара и запаха. — Ненормальная… — его голос сорвался на хриплый шёпот, когда он снова нашел мои губы, на этот раз чуть мягче, но всё так же требовательно. — Я люблю тебя. Господи, как же я тебя люблю, дура ты набитая. Это признание прозвучало как проклятие, как приговор. В нём не было сладости, только тяжесть, способная пригвоздить к земле. Но именно это мне и было нужно. Не обещание счастья, а обещание того, что он пойдет за мной в самый ад. И, судя по тому, как его пальцы судорожно сжимали ткань моего платья, он уже был там вместе со мной. Отстраниться от него стоило мне колоссального, почти нечеловеческого усилия. Это напоминало борьбу с собственной гравитацией, словно каждая клеточка моего тела предательски тянулась обратно к нему, в эпицентр этого разрушительного притяжения. Я уперлась ладонями в его твёрдую, как камень, грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки гулкие, мощные удары его сердца, и с силой оттолкнулась, разрывая этот одурманивающий контакт. Я отшатнулась, судорожно, со всхлипом втягивая воздух, которого катастрофически не хватало. Лёгкие горели огнём, будто я только что вынырнула с огромной глубины, губы нещадно саднило от его яростного напора, а пульс грохотал где-то в самом горле, заглушая шум ветра. Весь мир сузился до размеров пространства между нами. Теодор не мешал мне отступить, но и не отпускал окончательно. Его ладони всё ещё лежали на моей талии — обжигающе горячие, словно раскаленные кандалы. Они держали меня крепко, по-хозяйски, служа теми самыми якорями, которые не давали мне окончательно потерять равновесие в этом водовороте чувств. Немного успокоив дыхание, я подняла глаза, позволяя взгляду медленно, сантиметр за сантиметром, скользнуть по его лицу. Оно изменилось. Боги, как же сильно оно изменилось. За эти несколько месяцев разлуки, пока мы не виделись, он повзрослел не на дни, а на целую жизнь. Тени под глазами залегли глубже, превратившись в темные провалы бессонницы и боли, черты лица заострились, став хищными, резкими, словно высеченными из мрамора скульптором, одержимым страданиями. Но страшнее всего были глаза. В привычной синеве радужки теперь плескалась тьма — густая, вязкая, древняя магия, которая вытеснила человеческое тепло и теперь текла в его венах вместо крови. Это был взгляд существа, заглянувшего за грань и вернувшегося оттуда другим. Мой взгляд в испуге опустился ниже, скользя по широкому развороту плеч, по напряженной шее, где под бледной кожей бешено билась жилка, и, наконец, замер на его левой руке. На безымянном пальце тускло, почти зловещей, поглощающей свет чернотой, мерцал массивный перстень. Родовой перстень Ноттов. Огромный, безупречно ограненный обсидиан в тяжелой серебряной оправе, выполненной в виде сложного сплетения терновых ветвей. Он выглядел на его руке чужеродно, слишком громоздко и варварски для его аристократичных длинных пальцев, но в то же время — до дрожи пугающе правильно. Словно перстень ждал именно этого часа, именно этой руки. — Значит, ты теперь Лорд Нотт? — хмыкнула я, отчаянно пытаясь скрыть за привычной маской иронии предательскую дрожь в голосе. Повинуясь странному импульсу, я протянула руку и провела кончиком пальца по холодному, гладкому камню перстня. Теодор дёрнулся всем телом, словно от болезненного разряда тока, его челюсти сжались, но руки он не отнял. Камень под моим пальцем будто завибрировал, отвечая тихой, угрожающей силой. — Драко сказал мне… — продолжила я тише, не отрывая взгляда от чёрного обсидиана. — Он сказал, что после убийства отца ты получил серьёзный магический откат. Но магия наследования приняла тебя. Род признал нового главу, несмотря на цареубийство. Мне теперь стоит обращаться к тебе на «вы» и делать глубокий реверанс при встрече, милорд? Теодор закатил глаза, и этот простой, такой знакомый человеческий жест на мгновение развеял ту мрачную, давящую ауру могущества и смерти, что висела вокруг