VI. Ветер с востока

Библиотечная тишина Хогвартса всегда казалась мне чем-то священным, почти храмовым — местом, где само время замедляет свой бег, запутываясь в высоких стеллажах Запретной секции. Но сегодня этот величественный покой был безжалостно нарушен. Воздух вокруг нашего стола был буквально наэлектризован, пропитан густым, искрящимся раздражением. Оно волнами исходило от соседнего стула, где, сгорбившись над стопкой фолиантов, сидела лучшая ученица гриффиндорского факультета. Казалось, даже пылинки, танцующие в лучах заходящего солнца, старались держаться подальше от её ауры. Вокруг пахло сухим, сладковатым запахом старого пергамента, вековой пылью и — к глубочайшему моему сожалению — невыносимо уязвленным самолюбием Гермионы Грейнджер. Пока Гарри неожиданно для всех (и для себя в первую очередь) блистал на уроках Зельеварения, выдавая идеальные составы один за другим — что само по себе звучало как нонсенс, учитывая его катастрофические «успехи» в прошлые годы под ядовитым надзором Снейпа, — Гермиона медленно, но верно сходила с ума. Причиной этого внезапного триумфа Избранного был истрепанный, видавший виды учебник, подписанный неким таинственным «Принцем-полукровкой». Для Грейнджер это стало личным оскорблением. Она пыталась разгадать тайну этого неизвестного гения с таким маниакальным усердием, словно от идентификации владельца книги зависел исход грядущей войны с Волдемортом, а не просто оценка за семестр. Она буквально проела мне мозги за последние полчаса, пока мы пытались делать домашнюю работу. Вместо того чтобы писать своё эссе, она анализировала каждое исправление, каждую закорючку, сделанную загадочным бисерным почерком на полях книги Гарри, которую она, кажется, выучила наизусть. — Это просто нечестно, Ракель! — в очередной раз прошипела она, и в тишине библиотеки её шепот прозвучал как удар хлыста. Она агрессивно, почти яростно макнула перо в чернильницу, едва не опрокинув её. — Он использует знания, которых нет в официальной программе! Кто вообще придумывает такое? А эти пометки о безоарах вместо стандартных противоядий? Гарри не учится, не прилагает усилий, а просто копирует чужой талант, выдавая его за свой! Я глубоко вздохнула, чувствуя, как пульсирует висок. Я отложила в сторону своё наполовину дописанное эссе по Трансфигурации, понимая, что сосредоточиться мне уже не дадут. Моё терпение, в отличие от бесконечных запасов тишины у мадам Пинс, было ресурсом исчерпаемым, и сейчас дно было уже видно. — Чёрт, Грейнджер, если ты сейчас же не перестанешь дефилировать своим задетым эго отличницы, то я покажу тебе, почему именно Распределяющая Шляпа без колебаний определила меня на Слизерин шесть лет назад, — буркнула я. Мой голос упал на несколько октав, и в нём прозвучали ледяные, металлические нотки, которые так безотказно пугали первокурсников в подземельях гостиной моего факультета. Это была не пустая угроза, а констатация факта: моя вежливость закончилась. — Ракель! — возмутилась подруга, округлив глаза в искреннем шоке. От неожиданности её рука дрогнула, и перо замерло над пергаментом, позволив жирной черной кляксе сорваться с кончика и расплыться безобразным пятном по её идеальной работе. — Что «Ракель»? — я резко подалась вперед через стол, вторгаясь в её личное пространство, и понизила голос до вкрадчивого, заговорщического шепота, отсекая возможность нас подслушать. — Перестань смотреть в книгу и взгляни на картину шире. Включи свою логику. Гарри необходимо завоевать доверие профессора Слизнорта. Это критически важно, это часть игры. Я уверена, Дамблдор не просто так сместил декана с должности преподавателя Зельеварения и вытащил с пенсии этого любителя кристаллизованных ананасов и влиятельных связей. Старик что-то задумал. Иначе зачем Гарри эти странные индивидуальные занятия с Директором? Ты действительно думаешь, что они там просто чай пьют, вяжут носки и обсуждают вкусовые качества лимонных долек? Гермиона нахмурилась, и я увидела, как в её глазах происходит борьба. Её безупречный логический ум вступил в жесткую схватку с её же непоколебимыми моральными принципами и верой в правила. — Мне кажется, он учит его всему, чему знает сам, — неуверенно начала она, нервным движением поправляя и без того идеально ровную стопку книг. Голос её звучал уже не так категорично. — По типу высшей магии, которую не проходят в школе. Защитные чары уровня мракоборцев, сложнейшие контрзаклятия или что-то из древней истории магии, что поможет в бою. — О, Мерлин, какая же ты иногда бываешь наивная для самой умной ведьмы столетия, — я закатила глаза так сильно, что стало больно, и устало потерла переносицу, чувствуя подступающую мигрень. Гриффиндорская прямолинейность иногда была просто невыносима. — Дамблдор — манипулятор, Гермиона. Великий, светлый, гениальный, но манипулятор. Ему не нужны ученики, а нужны фигуры на доске. Ему нужно какое-то воспоминание, скрытая информация или влияние, которым обладает Слизнорт. И если этот проклятый учебник Принца помогает Гарри стать любимчиком зельевара и подобраться ближе к цели Дамблдора, то плевать я хотела на академическую честность и школьные правила. На кону вещи посерьёзнее твоих оценок и школьных грамот. Гермиона поджала губы, превратив их в тонкую ниточку. Она явно собиралась возразить, защитить честь директора или святость школьного образования, но промолчала. В глубине души она понимала, что в моей циничной, холодной слизеринской логике есть рациональное зерно истины, которое ей нечем крыть. Атмосфера за столом стала тяжелой, вязкой, как плохо сваренное зелье, и я решила сменить тему на ту, что волновала меня не меньше, чем политические интриги Альбуса Дамблдора. — Лучше скажи мне, что у вас с Фредом произошло накануне отъезда, — я резко сменила вектор разговора, решив, что политики на сегодня достаточно. Я внимательно, сканирующим взглядом посмотрела на подругу. — Мне казалось, между вами какая-то напряжёнка была. Когда мы прощались на платформе 9¾, воздух между вами можно было резать ножом. Или даже пилить тупой ножовкой — настолько густым было электричество. Лицо Гермионы, до этого бледное от праведного гнева на «Принца», мгновенно залилось густой краской. Этот пунцовый оттенок странно, почти комично гармонировал с золотисто-алым гриффиндорским галстуком. Она судорожно отложила перо, словно оно вдруг стало раскаленным, и уткнулась взглядом в свои сцепленные в замок руки, разглядывая кутикулы с таким интересом, будто там был написан ответ на главный вопрос жизни. — Твой брат — бессовестная, ревнивая, инфантильная рыжая обезьяна, вот что! — выпалила