VII. Интерлюдия

POV: Теодор Нотт

— Плохо! Отвратительно! Вы просто кучка кретинов! — грозно рыкнул я, срывая голос. Мой крик, наполненный неподдельной яростью, не просто прозвучал — он разорвал вязкую тишину подземелья, гулким эхом отражаясь от сырых, покрытых вековой копотью каменных сводов тренировочного зала. Звук метался между стенами, смешиваясь с тяжелым, тошнотворным амбре, которое пропитало здесь каждый дюйм пространства: едкий, металлический привкус озона от разорванных заклинаний переплетался со сладковатым, вызывающим рвотные позывы запахом паленой человеческой плоти и тлеющей ткани. Я стоял, широко расставив ноги, и с нескрываемым раздражением, переходящим в холодное бешенство, наблюдал за жалкой картиной в центре зала. Группа из пятнадцати новобранцев — «надежда Темного Лорда», как же — барахталась на полу, пытаясь подняться с колен. Их дорогие, сшитые на заказ мантии превратились в грязные тряпки, покрытые серой пылью каменного крошева. Лица, искаженные гримасами животного страха и смертельной усталости, были мокрыми от пота и слез. Жалкое, ничтожное зрелище, недостойное даже жалости. Чувствуя, как внутри закипает желание проклясть их всех разом, я сунул руку в карман брюк. Пальцы привычно нащупали холодный, гладкий металл серебряного портсигара с фамильной гравировкой. Я вытащил его на свет. Щелчок открывающейся крышки прозвучал в наступившей мертвой тишине неестественно громко, словно выстрел. Медленно, с нарочитой небрежностью, я достал сигарету, поднес её к губам и зажал в зубах. Чиркнула зажигалка, высекая язычок оранжевого пламени. Я склонился к огню, прикрывая его ладонью от сквозняка, и сделал глубокую, жадную затяжку, втягивая дым до самого дна легких. Горький, едкий табачный дым наполнил грудь, принося секундное, почти наркотическое облегчение. Казалось, невидимый стальной обруч, что последние часы безжалостно сжимал мои виски, слегка ослаб, позволяя крови снова циркулировать. Задержав дыхание на мгновение, я медленно, с наслаждением выдохнул густую струю серого дыма прямо в сторону сжавшихся перед нами идиотов. Я мрачно пыхтел, щурясь от сизого тумана, сквозь который их перепуганные физиономии казались еще более отвратительными. — Мы на вас столько времени угробили, столько сил вложили, а вы, бездарности, даже банальный щит выставить не можете! — рявкнул Драко, стоящий справа от меня. В отличие от новобранцев, он выглядел безупречно, словно только что сошел со страниц модного магического каталога: черный костюм сидел как влитой, ни единой пылинки на лацканах, платиновые волосы идеально уложены волосок к волоску. Но этот лоск был обманчив. В его стальных, обычно холодных глазах сейчас плескалось настоящее безумие, граничащее с неистовым желанием убивать. Малфой сделал резкий, хищный шаг вперед, и пятеро на полу синхронно, как по команде, отшатнулись назад, вжимаясь в пол, словно перед ними возникла ядовитая королевская кобра, готовая к броску. Драко резко повернул голову ко мне. Его лицо было бледным, ноздри раздувались. Он прошипел сквозь зубы, едва разжимая губы, так, чтобы слышал только я: — Тео, я их убью нахер. Я не шучу. Я серьёзно. От их трупов пользы будет больше — их, по крайней мере, можно будет левитировать и использовать как мясной щит от заклятий. А от этих живых недоумков — одни проблемы. Я понятливо хмыкнул, выпуская колечко дыма в потолок. Его кровожадность была мне понятна. Я даже не стал утруждать себя тем, чтобы достать палочку из рукава. Это было ниже моего достоинства сейчас. Легкое, почти незаметное движение кистью левой руки. Предельная концентрация намерения в одной точке. Магия, послушная и злая, отозвалась мгновенно. Невербальное, беспалочковое жалящее заклинание со зловещим свистом рассекло спертый воздух, прочертив невидимую траекторию. Удар пришелся точно в цель — в левое плечо Стоуну, самому крупному и самому бестолковому из них, который, замешкавшись, опустил палочку, открывшись для атаки. Парень дико взвыл, роняя палочку на камни и хватаясь за пораженное предплечье. Под его пальцами, прямо сквозь ткань мантии, мгновенно начал наливаться багровый, пульсирующий жаром волдырь размером с кулак. — Это тебе за херовую реакцию, Стоун, — лениво, растягивая слова, бросил я. Указательным пальцем я сбил длинный столбик пепла с сигареты прямо на грязный каменный пол, не сводя с парня тяжелого взгляда. — Ты труп, Стоун. В реальном бою тебе бы сейчас не просто обожгло кожу. Тебе бы уже оторвало руку к чертовой матери. Или снесло башку. Если, конечно, — я криво усмехнулся, глядя