него плотным коконом. — Прекрати язвить, душа моя, — цокнул он языком, и уголок его рта дёрнулся в кривой, бесконечно усталой, но искренней усмешке. Он перехватил мою ладонь — ту, что мгновение назад касалась проклятого кольца, — и поднес к своему лицу. Его губы коснулись костяшек моих пальцев — нежно, трепетно, но с каким-то отчаянным, почти религиозным благоговением, словно я была единственной святыней в его разрушенном храме. — Для тебя и Малфоя я останусь Тео. Всегда, — его голос звучал хрипло, низко. — Титулы — это броня. Они для тех, кого я планирую уничтожить, подчинить или использовать в своих целях. И да… теперь я единственный представитель рода Ноттов. Последний. Слово «единственный» повисло в воздухе, тяжелое и холодное, как могильная плита, упавшая между нами. Смысл сказанного ударил меня под дых. Он убил собственного отца. Не ради власти, не ради золота. А чтобы выжить. Чтобы защитить меня. Осознание этого факта накатило новой волной леденящего холода, смешанного с жгучим чувством вины. Он запятнал душу самым тяжким грехом, чтобы я могла стоять здесь и язвить ему. Но один вопрос, самый эгоистичный и мучительный, всё ещё не давал мне покоя, занозой сидя в воспаленном сознании. — А свадьба с Дафной? — тихо, почти беззвучно спросила я, заставляя себя заглянуть прямо в его бездонные глаза. — Если Корвус заключал помолвку, подписывал магический контракт… А сейчас он мёртв, то…? Что это значит для нас? Для тебя? Я всё ещё остаюсь грязным секретом Теодора Нотта? Брюнет медленно выдохнул через нос, и черты его лица мгновенно отвердели, став жесткими, непроницаемыми, как тот камень на его пальце. Он отпустил мою руку только для того, чтобы властно взять меня за подбородок, чуть приподнимая мое лицо и заставляя смотреть только на него, не отводя взгляда. Его большой палец грубовато, но чувственно очертил линию моей нижней губы, стирая остатки сомнений и страха. — Помолвка разорвана, Уизли, — произнес он твёрдо, с той звенящей стальной уверенностью в голосе, которая не допускает даже тени возражений. — Контракт был завязан на жизни отца и его волеизъявлении. Его смерть аннулировала все договоренности, скрепленные его магией. Гринграссы могут сколько угодно писать жалобы в Министерство, Визенгамот или мне лично — мне похер. Пусть хоть захлебнутся своим ядом. Он наклонился ближе, нависая надо мной, так близко, что его горячий лоб коснулся моего. Я снова почувствовала этот запах, который теперь, казалось, стал частью его сущности — горькая полынь, пыль старого дорогого пергамента и отчетливый, резкий металлический привкус крови, который не могла перебить никакая мята. — Теперь я только твой, — прошептал он мне прямо в губы, и в этом звуке было больше клятвы, чем в любых, самых священных свадебных обетах, произнесенных перед алтарем. Каждое слово вбивалось в меня, как гвоздь. — Хотя, если быть честным с самим собой… я всегда им и был. С самой первой встречи. С того момента, как впервые увидел тебя. Я принадлежал тебе ещё до того, как понял это сам. Хрупкое, натянутое как струна мгновение абсолютной, звенящей интимности лопнуло, разрушенное самым бесцеремонным образом. Протяжный, жалобный скрип тяжёлой дубовой двери разорвал тишину, прозвучав для наших оголенных нервов словно выстрел стартового пистолета. Мы оба вздрогнули, инстинктивно напрягаясь. Тёмная, густая магия, клубившаяся вокруг Теодора плотным защитным коконом, на долю секунды дрогнула, пошла рябью, как вода от брошенного камня, и неохотно рассеялась, втягиваясь обратно под его кожу, оставляя после себя лишь привкус озона и тревоги. На пороге стоял Драко. Он выглядел так, словно только что вышел из эпицентра шторма — или сам был этим штормом, утихшим лишь на секунду. Его всегда безупречные, сияющие платиной волосы сейчас потемнели от влаги, превратившись в тяжелые мокрые пряди, которые в хаотичном беспорядке липли к высокому лбу и бледной шее. С кончиков