она с неожиданной горячностью, и в её голосе зазвенели истеричные нотки. — Ты только подумай! Фред уже закончил школу. У них с Джорджем процветающий бизнес, магазин приколов приносит галлеоны мешками, они живут взрослой, самостоятельной жизнью в квартире над магазином в Косом переулке. Твои братья носят драконьи куртки и общаются с поставщиками контрабанды! А мы? А нам еще два года грызть гранит науки здесь, в замке, под надзором Филча и учить правила трансгрессии по четвергам! — И в чём проблема? — уточнила я, лениво перелистывая страницу учебника, хотя пазл в моей голове уже сложился. Фред всегда был более импульсивным и взрывным из близнецов, хотя мастерски скрывал свои истинные эмоции за маской вечного балаганного шута. — Проблема в том, что он… он просто невыносим! — Гермиона начала нервно теребить край своей мантии, комкая черную ткань. — Он переживает, что я могу положить на кого-то глаз. Точнее, что кто-то положит глаз на меня. Перед самым отходом поезда он затащил меня за колонну и устроил настоящий допрос с пристрастием, достойный следователей Министерства. Спрашивал про Кормака Маклаггена и его «сальные взгляды», интересовался, с кем я буду сидеть на Травологии, и, самое ужасное, не собираюсь ли я «случайно» застрять в кладовке для метел с каким-нибудь смазливым ловцом из Когтеврана! Я не сдержала короткого, лающего смешка, который тут же заслужил шиканье мадам Пинс из дальнего угла. Представить Гермиону Грейнджер, отличницу и старосту, зажимающуюся с кем-то в пыльной кладовке среди полироли для древка, было так же сложно, как представить профессора Макгонагалл, танцующую чечётку на столе в Большом зале в одном белье. — Фред — идиот, — констатировала я с той особой, теплой сестринской любовью, которая позволяет называть родных последними словами, не вкладывая в это злобы. — Но ты должна понять его, Гермиона. Включи свою хваленую эмпатию. Я подалась вперед, переходя на более серьезный тон: — В мире война. Люди исчезают. Лавочники закрываются, Пожиратели Смерти гуляют на свободе. А ты здесь, в Хогвартсе, в относительной безопасности древних стен, но… ты далеко от него. Он не может контролировать ситуацию. Фред привык, что все под рукой, что любую проблему можно взорвать фейерверком или заесть Блевальным батончиком. Но тут он бессилен. Он не может быть рядом каждую секунду, чтобы защитить или… ну, просто быть рядом. Для него ты — самое серьёзное и настоящее, что случалось в жизни. Как бы парадоксально это ни звучало для создателя Надувных языков и Канареечных помадок, он до смерти боится тебя потерять. И не только из-за другого парня. Гермиона замерла, её плечи опустились. — Он сказал, что пришлет мне Громовещатель, если узнает, что я пошла в Хогсмид с кем-то, кроме тебя, Гарри или Джинни, — тихо пожаловалась она, но теперь в её голосе не было злости. Скорее, там звучала затаенная, трепетная нежность, которую она пыталась скрыть за ворчанием. — Представляешь? Громовещатель! На весь Большой зал! Как будто я способна думать о свиданиях, когда у нас Ж.А.Б.А. на носу, а Гарри одержим какой-то подозрительной книгой! — Ревность — это побочный эффект страха, Грейнджер, — философски заметила я, возвращаясь к своему эссе и макая перо в чернильницу. — Это иррационально, глупо, но очень по-уизлевски. Однако, если он действительно пришлет Громовещатель и опозорит тебя перед всей школой, я лично напишу маме. И тогда Фреду придется бояться не твоих гипотетических ухажеров из Когтеврана, а гнева Молли Уизли. А это, как мы знаем, страшнее любого Непростительного заклятия. Гермиона слабо, но искренне улыбнулась. Напряжение, сковывавшее её плечи, наконец-то немного спало. — Ладно, — выдохнула она, снова берясь за перо и расправляя пергамент. — Ты права. Наверное. Но с учебником Принца я все равно разберусь. Не может быть, чтобы кто-то был умнее составителей официальных учебников, утвержденных Министерством, и при этом оставался неизвестным. Это противоречит логике! — Как скажешь, Грейнджер, — усмехнулась я, качая головой. Её упрямство было достойным восхищения, даже если оно граничило с одержимостью. — Только умоляю, давай сделаем это после того, как я допишу этот проклятый абзац про трансфигурацию живого в неживое. Иначе я превращу твою назойливость в кактус. И поставлю его Фреду на прикроватную тумбочку. Библиотека снова погрузилась в относительную, зыбкую тишину, нарушаемую лишь скрипом перьев и шелестом страниц. Мы сидели рядом — гриффиндорка и слизеринка, — просто две студентки, пытающиеся разобраться с уроками, сложными парнями и собственными чувствами. Но где-то там, за высокими стрельчатыми окнами, за стенами древнего замка, мир медленно, но неотвратимо погружался во тьму, и мы обе знали, что никакие учебники и никакая ревность не смогут нас от этого уберечь.

***

Воздух в Выручай-комнате был не просто спертым — он казался густым, почти осязаемым, словно перед грозой, когда небо наливается свинцом. Пространство было наэлектризовано до предела: магия, высвобожденная в десятках заклинаний, вибрировала в стенах, заставляя мелкие волоски на моих предплечьях вставать дыбом, даже когда палочка была опущена. Здесь пахло озоном — тем самым резким, металлическим запахом разорванной материи, который остается после мощных проклятий. К нему примешивался аромат вековой пыли, которой дышал Хогвартс, и сухой запах старого камня. Но сильнее всего, перебивая магию и древность, обоняние дразнила смесь, от которой кружилась голова: терпкий, дорогой мужской парфюм с нотками сандала и мускуса, густо замешанный на запахе разгоряченных боем тел. — Да чтоб тебя! — зарычала я, когда мир в очередной раз потерял устойчивость. Пол и потолок поменялись местами в доли секунды. Удар в спину выбил из легких весь воздух, заставив зубы клацнуть. Вспышка красного света была ослепительной и пугающе быстрой. Я даже не успела сформулировать начало контрзаклятия в мыслях, мой язык не успел толкнуться о нёбо для первого слога, а импульс уже достиг цели. Драко не просто обезоружил меня — он отправил меня в нокаут ленивым, почти оскорбительно небрежным взмахом кисти. Так скучающий монарх отгоняет надоедливую муху, а не сражается с равным противником. В этом жесте было столько врожденного превосходства, что это бесило даже больше, чем боль от падения. Я лежала на холодном каменном полу, раскинув руки в стороны, и смотрела в тёмный сводчатый потолок, который всё ещё слегка плыл перед глазами. Лёгкие горели, словно я надышалась дымом; каждый вдох давался с сиплым, рваным хрипом, царапающим горло. Футболка, насквозь пропитанная потом, превратилась