на его перекошенное от боли лицо, — в твоем случае там вообще есть чему отрываться. Я давно потерял счет времени. Календарь в моей голове превратился в размытое, серое пятно, где один день неотличим от другого. Сколько месяцев длится этот беспросветный, тягучий, как болотная жижа, кретинизм? Шесть? Восемь? Сука, кажется, уже почти год. Темный Лорд, в своей извращенной, одному ему понятной «мудрости», решил, что мы с Малфоем — идеальные няньки для его нового выводка. Он скинул под наше руководство несколько дюжин так называемых новобранцев. Это был сброд. Мальцы, всего на пару-тройку лет младше нас, или даже ровесники, чьи родители оказались либо слишком трусливы, чтобы марать руки самим, либо уже слишком мертвы, гния в сырой земле или кормя дементоров в Азкабане. Сами по себе эти «бойцы» не представляли ровным счетом ничего. Пустое место. Глиняные болванчики. Пушечное мясо, чья единственная задача — поймать грудью зеленый луч вместо кого-то более ценного. И самое смешное — самое, блять, ироничное в этой ситуации — то, что большинство из них были чистокровными. «Золотая молодежь», наследники древнейших и благороднейших родов, гребаная гордость магической Британии, а некоторые и континента. Рафинированные аристократы. Я смотрел на их дрожащие руки и вспоминал нас. Нас с Драко учили дуэлям с пеленок. Вместо колыбельных мы слышали свист проклятий. Мы знали вкус собственной крови, разбитых губ и грязи на полигоне еще до того, как научились сносно трансфигурировать сраные чайники в черепах. Наши отцы не знали жалости, и это сделало нас оружием. Тогда какого драккла эти тупицы, придя к нам, едва держали палочку? Почему они сжимали древко так, словно это столовая ложка или член, а не инструмент убийства? Почему их заклинания напоминали жалкий пук флоббер-червя — вялые искры, пшик, дым — вместо того, чтобы нести смертельную, разрушительную магию? — Еще раз! — рявкнул я, чувствуя, как раздражение, плотное и горячее, снова закипает в солнечном сплетении, требуя выхода. Я шагнул к одному из парней, чей щит мерцал, как умирающая свеча. — Protego должно быть таким, чтобы от него отскакивало убивающен! И мне похер, что в учебниках написано, что это невозможно! — Я орал ему прямо в лицо, брызгая слюной. — Твой щит должен быть бетонной стеной, а не этой жалкой херней! Ты выставил его так, будто пытаешься прикрыться от урагана кружевным дамским платочком! Ты сдохнешь в первую же секунду, идиот! Нужно отдать должное нашему садизму — он давал плоды. По сравнению с тем убожеством, что мы увидели в начале, сейчас мы выдрессировали их до уровня, который был у нас с Драко курсе на третьем. Если смотреть на вещи с изрядной долей больного оптимизма, это был прогресс. Но в моем мире оптимизм давно сдох, повесился где-то на стропилах офиса. Однако Лорд был доволен. И это было хуже всего. Каждый раз, когда он вызывал нас для отчета, я чувствовал, как внутренности скручиваются в ледяной узел. Его красные, немигающие глаза скользили по нам с одобрением — жутким, липким одобрением, от которого хотелось содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от ощущения его взгляда. Он повторял своим высоким, шипящим голосом, что не пожалел о решении назначить нас с Драко Главнокомандующими среди молодняка. Что мы — будущее. Что мы оправдали доверие. Нам с Малфоем это было только в радость — в самом извращенном, темном смысле этого слова. Этот зал стал нашей выгребной ямой. Всю агрессию, весь черный негатив, всю ту гниль, что копилась в душах месяцами, все то жгучее, невыносимое желание причинить кому-то физическую боль, мы сливали на этих придурков. Мы не просто учили их. Мы ломали их. Ломали методично, жестоко, с наслаждением, чтобы не сломаться самим. Мы избивали их магией, швыряли в стены, унижали, превращая тренировки в пытки, только ради одной цели: чтобы, вернувшись домой, не сорваться на тех, кто нам на самом деле дорог. Чтобы не принести эту тьму в спальню. Чтобы не тревожить Ракель. При мысли о ней, такой хрупкой и далекой от этого дерьма, я снова поднес сигарету к губам. Затянулся глубоко, до рези, до боли в груди, позволяя дыму выжечь подступающие эмоции. Ей и так досталось. Слишком много. Больше, чем может и должен вынести один человек. Я был готов убить здесь каждого из этих щенков, сжечь этот зал дотла, лишь бы она никогда не увидела того монстра, в которого я превращаюсь в этих стенах. Тренировки с Беллатрисой… Это было отдельным кругом ада, в который я не мог спуститься вместо нее. Я лишь видел результаты, когда Ракель возвращалась в наши