волос срывались редкие, крупные капли: они падали на воротник наспех, небрежно расстегнутой рубашки, мгновенно расползаясь тёмными пятнами по дорогой ткани. Ветер принес его запах, и он ударил в ноздри неожиданным контрастом. От него пахло не затхлой пылью старинных фолиантов и не металлическим привкусом чужой крови, как от Тео. От Малфоя исходил резкий, пронзительно-свежий аромат мятного мыла, холодной дождевой воды и тяжелой, застарелой усталости. Блондин лениво, словно кости у него стали жидкими, прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди в защитном жесте. На его лице — неестественно бледном, осунувшемся, с заострившимися скулами, делавшими его похожим на мраморное изваяние, — играла привычная ухмылка. Но сейчас она казалась какой-то треснутой, вымученной, приклеенной из последних сил. Он обвел нас взглядом серых глаз — долгим, сканирующим, оценивающим. В этом взгляде не было ни капли ревности, лишь тягучая, сонная ирония и глубоко запрятанное облегчение от того, что мы здесь. — Я, конечно, дико извиняюсь, что прерываю эту душещипательную сцену из дешёвого бульварного романа, — протянул он. Голос его звучал низко и хрипло, с царапающими нотками, будто он молчал несколько дней или сорвал связки криком. — Но мне, в моей наивности, казалось, что мы здесь собрались, чтобы обсуждать мрачные, покрытые плесенью тайны покойного Регулуса Блэка. А для этого, по всем канонам жанра, декорации должны быть соответствующие: какая-нибудь сырая темница, где капает вода, или пыльный фамильный склеп. Он демонстративно задрал голову, оглядывая чернильное ночное небо, раскинувшееся над нами, плакучие ивы, чьи ветви касались земли, и мягкую траву под ногами, подсвеченную теплым, золотистым светом магических фонарей. Фыркнув, он дернул головой, стряхивая холодные капли воды с отросшей челки прямо себе на лицо. — А не этот… чёртов ботанический сад с привкусом мелодрамы, — закончил он с ядом, хотя в голосе сквозила зависть к этому островку покоя посреди войны. Теодор за моей спиной глухо, утробно зарычал. Этот звук не был предназначен для ушей, он прошел вибрацией сквозь его грудную клетку и отдался дрожью в моем позвоночнике. Но рук он не разжал. Наоборот, его хватка стала стальной: он притянул меня ещё ближе, вжимая в себя так, что не оставалось и миллиметра пространства, и уткнулся носом мне в макушку, шумно вдыхая запах волос, словно звериным жестом демонстрируя свои права на территорию и на меня. Драко это ничуть не впечатлило. Даже бровь не дрогнула. Он с усилием оттолкнулся от косяка и медленно, шаркающей походкой смертельно уставшего человека, направился к нам через траву. Вблизи стало видно, насколько он на самом деле измотан: веки припухли, белки глаз покраснели от хронического недосыпа и горячей воды, а движения потеряли ту врожденную, кошачью аристократичную плавность, которой он так гордился, став тяжёлыми и неуклюжими. Подойдя вплотную, нарушая все границы личного пространства, он бесцеремонно ткнул Нотта длинным пальцем в плечо — туда, где тонкая ткань рубашки натянулась от напряжения каменных мышц. — Всё, Тео, хватит. Отвали от Ракель, — заявил Малфой безапелляционным, тягучим тоном. В нем сквозило капризное требование избалованного аристократического ребёнка, у которого злые дети отобрали любимую игрушку, и он намерен вернуть её немедленно. Он перевел на меня взгляд. Ледяная сталь в его радужках расплавилась, превратившись в мягкое, жидкое олово — теплое, обволакивающее, полное невысказанной нежности. — Моя очередь с ней обжиматься, — буркнул он. И, не дожидаясь разрешения ни от меня, ни от новоиспеченного, скалящегося Лорда Нотта, Драко просто рухнул на нас. Он буквально навалился на меня спереди, всем своим немалым весом. Его тяжёлая, мокрая голова упала мне на плечо, нос уткнулся в изгиб шеи. Руки обвились вокруг моей талии, поверх рук Тео, беспардонно вклиниваясь в наше пространство, размыкая наш