во вторую кожу — она противно, влажно липла к лопаткам и животу, очерчивая каждый изгиб тела и холодя разгоряченную кожу. Любимые джинсы пострадали не меньше: ткань на колене и бедре была разодрана, и сквозь прорехи виднелись саднящие царапины — результат моего неудачного, слишком резкого переката пять минут назад, когда я в отчаянии пыталась уйти от летящего в меня Остолбенея. — Может, ты всё-таки передохнешь? Голос Тео пробился сквозь гулкую вату в ушах и бешеный стук собственной крови в висках. Он звучал низко, обволакивающе и обманчиво мягко. Я с трудом скосила глаза в сторону. Нотт сидел в глубоком изумрудном бархатном кресле, которое Комната услужливо материализовала по его невысказанной прихоти. Он закинул ногу на ногу с расслабленной грацией потомственного аристократа, словно находился не на тренировочном полигоне, а в гостиной своего мэнора. В его длинных, музыкальных пальцах тлела сигарета, и сизый дым поднимался к высокому потолку, свиваясь в причудливые, почти живые кольца. Он наблюдал за тем, как Малфой раз за разом безжалостно впечатывает меня в пол, с выражением спокойного, почти научного интереса энтомолога. Однако я видела: в глубине его тёмных, бездонных глаз плясали опасные, хищные огоньки, выдававшие его истинное напряжение. — Ну уж нет, — прохрипела я, чувствуя вкус меди во рту. Упрямство, доставшееся мне от всей моей громогласной рыжеволосой родни, сейчас бурлило в крови кипящей лавой, заглушая здравый смысл и инстинкт самосохранения. Сцепив зубы, я приподнялась на локтях, морщась от острой вспышки боли в ушибленном бедре. Мир качнулся и замер. Я дернулась вперёд, пытаясь встать, и едва не столкнулась лбами с Драко. Он двигался бесшумно, как тень, и уже успел подойти вплотную. Сейчас он нависал надо мной, уперев руки в пол по обе стороны от моей головы, запирая меня в импровизированную клетку из собственного тела. Он выглядел восхитительно и пугающе. Его всегда идеально уложенные платиновые волосы растрепались, пара мокрых прядей прилипла к высокому влажному лбу. Чёрная рубашка, обычно застегнутая наглухо, теперь была расстегнута на три верхние пуговицы, открывая вид на блестящую от пота бледную кожу и острые, напряженные ключицы, которые тяжёло вздымались от частого дыхания. — Жива? — выдохнул он мне в лицо. В его голосе причудливо смешались язвительная насмешка и — едва уловимо — искреннее беспокойство. Драко склонился еще ниже, сокращая расстояние до минимума. Его лицо оказалось в опасной близости от моего; я могла пересчитать серебристые крапинки в радужке его глаз. Он медленно протянул руку, и я невольно напряглась, ожидая нового выпада. Но вместо удара он неожиданно нежно, подушечками пальцев, смахнул прилипшую влажную прядь моих волос с лица, аккуратно заправляя её за ухо. Его пальцы были горячими, а кольцо на мизинце — ледяным. Этот жест был настолько интимным, настолько неуместным на фоне жестокой дуэли, что у меня перехватило дыхание, и сердце пропустило удар. — Я не успокоюсь, — прошептала я, глядя прямо в его ртутные глаза. Зрачки у него были расширены от адреналина, превращая радужку в тонкий серебряный ободок. — Пока, во-первых, у меня не получится невербально поставить нормальный щит… Такой, который ты не проломишь своей чёртовой самоуверенностью… Драко ухмыльнулся. Медленно, тягуче. От этой улыбки — хищной, порочной и невероятно притягательной — у меня внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. Он знал, как на меня действует, и бессовестно этим пользовался. — А во-вторых? — подсказал он низким бархатным голосом. Его взгляд скользнул вниз, задержавшись на моих приоткрытых губах, а затем снова вернулся к глазам, требуя ответа. — А во-вторых, — я подалась вперёд, дерзко, почти касаясь его носа своим, чувствуя исходящий от него жар, как от раскаленной печи. — Пока я не уложу одного заносчивого белобрысого красавчика на лопатки. И желательно, чтобы он при этом молил о пощаде. Малфой рассмеялся — хрипло, отрывисто, запрокинув голову. Звук его смеха отразился от стен Комнаты. Он не отстранился, наоборот, позволил своему весу опуститься чуть ниже, вдавливая меня обратно в жёсткий каменный пол своим доминирующим присутствием. Его бедро коснулось моего, и этот контакт прошил меня электричеством сильнее любого заклятия. — Ради подобных комплиментов, — промурлыкал он, склоняясь к самому моему уху. Его горячее, сбивчивое дыхание обожгло чувствительную кожу на шее, заставляя меня вздрогнуть. — Я готов сражаться с тобой до самого утра. Или не сражаться. Есть и другие способы оказаться на лопатках, Ракель… Он сделал паузу, позволяя смыслу слов проникнуть в моё сознание. — …И там я тоже, возможно, буду молить, но точно не о пощаде. Я почувствовала, как предательская краска заливает щеки, шею и даже уши. Жар ударил в лицо. Но я не отвела взгляд, выдерживая этот поединок уже на другом, более глубоком и чувственном уровне, где магия была не нужна. — Извращенец, — фыркнула я, но в моем голосе не было ни капли осуждения. — Душа моя, — протянул Нотт. Звук его голоса, низкий и вибрирующий, словно смычок по струнам контрабаса, заставил нас обоих замереть. Это обращение повисло в наэлектризованном воздухе, разрывая звенящее напряжение поединка и заменяя его чем-то куда более густым и опасным. Тео грациозно поднялся с изумрудного кресла, ни на секунду не теряя своей врожденной ленивой элегантности. Он поднес сигарету к губам, сделал последнюю глубокую затяжку, а затем, не глядя, вдавил окурок прямо в дорогой бархатный подлокотник. Тлеющий пепел прожег ткань, оставив уродливое чёрное пятно — варварство, достойное истинного слизеринского принца, привыкшего, что мир существует лишь для удовлетворения его прихотей. Он направился к нам. Его шаги были абсолютно бесшумными, словно он ступал не по каменным плитам, а по мху. Теодор подошел и опустился на корточки рядом с нами, замыкая пространство. Теперь мы образовали треугольник — фигуру самую устойчивую и самую острую одновременно. В этом замкнутом контуре, глядя в два пара гипнотизирующих глаз, я чувствовала себя одновременно загнанной в ловушку и находящейся в самой надёжной крепости мира. — Тебе нужно просто принять тот факт, что у нас с Драко преимущество, — спокойно произнес Нотт. Он смотрел на меня сверху вниз с той особой, тягучей нежностью, на которую был способен только он — нежность хищника к любимой игрушке. — Это не попытка унизить тебя, Ракель. Это констатация факта. Нас с детства обучали магии сражения. Это вшито в подкорку. Пока ты играла в гномов в солнечном саду Норы, сбивая коленки и смеясь, наши отцы заставляли нас