покои. Она приходила не просто уставшей — она выглядела выпотрошенной. Я видел синяки, расцветающие на её бледной коже уродливыми фиолетовыми цветами, которые она торопливо, дрожащими руками пыталась скрыть за слоями маскирующих чар. Но я видел их. Я чувствовал запах паленой плоти и озона, въевшийся в её волосы после близких разрядов проклятий. Хуже всего был взгляд. Пустой, остекленевший, направленный в никуда. Глаза человека, который только что заглянул за грань безумия и вернулся оттуда не полностью. Лестрейндж не просто учила её боевой магии. Она вырезала из моей любимой всё человеческое, как скульптор отсекает лишний мрамор. Она делала её безжалостнее. Холоднее. Могущественнее. Тетушка Драко, эта безумная сука, выковывала из Ракель идеальное оружие, методично выжигая «слабости»: жалость, сомнения, мягкость, способность прощать. Это вызывало во мне дикую, противоречивую бурю эмоций. Это возбуждало и пугало одновременно, до дрожи в коленях. Когда Ракель смотрела на меня теперь, после этих сессий, в её глазах иногда вспыхивал тот же темный, фанатичный огонь, что плясал в зрачках Беллатрисы. Эта новая, хищная сила в ней будоражила кровь, заставляла сердце биться быстрее в гремучей смеси животной страсти и первобытного ужаса. Я хотел её и боялся того, кем она становится. Но потом наступала тишина, и я вспоминал. Память — жестокий палач. Перед глазами вставал образ той маленькой, солнечной рыжеволосой девчушки, которая когда-то переступила порог гостиной Слизерина. Где она? Где та, в которую я безвозвратно, по-идиотски влюбился, наблюдая, как она заливисто смеется над глупыми шутками Селесты у камина? Где та светлая душа, которую я, самонадеянный кретин, поклялся себе оберегать от всей грязи этого мира? Она растоптана. Уничтожена. Я позволил этому случиться. Слишком много дерьма выпало на её долю, слишком тяжелый груз для одних хрупких плеч. Предательство тех, кого она считала семьей — Поттер и его гриффиндорская шайка, отвернувшиеся от неё, как от прокаженной. Родная кровь, которая предпочла фанатичную идеологию любви к дочери. Предрассудки и клеймо грёбаного магического общества, осуждавшего её за факультет, за выбор парней, за сам факт существования. Наши с ней отношения — сложный, болезненный клубок из секретов, недомолвок и страха потери. А теперь ещё и служба Тёмному Лорду. В начале июля, когда Волдеморт устроил тот грандиозный массовый побег своих псов из Азкабана, мир окончательно рухнул в бездну, и мы полетели следом. Лорд не забыл своих слов. Он поставил нам метки, как и обещал. Как только последнему из нашего проклятого потока исполнилось семнадцать — Блейзу — он провел посвящение. Я никогда не забуду тот вечер. Тяжелый, душный запах благовоний, смешанный с запахом страха. Холодный каменный пол тронного зала, впивающийся в колени. И жгучую, невыносимую, разрывающую нервы боль, когда черная магия впивалась в предплечье, словно кислота, выжигая на коже череп и змею. Теперь обратной дороги нет. По крайней мере, для нас с Драко и Блейзом. Мы заклеймены, как племенной скот. Мы — собственность. Мы принадлежим ему телом и, как он думает, душой. Но Ракель… Ракель он пока не клеймит. И, видит Мерлин, это пугало меня больше, чем собственная метка. Отсутствие Чёрной Метки на её руке было не милостью, а зловещим предзнаменованием. У него на неё другие планы. Он не хочет делать её просто одной из безликих слуг в масках, «шестеркой» на побегушках. Нет, он хочет чего-то большего. Он лично скинул её на Лестрейндж, чтобы та занялась её индивидуальной огранкой. Чтобы создала из моей девочки машину смерти, способную убивать без колебаний, способную сокрушать армии одним взмахом палочки. Он готовит её для какой-то особой, чудовищной миссии, и от неизвестности у меня стыла кровь в жилах. Я чувствовал себя слепым котенком, которого вот-вот утопят. Мне ненавистно было осознавать собственное бессилие. Я смотрел на неё, спящую тревожным сном, и понимал, что не способен спасти свою девочку от этого кошмара прямо сейчас. Точнее, я могу попытаться — схватить её в охапку, аппарировать, бежать без оглядки… Но это будет красивым самоубийством. Мы не добежим даже до ворот поместья. Нас найдут, и тогда смерть покажется нам избавлением. Я не должен поддаваться эмоциям. Я должен быть льдом. У нас есть цель. У нас есть план, хрупкий, как венецианское стекло, но это единственное, что держит нас на плаву. Все крестражи у нас. Мы собрали их, рискуя всем, проходя через ад. Чаша Пуффендуй, диадема Когтевран, медальон Слизерина… Они спрятаны, они у нас