замкнутый круг и превращая его в треугольник. Я оказалась зажата в плотный, удушающий и одновременно невероятно надежный «сэндвич». Сзади — горячий, сухой, напряженный как сжатая пружина Тео, от которого исходил жар печи. Спереди — влажный, прохладный, пахнущий свежестью и дождем Драко, чьё тело было расслаблено до состояния тряпичной куклы. — Вы оба — идиоты, — пробормотал Малфой мне прямо в кожу, и я почувствовала, как мокрые, ледяные пряди его волос холодят шею, вызывая мурашки, а горячее дыхание обжигает ключицу. — Живые, целые, невыносимые идиоты… Просто постойте так минуту… Я сейчас упаду, если вы меня не подержите. Ноги не держат, честное слово. Я возмущенно засопела, чувствуя, как воздух в лёгких заканчивается под давлением двух тел. Я попыталась дернуться, выбраться из этого абсурдного, тактильного плена, но эффект был обратным: руки парней лишь крепче сцепились, обхватывая меня с двух сторон, превращаясь в единый капкан. — Я накладываю официальные санкции на вашу тактильность! — процедила я, пытаясь повернуть голову, но утыкаясь носом в мокрое плечо Малфоя. — Меня одной на вас двоих катастрофически не хватает! Обнимайте друг друга, Мерлин вас всех раздери, а мне дайте дышать! Мои слова, вместо того чтобы пристыдить их, вызвали обратную реакцию. Я почувствовала, как грудь Драко, прижатая к моей, завибрировала от сдавленного, беззвучного смеха. Эта вибрация передалась мне, а затем, словно цепная реакция, отозвалась в теле Теодора за моей спиной. — Обнимать Нотта? — фыркнул Драко мне в шею, щекоча кожу холодным носом. — Увольте, принцесса. Он сейчас такой колючий, что я рискую порезаться об его ауру. К тому же, от него несет жаждой убийства, а это не мой любимый одеколон. — А ты мокрый, как утопленная крыса, Малфой, — парировал Теодор. Его голос прозвучал прямо над моим ухом — низкий, бархатистый, с отчетливыми нотками насмешки, но, к моему удивлению, без прежней агрессии. — Если я прижму тебя к себе, ты испортишь мне жилет. А он из флорентийского шелка. — Сноб, — лениво выдохнул Драко, но хватку на моей талии чуть ослабил, позволяя мне сделать, наконец, полноценный вдох. — Идиот, — беззлобно отозвался Тео, убирая подбородок с моей макушки. Они обменялись этими любезностями через мою голову, словно перебрасываясь мячиком, и в этом коротком диалоге сквозило то странное, чисто мужское взаимопонимание, которое возникает только у тех, кто вместе прошел через ад, даже если они стояли по разные стороны баррикад. Воспользовавшись моментом, когда их «тиски» ослабли, я резко дернулась, выскальзывая из живого капкана. Шагнув в сторону, я поежилась: ночной воздух после жара двух тел показался ледяным и колючим. Моя блузка на груди промокла от мокрых волос Драко, а спина горела там, где её касались руки Тео. Я развернулась к ним, скрестив руки на груди и стараясь придать себе максимально строгий вид, хотя сердце все еще колотилось где-то в горле от этой странной, неправильной близости. Парни стояли рядом — мокрый, помятый, но все еще элегантный Малфой и мрачный, похожий на темного рыцаря Нотт. Они смотрели на меня с одинаковым выражением: смесью вины, обожания и ожидания. — Закончили сеанс групповой терапии? — жёстко спросила я, буравя их взглядом. — Отлично. Потому что у нас нет времени на нежности. И на ваши разборки — тоже. Я шагнула ближе, понизив голос, хотя в этом зачарованном саду, созданном Выручай-комнатой, нас никто не мог услышать. Искусственная луна освещала только нас троих, а высокие живые изгороди надежно глушили любые звуки. Но инстинкт требовал тишины. Мой тон стал требовательным, отсекающим всё лишнее — и флирт, и прошлые обиды. — Где сейчас Кричер? — отчеканила я, глядя прямо в серые, всё ещё влажные от воды глаза Драко. — Если Регулус действительно подменил медальон Слизерина, настоящий крестраж был у него. А значит, старый домовик — единственный свидетель. Единственная ниточка, которая ведет к частице