уклоняться от проклятий гувернанток, которые не знали жалости. Ты пытаешься понять логику боя умом, а мы… мы просто реагируем. Ты не сможешь на третий день наших уроков достичь уровня, который мы оттачиваем с пяти лет, когда палочка была больше наших предплечий. Это не вопрос таланта. Это вопрос мышечной памяти, выкованной страхом и дисциплиной. Его слова жалили, потому что были правдой, но моя гордость бунтовала против этой холодной логики. — К чёрту вашу мышечную память, — огрызнулась я, глядя прямо в темные омуты глаз Нотта. В моём голосе не было злости, скорее — отчаянный азарт игрока, который повышает ставки, зная, что карты плохи. — И к чёрту ваши аристократические привилегии и детские травмы, которые вы носите как медали. Вставай, Малфой. Ещё раунд. Драко закатил глаза — жест, полный театрального страдания, — но уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он послушно поднялся, протягивая мне руку. Я схватилась за его ладонь — сухую, сильную, с жесткими мозолями от древка метлы, которые царапнули мою кожу. Одним мощным рывком он поставил меня на ноги. Но вместо того, чтобы отпустить и разорвать дистанцию для дуэли, Драко сделал обратное. Он резко дёрнул меня на себя. Инерция бросила меня вперед, и я врезалась в его твердую грудь, судорожно хватая воздух. Его рука по-хозяйски, с пугающей уверенностью легла мне на талию, фиксируя на месте. Затем его ладонь скользнула ниже, на бедро, безошибочно находя то место, где джинсовая ткань была разорвана в падении. Его тёплые, длинные пальцы коснулись моей обнаженной, разгоряченной кожи, слегка сжимая её. Меня пробило током. Импульс был настолько сильным, что колени подогнулись, и я удержалась только благодаря его хватке. — Ты стоишь неправильно, — прошептал он мне на ухо. Его голос был хриплым, дыхание обжигало шею. Это было больше похоже на прелюдию, чем на инструктаж. Я почувствовала движение позади себя. Теодор встал за моей спиной, его грудь коснулась моих лопаток. Теперь кольцо замкнулось окончательно. — Ноги шире, — скомандовал Нотт, его голос вибрировал прямо у меня в позвоночнике. Его руки легли мне на плечи, большие пальцы глубоко вдавились в трапециевидные мышцы, разминая их, заставляя сбросить окаменение. — Центр тяжести ниже. Ты слишком напряжена, Ракель. Ты пытаешься быть камнем, о который разбиваются волны. Но магия не течет через камень, она течет через воду. Будь водой. Принимай форму, уходи от удара, перенаправляй силу. — Легко сказать «будь водой», когда вы двое меня зажали так, что я дышать не могу, — выдохнула я. Мой голос сорвался. Пытаться сосредоточиться на потоках магии, когда спереди к тебе прижимается жаркое тело Малфоя, чья рука всё ещё гладит твое бедро, а сзади тебя обнимает Нотт, окутывая запахом табака и дорогого одеколона, было задачей почти невыполнимой. — Это чтобы ты не сбежала, — усмехнулся Драко. В его глазах плясали бесенята. Он наконец отпустил меня, медленно, словно нехотя убирая руку с моей кожи, и сделал шаг назад. Маска игривости сползла с его лица мгновенно, сменившись ледяной сосредоточенностью дуэлянта. Он поднял палочку. — Давай. Невербально. Протего. Не смей открывать рот. Представь стену. Не стеклянную — она разобьется. Не каменную — она рассыплется. Представь сталь. Холодную, гладкую, непробиваемую сталь. Сфокусируй всё своё желание меня оттолкнуть. — Я не хочу тебя отталкивать, — слова вырвались у меня прежде, чем разум успел их отфильтровать. Это была чистая, незамутненная правда, обнажающая мою уязвимость перед ними. Нотт за спиной тихо, удовлетворенно хмыкнул. Его руки скользнули с моих плеч вниз, по предплечьям, до самых запястий, мягко корректируя положение моей палочки. — Тогда представь, что ты хочешь его наказать, — шепнул Нотт, касаясь губами моего виска, посылая мурашки по всей левой стороне тела. — За то, что он был груб. За то, что он слишком самоуверен. Поставь его на место, Ракель. Это сработало. Волна возмущения, смешанная с горячим азартом, поднялась во мне цунами. Я посмотрела на Драко — на его идеальное лицо, на эту невыносимую ухмылку — и поняла, что действительно хочу стереть это выражение превосходства. Малфой сделал резкое, рубящее движение палочкой. Я увидела, как воздух исказился, свиваясь в тугую спираль. Летящее в меня заклятие было быстрым, жёстким и красным. В этот раз я не стала судорожно искать слова. Я сжала зубы так, что заболели скулы. Представила не стену, а зеркальный щит из литой стали, вложив в этот мысленный образ всю свою злость на их «обучение с пяти лет», всё своё отчаянное желание доказать, что я достойна стоять с ними рядом, что я не хуже. Бах! Звук был похож на выстрел. Заклинание Драко врезалось в невидимый, плотный барьер всего в полуметре от моего лица. Щит не просто поглотил удар — он отпружинил его. Луч магии срикошетил в сторону с дикой скоростью и с оглушительным треском разнес в щепки стопку старых венских стульев в углу Комнаты. Тишина. Она накрыла комнату плотным одеялом, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и звуком оседающей пыли. Я стояла с вытянутой рукой, чувствуя, как остаточная магия вибрирует в кончиках пальцев. Драко смотрел на меня, и его палочка медленно опускалась. Глаза парня были расширены, зрачки огромны. В этом взгляде больше не было насмешки или покровительства — там читалось чистое, неразбавленное восхищение, смешанное с голодом. Тео за моей спиной медленно выдохнул, его грудь опустилась, прижимаясь к моей спине. — Ну вот, — медленно, с хрипотцой произнес Малфой. Он направился ко мне той самой хищной, кошачьей походкой, от которой у меня всегда пересыхало в горле. — А говорила, не умеешь. Он подошел вплотную, полностью игнорируя тот факт, что моя палочка все еще была нацелена ему в грудь. Он уперся грудью в кончик моей палочки, словно приглашая меня выстрелить. — Ты великолепна, когда злишься, — прошептал он, и его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах. — У неё отличные учителя, — заметил Тео. Он сделал шаг вперед, вплотную прижимаясь ко мне сзади, и положил подбородок мне на макушку. Его руки обвили мою талию, смыкаясь на животе. Теперь я действительно оказалась в плотном, горячем «сэндвиче» из двух слизеринцев. Их тепло проникало сквозь одежду, их запахи смешивались, кружа голову. Сердце билось где-то в горле. — Когда-нибудь я точно уложу тебя на лопатки, Малфой, — пробормотала я, чувствуя, как силы покидают меня, уступая место приятной слабости. — Про Тео молчу — по сравнению со мной, он гений дуэлей, но ты… ты доиграешься. Драко лишь ухмыльнулся, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в