в руках. Осталось их только уничтожить. Адское пламя, клык василиска — способы есть, мы найдем возможность. Но главная проблема оставалась нерешенной. Волдеморта мы сможем прикончить только тогда, когда умрет Нагайна. Эта тварь — последний якорь, удерживающий его душу в этом мире. Пока она жива, он бессмертен. И проблема в том, что он знает это. Или чувствует своей параноидальной интуицией. Он не отходит от своей чешуйчатой любимицы ни на шаг. Змея всегда рядом с ним — обвивает его трон, скользит у его ног или лежит на плечах. Она защищена магическими куполами такой мощи, что от одного взгляда на эти плетения мне становится дурно. К ней не подобраться. Он не дает нам ни единого шанса нанести удар. Мы загнаны в угол, с полными карманами частей его души, но не можем сделать решающий шаг. Я бросил окурок на пол и с ожесточением раздавил его носком ботинка, с хрустом втирая серый пепел и остатки табака в холодный, влажный камень подземелья. Горький дым всё ещё щекотал ноздри, смешиваясь с затхлым воздухом, но он не приносил успокоения, лишь ненадолго притуплял тупую, ноющую боль в висках. Я смотрел на грязное пятно на полу, представляя, как точно так же мы стираем в порошок собственные души. — Стоун, Форвард, Мэллори! — рявкнул я, вырываясь из своих мыслей, и мой голос, усиленный эхом каменных сводов, прозвучал как удар хлыста. Они вздрогнули, как побитые псы. — Встать в строй! Живо! Если через минуту я не увижу идеальный «Защитный Триумвират», я лично буду тренировать на вас Crucio до тех пор, пока вы не забудете собственные имена. Угроза повисла в воздухе, тяжелая и реальная. Они знали, что я не шучу. Или, по крайней мере, я научился играть свою роль так убедительно, что они верили в мою жестокость безоговорочно. Они зашевелились быстрее, спотыкаясь и толкаясь, ужас придал им сил и той дерганой резкости движений, которая свойственна загнанным зверям. Генри, бледный как полотно, с закушенной до крови губой, встал в центр, Роджер, пыхтя, занял правый фланг, а Саймон, трясясь, замкнул треугольник слева. Драко рядом со мной хищно улыбнулся, лениво покручивая палочку из боярышника в длинных, аристократичных пальцах. Внешне он был воплощением высокомерия и смертельной грации — истинный принц Слизерина, правая рука Тьмы. Но я знал его слишком хорошо. Я видел, как напряжена его челюсть, как на дне серых глаз плещется тошнота и отвращение. Он стоял плечом к плечу со мной, сдерживая рвотные позывы от вида нашего «Лорда», от атмосферы безумия, пропитавшей мэнор, от необходимости муштровать бывших однокурсников. Но его маска была безупречна, придраться было не к чему. Я не отчаиваюсь. Глядя на эту жалкую пародию на армию, я напоминал себе о главном. Пока Ракель продолжает бороться, пока она встает каждое утро, глотая боль, и идет на тренировки к этой безумной суке Беллатрисе, чтобы стать сильнее; пока Драко не сломался и продолжает играть в эту смертельную игру, я тоже не могу позволить себе слабину. Я не имею права быть слабым звеном в нашей цепи. Мы выждем. Мы станем идеальными солдатами, о которых мечтает Волдеморт. Мы станем безупречными командирами, карающими за малейшую провинность. Мы станем верными псами, готовыми перегрызть глотку по первому приказу. Мы усыпим его бдительность своей покорностью и эффективностью. Мы заставим его поверить, что сломлены и перекованы под его стандарты. И когда он расслабится, когда его высокомерие затмит осторожность, и Нагайна хоть на секунду окажется без своей непроницаемой магической защиты… мы ударим. Удар будет быстрым и смертельным. Я посмотрел на новобранцев, на их искаженные страхом лица, но не видел их. Вместо Стоуна и Форварда передо мной стоял образ огненных волос Ракель, развевающихся на ветру, и её упрямый, жесткий взгляд, в котором горела жажда жизни вопреки всему. Этот взгляд был моим топливом. Моим маяком в этой беспросветной тьме. — Начали! — скомандовал я, резко вскидывая палочку. Воздух в зале снова разорвали вспышки заклинаний. Красные, зеленые и фиолетовые лучи заметались по помещению, отражаясь от сырых стен. Запахло озоном и паленой тканью. Я наблюдал, как они пытаются выстроить щит, корректировал их движения короткими, злыми окриками, безжалостно сбивая с ног жалящими проклятиями за каждую ошибку. Мы пройдем через этот ад. Мы выживем, чего бы это ни стоило. И если придется сжечь весь этот проклятый мир дотла, чтобы вытащить её отсюда, чтобы стереть страх из её глаз и вернуть ей свободу, я лично поднесу спичку к фитилю. Я стану чудовищем, чтобы она могла остаться человеком.