души Волдеморта. Теодор замер. Его расслабленная, почти небрежная поза мгновенно исчезла, сменившись хищной сосредоточенностью. Он больше не смотрел на меня как на девушку, которую хотел присвоить; теперь он видел во мне союзника в смертельной игре. — Медальон, — повторила я с нажимом, не давая им возможности увести тему в сторону или отшутиться. — Мы не уйдем отсюда, пока вы не скажете мне, где искать этот чёртов оригинал. Кричер знает? Он у него? Или Блэк спрятал его где-то, куда даже домовику нет хода? Малфой тяжело вздохнул, проводя рукой по мокрому лицу и откидывая назад тяжелые платиновые пряди. Вся игривость испарилась, оставив место холодной, жесткой решимости, свойственной его роду. Он коротко кивнул, принимая решение. — Кричер! — требовательно произнес он в пустоту сада. Раздался громкий хлопок, похожий на удар хлыста. Из воздуха материализовалось маленькое сморщенное существо с ушами, напоминающими крылья летучей мыши, и огромным мясистым носом. Эльф был одет в грязную наволочку, которая висела на нём, как тога. Он тут же склонился в низком поклоне, едва не касаясь носом травы. — Кричер явился, как приказано, — проскрипел он голосом, похожим на скрежет камней. — Чего желает сын хозяюшки Нарциссы? Кричер живет, чтобы служить благородному дому Блэков и их крови. Драко выпрямился, глядя на домовика сверху вниз. В его взгляде не было презрения, только мрачная серьёзность. — Мне нужна правда, Кричер, — твердо сказал Драко. — О Регулусе. О том дне, когда он умер. При упоминании имени Блэка эльф вздрогнул, и его большие водянистые глаза наполнились слезами. Он начал раскачиваться из стороны в сторону, обхватив себя тонкими ручками. — Хозяин Регулус… бедный хозяин Регулус… — забормотал он. — Ему удалось подменить медальон? — жёстко спросил Драко, перекрывая причитания эльфа. — Да или нет? Кричер замер, шмыгнул носом и поднял на Драко влажный взгляд. — Да… да, хозяин Драко. Хозяин Регулус выпил зелье… он велел Кричеру забрать настоящий медальон и уходить. Оставить его там… одного… — Эльф всхлипнул, ударив себя кулаком по ноге. — Кричер плохой! Кричер не смог уничтожить его, как приказывал хозяин Регулус! Кричер пытался, он использовал всё, что знал, но медальон не открывается! Никакой магии, никакой силы не хватило! — Где он сейчас? — вмешался Теодор. Его голос прозвучал резко, заставив эльфа испуганно сжаться. — Где медальон, Кричер? — повторил Драко, шагнув к домовику. — Это приказ. Эльф дрожал, перебирая пальцами край своей наволочки. — В доме на площади Гриммо, — наконец выдавил он, словно признавался в преступлении. — Кричер хранил его… Кричер поместил его в стеклянную витрину в гостиной, среди гордости рода Блэков. Он лежал там много лет, нетронутый. Лицо эльфа исказилось гримасой отвращения и ненависти. — Но потом пришли они, — прошипел он, брызгая слюной. — Орден… предатели крови, грязнокровки! Они заняли дом моей хозяйки! Летом, год назад, они начали уборку. Они выбрасывали всё! Сокровища Блэков, реликвии… они швыряли их в мешки для мусора, как отбросы! Кричер вцепился в свои уши, его глаза безумно вращались. — Они хотели выбросить и медальон! Кричер видел! Кричер не позволил! — взвизгнул он. — Кричер вытащил его из мусорного ведра, когда никто не видел. Кричер спас его и другие реликвии. — И где он теперь? — я подалась вперед, чувствуя, как сердце пропускает удар. — В моём шкафу, — прошептал эльф, уставившись в землю. — Там, где спит Кричер. Под старыми тряпками. Он надежно спрятан. Никто из Предателей крови не знает. Повисла тяжёлая тишина. Мы переглянулись. Крестраж всё это время был под носом у Ордена Феникса, в доме Сириуса, спасенный полубезумным домовиком. Я медленно опустилась на корточки перед эльфом, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Кричер испуганно отпрянул, но я не отвела взгляда. — Послушай меня, Кричер, — произнесла я тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Мы