уголок губ, закрепляя урок. Адреналин, бурливший в крови раскаленной лавой, схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя звенящую пустоту, предательскую дрожь в коленях и невыносимую сухость во рту — словно я только что пробежала марафон по пустыне. Я выскользнула из их опьяняющего кольца, чувствуя, как с каждым шагом реальность возвращает свои права. Ноги подгибались, отказываясь держать вес тела, и я буквально рухнула в то глубокое изумрудное кресло, бархат которого еще хранил тепло тела Нотта. Дрожащей рукой я схватила с низкого столика запотевшую стеклянную бутылку. Стекло было скользким от конденсата, холодным до боли в пальцах. Я рывком сорвала пробку и припала к горлышку, не заботясь о манерах. Вода была ледяной, она обжигала пересохшее горло, но это было именно то спасение, в котором я нуждалась. Я пила жадно, большими, судорожными глотками, чувствуя, как живительная влага тушит пожар, бушевавший внутри. Несколько непослушных капель сорвались с губ, прочертив влажную дорожку по подбородку, скатываясь ниже, в ложбинку на шее — именно туда, где ещё минуту назад я ощущала горячее, прерывистое дыхание Драко. Я перевела взгляд и поймала его глаза. Малфой не сводил с меня взгляда. Он следил за этой прозрачной каплей, и в его серых радужках потемнело — зрачки расширились, выдавая некое чувство, которон он усилием воли загонял обратно под маску невозмутимости. Блондин промолчал, но воздух между нами снова наэлектризовался. Осушив бутылку наполовину, я с громким стук поставила её на полированную поверхность стола красного дерева, оставив на лаке мокрый след, и откинулась на высокую спинку кресла, с трудом переводя дух. Грудная клетка всё ещё вздымалась слишком часто. — Ладно, — выдохнула я, грубовато утирая мокрые губы тыльной стороной ладони, желая стереть не только воду, но и остатки наваждения. — С дуэлями — словесными и не только — разобрались. Давайте вернёмся к реальности. К тому, ради чего мы вообще здесь заперлись, пока нас окончательно не сожрали собственные гормоны и паранойя. Драко хмыкнул, уголок его рта дернулся в кривой усмешке. Он плавно опустился на край стола прямо передо мной, скрестив руки на груди. Его поза выражала расслабленное высокомерие, но я видела, как напряжены его плечи. Теодор же остался стоять поодаль, прислонившись плечом к тяжёлому дубовому книжному шкафу. Тени от свечей плясали на его лице, которое снова приняло то пугающе отрешенное, аналитическое выражение, делавшее его похожим на молодого ученого-фанатика, готового вскрыть живую ткань ради истины. — Крестражи, — напомнила я, заставляя свой голос звучать твёрдо и деловито. Я обвела их взглядом по очереди, призывая к сосредоточенности. — Что мы имеем в сухом остатке? Дневник. С ним всё более-менее ясно. Видимо, в юности наш великий и ужасный Тёмный Лорд был сентиментальным психопатом, страдающим от одиночества, и любил строчить сопливые заметки в тетрадку, изливая душу. Буквально. Отрывая от себя куски и пряча их между страниц. Я сделала паузу, нервно постукивая ногтями по бархатному подлокотнику. Звук выходил глухим и раздражающим. — Но Медальон… Медальон Слизерина — это уже совершенно другой уровень игры. Это не просто личная безделушка, а историческая реликвия, символ власти и происхождения. Это попахивает системой, вам не кажется? — Я подалась вперед, чувствуя, как азарт расследования начинает вытеснять физическую усталость. — Если он выбрал медальон своего пра-пра-кого-то-там, чтобы доказать свою принадлежность к элите, то логика подсказывает, что он не остановился бы на этом. Он мог искать и другие подобные вещи. Вещи, кричащие о величии. Я впилась требовательным взглядом в Нотта, зная, что именно его мозг способен построить нужную цепочку: — Тео, какие ещё артефакты остались от Салазара? Или от других Основателей? Если Реддл так помешан на своем мнимом величии и чистоте крови, он не стал бы прятать кусок своей драгоценной души в старом ботинке или консервной банке. Ему нужно что-то грандиозное. Что-то, что достойно носить в себе часть его самого. Драко задумчиво нахмурился, глядя в пол. — Есть легенды, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес он. — О перстнях с проклятиями, о древних свитках… Но большинство вещей Слизерина либо утеряны веками, либо надежно спрятаны в таких глубоких семейных сейфах, о которых даже мы, «Священные двадцать восемь», не знаем. Гоблины умеют хранить секреты лучше магов. — Ты мыслишь слишком узко, Драко. Слишком… материально, — тихо, но отчетливо подал голос Нотт. Он отлип от шкафа и медленно подошел ближе, вступая в круг света. Его глаза блестели каким-то нездоровым, лихорадочным огнем, словно он видел то, что было скрыто от нас за пеленой времени. — Дело не в том, что именно принадлежало Салазару или другим, — произнес парень, глядя куда-то сквозь меня, словно разглядывая невидимые нити судьбы, сплетающиеся в узор. — Дело в том, почему Реддл выбрал именно этот путь. Мы пытаемся угадать его шаги, глядя на конечный результат, на взрослого, сформировавшегося монстра. Но монстрами не рождаются, Ракель. Ими становятся. Шаг за шагом, выбор за выбором. Он взял со стола какую-то старую книгу в кожаном переплете, повертел её в длинных пальцах, словно взвешивая чужую душу, и с громким, резким хлопком закрыл её, подняв облачко пыли. — Нужно копать глубже. Не в историю артефактов, а в историю человека. Нужно нарыть информацию о его детстве, — твердо сказал Тео, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — О тех годах, когда он ещё не был Волдемортом. Где он провёл первые одиннадцать лет жизни. Хогвартс, ставший его домом. Места, где он чувствовал себя ущемленным, ничтожным, и места, где впервые почувствовал пьянящий вкус власти над другими. Я уверен, истоки всего — там. Он облокотился о спинку моего кресла, нависая сверху, его голос понизился до шёпота: — Если мы поймем, чего ему мучительно не хватало, когда он был никем, мы поймем, что именно он превратил в свои сокровища, когда стал всем. Его слабости укажут нам на его силу. — Детство? — переспросила я скептически, выгибая бровь. — Ты серьёзно предлагаешь нам искать его детские игрушки? Плюшевых мишек с тёмной магией? — Я предлагаю искать его триггеры, душа моя, — отрезал Теодор, и его взгляд стал пугающе проницательным. — Он коллекционер. Патологический собиратель трофеев. А коллекционировать начинают тогда, когда пытаются заполнить зияющую пустоту внутри себя. Найдем, где и когда образовалась эта пустота, — найдем и остальные крестражи. Они — не просто якоря бессмертия. Они — памятники его комплексам.