не хотим выбрасывать его. Ты можешь нам верить. Мы хотим исполнить последнюю волю твоего хозяина. Глаза эльфа расширились. Он перестал дрожать, глядя на меня с недоверием и робкой надеждой. — Мы завершим дело Регулуса Блэка, — пообещала я. — Мы уничтожим его. Я кивнула, давая безмолвное разрешение. — Принеси его, Кричер, — твёрдо скомандовал Драко. — Сейчас же. Раздался ещё один хлесткий хлопок, и эльф исчез. В саду повисла звенящая тишина. Мы не двигались, словно боялись спугнуть момент. Теодор стоял, не опуская палочки, его взгляд метался по периметру, словно он ожидал нападения. Драко нервно крутил кольцо на пальце. Прошла минута. Другая. Казалось, воздух становился гуще с каждой секундой ожидания. Кричер появился на том же месте. В его узловатых пальцах была зажата небольшая, пыльная стеклянная коробка — явно выставочный футляр, украденный с витрины. Как только он возник, температура в саду рухнула на десяток градусов. Это было физическое ощущение. От стеклянного куба исходила волна такой плотной, вязкой злобы, что у меня перехватило дыхание. Внутри, на бархатной подушечке, лежал тяжелый золотой медальон с изумрудной инкрустацией в виде буквы «S». Он выглядел безобидно, но моя кожа покрылась мурашками, а в ушах зазвенел тонкий, едва слышный шепот, от которого хотелось кричать. Это была не просто магия — это была концентрированная скверна. Теодор среагировал мгновенно. — Назад! — рявкнул он, дернувшись вперед и загораживая меня собой. Он резко взмахнул палочкой, вычерчивая в воздухе сложные, угловатые фигуры. — Обсидиум Клауструм! — проревел Нотт. — Эфирис Валло! Вокруг стеклянной коробки в руках трясущегося эльфа возникла полупрозрачная фиолетовая сфера, похожая на масляную пленку. Она зашипела, сталкиваясь с тёмной аурой медальона, сдерживая её, но я видела, как барьер вибрирует от напряжения. Давящее чувство немного ослабло, но вкус металла во рту остался. Нотт не опускал палочку, его лицо было бледным, но сосредоточенным. Он обернулся ко мне, и в его глазах плескался неподдельный страх — не за себя, а за меня. — Ракель, не подходи к этой дряни! — его голос сорвался на рык. — Ты чувствуешь? Оно живое. Оно ищет лазейку. Даже через стекло и барьер оно пытается зацепиться за сознание. — Это он… — прошептал Драко, не сводя завороженного и испуганного взгляда с золотой змеи на крышке. — Часть его души. Мерлин, как Регулус вообще мог держать это в руках? Я сделала шаг вперёд, но Теодор выставил руку, останавливая меня. Я смотрела на золотой диск внутри стеклянного куба, и с каждой секундой ледяной холод, исходящий от него, сменялся во мне обжигающей яростью. Это была не просто вещь. Это была мерзость, насмешка над жизнью, кусок чудовища, разрушившего столько судеб. Мои пальцы сами собой сжались на древке палочки до побелеления костяшек. — Давай покончим с этим, — глухо сказала я, чувствуя, как ненависть к этому предмету вытесняет первобытный страх. В голове проносились варианты, один разрушительнее другого. — Адское пламя. Клык василиска. В Выручай-комнате должно быть что-то, что может его уничтожить. Прямо сейчас. Зачем таскать с собой эту гадость? Я уже набрала воздух в грудь, чтобы предложить конкретный план, как вдруг Драко дернулся, словно от удара. — Нет! — резко выкрикнул он, поворачиваясь к нам. Его лицо исказилось в гримасе, похожей на панику. — Нельзя. — О чём ты? — я нахмурилась, не понимая его колебаний. Зло было перед нами, беззащитное, запертое в стекле. — Он у нас. Зачем ждать? Каждый миг существования этой дряни оскверняет воздух, которым мы дышим. — Подумай, Ракель! Включи голову! — Малфой указал дрожащей рукой на пульсирующий темной энергией медальон. Тот словно чувствовал наше внимание, и тени внутри изумрудов закручивались быстрее. — Это кусок его души. Самой сути. Если мы уничтожим его сейчас… он почувствует. — Откуда ты знаешь? — спросил Теодор. Нотт стоял неподвижно, как статуя, удерживая