***

Октябрь накрыл Шотландию тяжёлым, влажным одеялом. Небо, ещё недавно радовавшее редкой голубизной, теперь напоминало бесконечное полотно серого войлока, нависшее над шпилями замка. Воздух стал колючим, пропитанным запахами прелой листвы, дыма из труб и приближающейся зимы. Начался сезон походов в Хогсмид — время, когда студенты могли вырваться из каменных стен и окунуться в уютную суету единственной полностью волшебной деревни Британии. Но в этот раз всё пошло не по плану. Привычная компания распалась, словно карточный домик на ветру. Гермиона, сияя от предвкушения, еще с утра улетела в деревню на встречу к Фреду, оставив после себя лишь облако цветочных духов. Гарри, вечно окруженный ореолом таинственности и «избранности», исчез в неизвестном направлении, бросив на ходу туманное: «Очень важные дела, Ракель, извини», и я даже не успела спросить, не связано ли это с очередным спасением мира. Драко… Драко был на поле. Как новоиспеченный капитан, он с маниакальным блеском в глазах гонял новобранцев по мокрому стадиону, выжимая из них все соки. А Селеста, кажется, нашла себе какое-то сверхважное занятие в библиотеке или теплицах. Даже Теодор покинул Хогвартс. Статус Главы рода давал ему привилегии, о которых другие могли только мечтать, и он уехал решать какие-то фамильные вопросы, оставив меня наедине с выходными. Так что в Хогсмид мне пришлось идти одной. И, честно говоря, в этом было свое мрачное очарование. Я медленно брела по мощеной улочке, плотнее кутаясь в теплый вязаный шарф Слизерина. Ветер играл с выбившимися прядями волос, бросая их в лицо, но мне было все равно. В руках я сжимала термокружку — маггловское изобретение, которое папа как-то усовершенствовал вечными согревающими чарами. Внутри плескался крепкий, чёрный кофе без сахара, его горечь идеально гармонировала с пасмурным днем. Я сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, прогоняя промозглость. Вокруг шумели студенты: третьекурсники с восторженными визгами осаждали витрину «Сладкого Королевства», парочки жались друг к другу под зонтами, из «Трёх Метел» доносился запах сливочного пива и жареного мяса. Но я была словно в невидимом коконе, отделенная от общей радости своей задумчивостью и секретами, которые мы с парнями хранили. — Эй, рыжая! Голос прозвучал как гром среди ясного неба. Знакомый, с характерным, чуть рычащим акцентом, который я не слышала уже года два. От неожиданности я поперхнулась кофе, закашлявшись и едва не выронив кружку. Горячие капли попали на перчатку. Обернувшись, я замерла. Сердце пропустило удар, а затем забилось в странном, ностальгическом ритме. Я ошарашенно уставилась на парня, стоящего в нескольких шагах от меня, прислонившись к деревянному столбу указателя. Стефан Поляков. Воспоминания нахлынули лавиной. Ученик Дурмстранга. Лучший друг Виктора Крама. Тот самый наглец, укравший мой первый настоящий поцелуй в конце четвертого курса, когда я ещё ничего не знала ни о тьме, ни о настоящей любви. И тот, с кем я вела тайную, полную нежности переписку весь пятый курс, пока Драко и Теодор, объединившись в порыве собственнической ревности, не поставили мне ультиматум. «Никаких контактов с тем, кто в тебе заинтересован, Ракель», — сказали они тогда. И я, выбрав их, оборвала связь, так ничего и не объяснив русскому, из-за чего до сих пор гложет совесть. — Стефан? — выдохнула я, не веря своим глазам. За прошедшее время он изменился невероятно. Если раньше он был просто симпатичным юношей с суровой северной харизмой, то теперь передо мной стоял мужчина. Его светлые волосы, раньше спадавшие на лоб, были коротко, почти по-армейски острижены, открывая волевые скулы и высокий лоб. Но глаза… эти пронзительно-голубые глаза смотрели на меня с тем же привычным, наглым прищуром, от которого внутри всё переворачивалось. Он стал шире в плечах, мощнее. Тяжелые тренировки и суровый климат Дурмстранга сделали свое дело. Вместо кроваво-красной мантии с меховой оторочкой на нем была потертая кожаная куртка-косуха, расстегнутая настежь, под которой виднелась чёрная футболка с логотипом какой-то маггловской рок-группы, и тёмные джинсы, заправленные в тяжёлые ботинки. Он выглядел чужеродно и притягательно среди мантий и остроконечных шляп. Ему было двадцать, но выглядел он на все двадцать пять — уверенный, опасный и до боли красивый. — Ну привет, Уизли, — рассмеялся он. Этот звук был низким, хриплым, вибрирующим где-то в грудной клетке. От этого смеха у меня, той четырнадцатилетней девочки, когда-то дрожали коленки. И, к моему ужасу, сейчас они дрогнули снова. От осознания масштаба трагедии. Стефан оттолкнулся от столба и шагнул вперед, одним движением сокращая дистанцию. Он распахнул руки, и я не успела даже пикнуть, как оказалась в плену его объятий. Это были настоящие русские объятия — крепкие, жаркие, почти ломающие рёбра, но при этом удивительно бережные. От него пахло кожей, дождем, дорогим табаком и каким-то терпким одеколоном. — Я соскучился, рыжая, — прошептал он мне в макушку, на мгновение зарывшись носом в мои волосы. — Полгода от тебя никаких писем не было. Совсем забыла старого знакомого, а? Он отстранился, но рук с моих плеч не убрал. Его ладони были тёплыми и тяжёлыми, и я физически ощущала, как этот контакт сжигает последние остатки холода. В его взгляде читалась не просто радость встречи — там плескался неприкрытый интерес, то мужское восхищение, которое невозможно подделать. — Извини, были… обстоятельства, — криво улыбнулась я, чувствуя, как щёки предательски розовеют. Я отвела взгляд, не в силах выдержать напор его голубых глаз. Меньше всего мне хотелось сейчас объяснять ему, что два моих парня — ревнивые собственники, способные устроить дуэль только за то, что он сейчас держит меня за плечи. — Как ты сам? Могу поздравить с успешным окончанием Дурмстранга? Стефан ухмыльнулся, и эта улыбка сделала его лицо мальчишеским и дерзким. — А то! — он подмигнул. — Как и говорил два года назад, я решил переехать в Англию после выпуска. Север — это, конечно, хорошо, закаляет характер и все такое, но, знаешь, хочется сменить климат. Надоели вечные снега и мрачные фьорды. Вот, снял здесь квартирку в Лондоне, прохожу практику в вашем Министерстве Магии. Мои брови поползли вверх от удивления. — Вот как? — я даже забыла о своей неловкости. — Ты же ненавидел бюрократию. Всегда говорил про «прогнившую систему», про то, что политики — это крысы в дорогих мантиях. Он пожал плечами, и кожаная куртка скрипнула. В его глазах мелькнула сталь — признак взросления и того цинизма, который приходит с опытом. — Если не можешь подавить бунт — возглавь его, Ракель, — усмехнулся он, цитируя старую истину. — Изнутри систему ломать сподручнее, чем снаружи кидать в нее камни. Да и связи нужны. К тому же, здесь, в Британии, сейчас… интересно. Чувствуется, что воздух наэлектризован. Он внимательно посмотрел на меня, словно сканируя, пытаясь увидеть те изменения, которые произошли со мной за эти годы. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах чуть дольше положенного, а затем снова вернулся к глазам. В этом не было пошлости, только искренняя, теплая симпатия и радость от того, что я стою перед ним. — Ты стала ещё красивее, — вдруг просто сказал он, и мой пульс скакнул. — Взрослее. В глазах появилось что-то такое… опасное. Мне нравится. Я сжала термокружку обеими руками, пытаясь заземлиться. Ситуация становилась опасной, но до безумия приятной. Это было так просто — стоять здесь с парнем, который не был замешан в наших тёмных делах, который не искал крестражи, не носил Метку (насколько я знала) и просто был рад меня видеть. — Спасибо, Стефан, — тихо ответила я. — Как насчет чашечки чая? Или чего покрепче, учитывая погоду? — он кивнул в сторону ближайшего уютного кафе, не сводя с меня глаз. — Я угощаю. И отказы не принимаются. Мне нужно знать, чем жила моя любимая Уизли все это время, пока игнорировала мои совы. Он предложил мне локоть — галантно, по-старомодному, что так странно контрастировало с его бунтарским видом. И я, на секунду забыв о Драко, Теодоре и всем мире, поняла, что просто не могу отказать. Мы выбрали «Чайный пакетик Розы» — небольшое, уютное заведение на окраине Хогсмида, куда редко заглядывали шумные школьники, предпочитающие «Три Метлы». Здесь пахло лавандой, свежей выпечкой и сплетнями. Когда мы вошли, колокольчик над дверью звякнул слишком громко, и десяток пар глаз устремились на нас. Взгляды были разными: любопытными, осуждающими, завистливыми. Еще бы — Ракель Уизли, староста Слизерина, известная своим непростым характером, и высокий, широкоплечий незнакомец в маггловской коже, от которого за версту веяло опасной магией. Но Стефан лишь небрежно скользнул взглядом по посетителям, словно они были предметами интерьера, и уверенно провел меня к самому дальнему столику у окна, задернутого кружевной занавеской. — Пусть смотрят, — хмыкнул он, помогая мне сесть и устраиваясь напротив. — Им полезно видеть красивую пару. Он заказал нам по огромной кружке травяного чая и тарелку с пирожными, после чего, откинувшись на спинку стула, начал рассказывать. Оказалось, что британская чопорность стала для его славянской натуры настоящим испытанием. — Представь себе, Ракель, мой второй день, — рассказывал он, активно жестикулируя, отчего его серебряный перстень ловил отсветы свечей. — Отдел магического транспорта. Скука смертная, все сидят с лицами, будто проглотили лимон. И тут ломается лифт. Обычное дело, верно? Но нет, у них паника! По протоколу нужно вызвать мастера, заполнить три формы, подождать сову с подтверждением… А мне нужно было на уровень ниже, отчет отдать. Я уже улыбалась, представляя эту картину. — И что ты сделал? — Что сделал? — Стефан ухмыльнулся, и в его глазах заплясали бесенята. — Я вспомнил уроки профессора Каркарова по прикладной левитации. Достал палочку, рявкнул заклинание, которым мы в Дурмстранге валуны двигали, и просто раздвинул пол. Ну, думал, сделаю аккуратную дыру, спрыгну вниз и закрою. Я прыснула в кулак, едва не расплескав чай. — Мерлин, Стефан! В Министерстве? Прямо через пол? — Именно! — он рассмеялся, и этот звук снова заставил моё сердце дрогнуть. — Только я не учел, что перекрытия там зачарованы на совесть. В итоге сработала сигнализация, пол превратился в батут, и начальника отдела, мистера Пибоди — такого важного старичка в котелке — подбросило так, что он повис на люстре. Висела эта важная птица под потолком, дрыгала ногами и верещала, что «эти русские варвары разрушат Британию быстрее, чем Тот-Кого-Нельзя-Называть». Я смеялась так, что на глазах выступили слёзы. Это был тот чистый, искренний смех, которого мне так не хватало последние месяцы. С ним было легко. Не нужно было притворяться, не нужно было думать о войне, о метках, о том, что завтра может не наступить. Стефан создавал вокруг себя атмосферу простой, понятной жизни. Постепенно смех стих. Мы допили чай, и тишина между нами стала более плотной, тягучей. Стефан перестал улыбаться, его лицо стало серьёзным, но взгляд оставался тёплым, обволакивающим. Он подался вперед, положив локти на стол, и его пальцы почти коснулись моей руки, лежащей на скатерти. — Знаешь, — его голос понизился, став тихим и бархатистым. — Я ведь не просто так искал встречи, рыжая. Мне правда нужно было тебя увидеть. Убедиться, что тот огонь в твоих глазах не погас. Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Интуиция подсказывала, к чему идет разговор. Стефан чуть склонил голову набок, внимательно изучая мое лицо, словно читая открытую книгу. — Ты смеешься так, будто наконец-то сбросила с плеч огромный груз, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово. — Но я вижу тень, Ракель. Кто-то заставляет тебя хмуриться чаще, чем улыбаться? Он сделал паузу, его голубые глаза гипнотизировали, не давая отвести взгляд. — Скажи мне честно, — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая прямолинейность, за которую я его когда-то и полюбила, и возненавидела. — Твоё сердце сейчас свободно? Или мне придется вызывать кого-то на дуэль, чтобы забрать тебя себе? Слова застряли у меня в горле. Легкость, с которой мы смеялись всего минуту назад, испарилась, уступив место тяжелому, вязкому напряжению. Я медленно убрала руку со стола, пряча её на коленях и сжимая пальцы в замок, словно пытаясь защититься от его пронзительного взгляда. — Стефан, не нужно, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы, лишенный той уверенности, которую я пыталась изобразить. — Ты опоздал. Моё сердце занято. На его лице не дрогнул ни один мускул, но уголки губ чуть опустились. Он не выглядел удивленным, скорее — сосредоточенным, как игрок, оценивающий сложный расклад карт. — Занято, значит, — эхом повторил он, не сводя с меня глаз. — Да, — твёрже сказала я, заставляя себя выдержать его взгляд. — У меня есть отношения. Они… сложные, но они есть. Поэтому будет лучше, если мы оставим прошлое в прошлом. Та искра, что промелькнула между нами два года назад… давай считать, что это было просто наваждение. Ошибка юности. Тебе лучше забыть об этом, Стефан. Для твоего же блага. Я надеялась, что он разозлится, обидится или хотя бы замкнется в своей холодной вежливости. Но вместо этого Стефан вдруг усмехнулся — не весело, а как-то хищно, по-волчьи. Он снова откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и в его позе читалось всё что угодно, кроме смирения. — Забыть? — переспросил он с мягкой иронией. — Ракель, ты плохо знаешь тех, кто вырос среди снегов. Мы не забываем то, что греет нас изнутри. Он чуть наклонился вперед, понизив голос до вкрадчивого шепота, от которого по спине побежали мурашки: — У нас в России есть пословица: «Смелость города берёт». Знаешь, что это значит? Я покачала головой, завороженная сталью в его голосе. — Это значит, что нет неприступных крепостей, есть лишь