защитные чары. Пот выступил у него на виске — сдерживать фонящую от крестража тьму было физически тяжело, но его голос оставался ровным и скептическим. — Я не знаю наверняка, но мы не можем так рисковать! — быстро, захлебываясь словами, заговорил Драко. Его серые глаза лихорадочно бегали, просчитывая варианты. — Лорд сейчас на пике могущества. Его связь с этими предметами может быть куда сильнее, чем мы думаем. Если он почувствует боль, резкий разрыв… если он поймет, что один из его якорей уничтожен, то тут же проверит остальные. Драко сделал шаг ко мне, заглядывая в глаза, умоляя понять. — Он перепрячет их, Ракель. Окружит такой защитой, что мы никогда к ним не подберемся. Запрет в сердце вулкана, бросит на дно океана под охраной легиона инферналов. Или, что хуже, — голос Драко упал до шепота, — начнет создавать новые, убивая всех подряд, чтобы восстановить свою «коллекцию». Мы не можем спровоцировать его паранойю. Он подошел ближе к эльфу, но старался держаться вне зоны действия тошнотворной ауры, исходящей от коробки. — Мы не можем бить по одному, — продолжил он тверже, обретая уверенность в своей стратегии. — Это должна быть казнь, а не укол иголкой. Мы должны сначала узнать, сколько их всего. Найти каждый. Собрать их или знать точное местоположение до дюйма. И только потом уничтожать — один за другим, быстро, в течение одного часа, пока он не успел понять, что происходит, и не успел среагировать. Логика в его словах была железной. Жестокой, но неоспоримой. Я медленно выдохнула, заставляя себя опустить палочку. Ярость уступила место холодному расчету. Драко перевел взгляд на коробку, затем на трясущегося эльфа. — Кричер, — голос Драко стал тихим и властным. — Ты должен вернуть его в тайник. Прямо сейчас. Закопай его под грудой мусора, замотай в самые грязные тряпки, наложи сверху все скрывающие чары, какие знает магия эльфов. Сделай так, чтобы он выглядел как хлам. — Но, хозяин Драко… — всхлипнул эльф, прижимая уши. Его огромные глаза были полны слез. — Уничтожить… Регулус приказал… — Мы уничтожим, — пообещал Малфой, и в его голосе прозвучала клятва. — Но не сегодня. Сначала нам нужно найти остальные части головоломки. Спрячь его так, чтобы даже сам Волдеморт не смог его найти, если войдет в дом. И молчи. Молчи, как могила. — Нельзя, — внезапно качнула головой я, делая шаг вперед и перекрывая эльфу путь к выходу. Голос прозвучал резче, чем я планировала, но мысль о том, чтобы вернуть эту проклятую вещь обратно в дом на площади Гриммо, показалась мне чудовищной стратегической ошибкой. Это было равносильно тому, чтобы спрятать бомбу в горящем камине. Драко недоуменно моргнул, его брови поползли вверх. Он привык, что его планы обычно принимаются, особенно когда они продиктованы логикой выживания. — Нужно более надёжное место, — быстро пояснила я, чувствуя на себе вопросительные взгляды парней. — Ты не был там в последнее время, Драко, ты не видел, что там творится. Сириус сейчас делает ремонт на Гриммо. Он буквально сходит с ума от безделья, от невозможность выйти из дома, и сублимирует энергию в разрушение старого интерьера. Я нервно взмахнула рукой, обрисовывая масштаб катастрофы: — Он полностью переделывает дом под наблюдением твоей тетки, Андромеды. Они выкидывают вещи мешками! Драпировки, старинные сервизы, подозрительные артефакты — всё летит в мусор или на чердак без разбора. Там хаос. А ещё там постоянно толчется кто-то из Ордена. И самое страшное — там бывает Наземникус Флетчер. При упоминании этого имени Драко брезгливо сморщился, а Теодор чуть сузил глаза. — Этот проныра тащит всё, что плохо лежит, — с жаром продолжила я. — У него нюх на ценности, но абсолютная слепота к темной магии. Ему лишь бы нажиться на ворованном. Если он найдет медальон, то не почувствует ауру зла, от которой нас тут тошнит. Он увидит только тяжёлое золото и крупные изумруды. И продаст его в Лютном переулке первому встречному