недостаток решимости у атакующего, — пояснил он, и в его голубых глазах вспыхнул опасный огонь. — Если ты думаешь, что наличие соперника меня остановит, то ты ошибаешься. Наоборот, рыжая. Это делает охоту только интереснее. Я не собираюсь ничего забывать. И уж тем более я не собираюсь сдаваться без боя. Его слова о «городах» и «охоте» задели меня за живое. Внутри поднялась холодная волна, смывшая остатки смущения и неловкости. Я выпрямила спину и посмотрела на него так прямо и жёстко, как только могла. Мой взгляд больше не бегал. Теперь в нем был тот лёд, о котором он говорил, только направленный против него самого. — Я не крепость, Стефан, — произнесла я, чеканя каждое слово, словно вбивала гвозди. — И я не трофей, который достается самому наглому охотнику. Прекрати эти метафоры. Они здесь неуместны. Он хотел что-то возразить, но я резко подняла ладонь, останавливая его. — Я люблю…его. По-настоящему. Это не «сложный расклад», который тебе нужно разгадать, это моя жизнь и мой осознанный выбор. И у тебя нет абсолютно никакого права вмешиваться, пытаясь разрушить то, что мне дорого, только ради удовлетворения своего эго или спортивного интереса. Я сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе тяжелым грузом, чтобы он почувствовал их вес. — Мы можем быть друзьями, Стефан. Я буду рада видеть тебя в своей жизни, но только в этом качестве. Если же ты не умеешь держать дистанцию, если ты продолжишь эту свою «осаду» и будешь лезть в мои отношения — мы попрощаемся здесь и сейчас. Навсегда. Выбор за тобой: либо уважение к моему выбору, либо полное забвение. Третьего не дано. Стефан лишь хмыкнул, склонив голову набок. В его глазах промелькнула искра насмешки — не столько надо мной, сколько над всей ситуацией. Моя отповедь, казалось, ничуть его не задела, а лишь раззадорила его любопытство. — Ну что ж, позиция ясна. Железобетонная, — протянул он с кривой усмешкой. — Только утоли моё любопытство напоследок. С кем из тех двух слизеринцев, что так бесились при виде меня в Большом зале, ты встречаешься? Он подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота: — С тем высокомерным белобрысым, у которого на лице написано, что он делает одолжение этому миру самим фактом своего существования? Или с тем вторым, агрессивным темненьким, который смотрел на меня так, будто уже мысленно выбирал место для моего погребения? Я проигнорировала его вопрос. Обсуждать с ним личность возлюбленного, да ещё и в таких выражениях, было ниже моего достоинства. Я медленно достала из кармана мантии серебряный сикль и с отчетливым звоном положила его на деревянную поверхность стола между нами, оплачивая свой напиток. Этот жест поставил окончательную точку, превращая нашу встречу из неудавшейся встречи старых знакомых в сухую формальность. — Благодарю за беседу, Стефан, — произнесла я безупречно вежливым, но абсолютно пустым голосом. Я поднялась со стула, поправила сумку на плече и, не дожидаясь его реакции, коротко кивнула: — Прощай, Поляков. Свежий, прохладный воздух Хогсмида ударил в лицо, стоило мне толкнуть тяжелую дубовую дверь. Я жадно вдохнула, пытаясь выветрить приторный запах сливочного пива и неприятный осадок от этого разговора. Шум таверны остался позади, сменившись гулом ветра и скрипом снега под ногами прохожих. Я не успела сделать и десятка шагов, намереваясь как можно скорее аппарировать или дойти до замка пешком, как позади раздался грохот резко распахнувшейся двери, а следом — торопливый топот ботинок по брусчатке. — Постой! — окликнул Стефан. В его голосе больше не было той тягучей лени, только непривычная поспешность. — Да подожди же ты! Я не замедлила шаг, плотнее кутаясь в мантию. Меньше всего мне сейчас хотелось слушать очередную порцию его острот. Но Стефан оказался быстрее. Он обогнал меня и встал прямо на пути, заставив резко затормозить, чтобы не врезаться в него. Я вскинула голову, готовая высказать всё, что думаю о его манерах, но слова застряли в горле. Он выглядел запыхавшимся и, к моему удивлению, искренне виноватым. Та маска самоуверенного нахала, которую он носил последние полчаса, исчезла. Перед мной стоял просто парень, который понял, что только что совершил глупость. — Прости, — выдохнул он, поднимая руки в примирительном жесте, словно сдаваясь. — Я идиот. Серьезно. Я молчала, ожидая подвоха, но он продолжил, глядя мне прямо в глаза: — Я перегнул палку. И с вопросами, и с этой дурацкой ревностью, на которую не имею никакого права. Меня просто задело, что у меня нет ни единого шанса, и я начал вести себя как последний кретин. Он сделал осторожный шаг ближе, но тут же остановился, заметив, как я напряглась. — Ты предлагала дружбу, — произнес он тише, и уголок его губ дрогнул в виноватой, но уже не злой улыбке. — Я согласен. Если это единственный способ остаться в твоей жизни, то я согласен быть просто другом. Обещаю больше не лезть в твою личную жизнь и не отпускать шпильки в адрес твоего… выбора. Стефан протянул мне руку — на этот раз не для поцелуя, а для простого рукопожатия. — Мир? Я действительно не хочу, чтобы мы расстались вот так. Я смотрела на его открытую ладонь, затем перевела взгляд на лицо, пытаясь найти хоть тень прежней насмешки. Но Стефан выглядел серьезным, а в его глазах, казалось, действительно плескалось сожаление. Злость начала медленно отступать, уступая место усталости. Терять приятеля из-за глупой вспышки ревности было бы глупо, но и позволять вытирать о себя ноги я не собиралась. — Мир, — наконец произнесла я, но руку пожимать не спешила. Стефан вопросительно приподнял бровь, ожидая продолжения. — Но с одним условием, Стефан. — Каким угодно, — быстро отозвался он. Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и посмотрела на него снизу вверх, вкладывая во взгляд всю свою решимость. — Если ты еще раз перейдешь черту… Если снова начнешь этот цирк с допросами или позволишь себе хоть один грубый комментарий в мой адрес, я не просто уйду. — Я сделала выразительную паузу. — Я без всякой магии дам тебе в морду. И поверь мне, удар у меня тяжелый. Стефан моргнул, явно не ожидая такой прямолинейности. На секунду он опешил, глядя на мои сжатые кулаки, но затем напряжение в его плечах спало, и губы растянулись в кривоватой, уже более естественной ухмылке. — Предельно ясно, — хмыкнул он, снова чуть качнув протянутой рукой. — Физическая расправа принята к сведению. Я постараюсь беречь свой нос. Договорились? — Договорились. Я наконец протянула руку в ответ и крепко сжала его ладонь — коротко, по-деловому, без лишних сантиментов. Ладонь у него была теплой, и, когда мы разжали пальцы, холодный ветер Хогсмида показался уже не таким пронизывающим. — Ну, раз уж мой нос пока в безопасности, — Стефан кивнул в сторону замка, — может, провожу тебя до ворот? Обещаю молчать. Или говорить только о погоде. Я фыркнула, поправляя шарф. — О погоде — можно. Пошли уже, пока мы тут не примерзли к брусчатке.