барыге за горсть галлеонов. И тогда… — я понизила голос, — тогда мы потеряем крестраж навсегда. Он растворится в мире, и мы никогда не сможем убить Волдеморта. Повисла тяжелая, звенящая пауза. Было слышно лишь тяжелое дыхание Кричера; старый эльф испуганно переводил огромные влажные глаза с меня на Драко, судорожно прижимая коробку к впалой груди, словно боялся, что мы сейчас начнем драку за неё. — Ты права, — наконец задумчиво произнес Нотт. Он медленно опустил палочку. Фиолетовый купол защитных чар, отделявший нас от зловещего фона медальона, мигнул и развеялся, впуская в пространство холодный воздух подземелий. Теодор не сводил тяжелого взгляда с артефакта, словно оценивая противника. — В доме Блэков сейчас слишком проходной двор, слишком много лишних глаз и рук. У меня есть идея, куда его деть. Нотт перевел взгляд на нас. В его голубых глазах застыла ледяная решимость хозяина положения. — В поместье Ноттов есть старые катакомбы, — начал он низким, ровным голосом. — Они построены ещё в те времена, когда мой род не был так помешан на чистоте крови и внешней респектабельности, как сейчас. Отец туда никогда не ходил — брезговал. Считал это место «грязным» пережитком варварского прошлого. Но теперь отец в могиле, а поместье полностью моё. Теодор чуть выпрямился, и в этом жесте сквозила новообретенная власть. — Там, в глубине, есть свинцовые лари. Их использовали столетия назад для хранения… особо опасных или проклятых артефактов, которые нельзя уничтожить, но и нельзя держать в доме. Экранирующие чары наложены на стены веками, слой за слоем. Я разберусь с этим. Запру его в свинец и наложу печати крови. Никто не найдет его там. Даже Лорд, если решит навестить мой дом, не почувствует его сквозь такую защиту. — Хорошо, — я судорожно сглотнула, чувствуя огромное облегчение. Медальон не будет лежать под носом у Сириуса, не попадет в липкие руки Наземникуса. Он исчезнет в подвалах Ноттов. Но как только одна проблема решилась, в голове тут же всплыла следующая, не менее пугающая. — Но когда придет время… — тихо сказала я, глядя на Драко. — Нам нужно чем-то его бить. Обычная магия его не берет. Нам нужно что-то, что уничтожает безвозвратно. Яд василиска. Я закусила губу, обдумывая план, который казался единственно возможным, но морально неприятным. — Надо будет попросить Гарри сходить в Тайную комнату. Тушка василиска всё ещё там, она не гниет веками. Нужно набрать клыков на будущее. Я поморщилась, представив этот разговор. Лицо Гарри, полное доверия и готовности помочь… — Правда, придется ему врать — зачем они нам, — с горечью признала я. — Нельзя же сказать: «Гарри, дай клык, нам нужно расколоть кусок души Волдеморта». Придется сочинять бред про эксперименты на Зельях или про сувениры… А я так это не люблю. Гарри не заслуживает лжи. Он и так окружен тайнами. — Мы найдем способ без привлечения посторонних, — резко оборвал меня Драко. Его лицо мгновенно окаменело, черты заострились. Вся расслабленность исчезла, сменившись жесткой настороженностью. — Тем более у Поттера какая-то связь с Лордом, — процедил Малфой, и в его голосе смешались презрение и страх. — Ты забыла прошлый год? Раз Лорд смог посылать ему поддельные ведения о пытках Сириуса через половину страны, значит, канал открыт. Его разум — открытая книга для Тёмного Лорда. Драко нервно дернул плечом и презрительно фыркнул, пытаясь скрыть за высокомерием реальную угрозу. — Если Поттер узнает, что мы собираем яд василиска, и Лорд случайно заглянет в его пустую голову во время очередного видения или сна — нам конец. Он увидит нас. Увидит наши планы. Мы не можем так рисковать. Обойдёмся без Героя. Драко посмотрел на Теодора, и между ними прошел молчаливый обмен пониманием. — Теодор достанет яд через свои каналы или найдет другой способ разрушения. Адское пламя, в конце концов, нам тоже подвластно, если будем осторожны. Но Поттера в это впутывать нельзя. Мы справимся сами.