***

Массивная дубовая дверь нашей спальни захлопнулась за нашими спинами, отрезая нас от остального мира с глухим, тяжелым звуком, похожим на падение могильной плиты. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд дня, герметично запечатывая пространство. Снаружи, за толстыми стенами, остались продуваемые всеми ветрами холодные коридоры поместья на берегу Ла-Манша. Того самого места, которое я, пытаясь хоть как-то разбавить нашу мрачную реальность, в шутку называл «любовным гнездышком». Какая горькая ирония была в этом названии сейчас, когда за окнами ревел шторм, а в тенях углов прятались отголоски войны. Но здесь, внутри, воздух был иным — он казался почти осязаемым, плотным и теплым. Он пах не сыростью побережья, не солью и темной магией, въевшейся в камень, а чем-то до боли уютным и мирным: тягучей сладостью жженой карамели, горячим воском оплывающих свечей и тем едва уловимым, уникальным ароматом её кожи, который действовал на нас как самое сильное успокоительное. Это был концентрированный запах дома — понятия, которое для нас стерлось с карт и глобусов, оставшись существовать лишь в пределах этих четырех стен. Драко привалился спиной к темному дереву двери. Его ноги подогнулись, и он медленно, словно у него перерезали нити, сполз вниз, пока не коснулся пола. Он запрокинул голову и закрыл глаза, позволяя темноте забрать его. Только сейчас, в этой священной тишине, когда никто, кроме меня, не мог его видеть, с его лица сошла та ледяная, надменная маска безразличия, которую он носил весь день, словно вторую кожу, приросшую к мясу. Исчез прищур, исчезла жесткая складка у губ. Теперь передо мной сидел не Пожиратель Смерти с меткой на предплечье, не гордый наследник древнего рода Малфоев, а просто смертельно уставший, загнанный в угол парень. Его плечи, лишенные привычной прямой осанки, сгибались под чудовищной тяжестью невыносимого выбора, который ему приходилось делать каждое утро. Я подошел к нему, мои шаги тонули в ворсе ковра. Опустив руку ему на плечо, я сжал его — коротко, крепко, до побеления костяшек. В этом жесте не было жалости, только солидарность. Без лишних слов я давал ему понять: мы справились. Мы пережили еще один бесконечный день. Мы всё еще живы, и мы здесь. Драко едва заметно выдохнул, принимая эту молчаливую поддержку. Мы не стали зажигать свет. Хватало и луны: ее холодное сияние пробивалось сквозь микроскопические зазоры в плотных бархатных портьерах. Лучи падали на пол, расчерчивая его причудливыми серебристыми узорами, выхватывая из густого полумрака резные ножки кресел и край тяжелого шкафа. Мы двигались в этой полутьме тихо, почти бесшумно, по давно заученной наизусть траектории, стараясь не издать ни звука, чтобы не нарушить покой комнаты. Избавление от одежды, в которой мы проводили эти проклятые дни, было для нас не просто физической необходимостью. Это превратилось в почти религиозный ритуал очищения, в попытку содрать с себя грязь войны. Черные мантии, тяжелые и жесткие, пропитанные едким запахом гари, озоном заклинаний и липким чужим страхом, полетели в дальний угол комнаты, превращаясь там в бесформенную кучу теней. Следом туда же отправились рубашки, ставшие влажными и противными после многочасовых изматывающих тренировок в сырых подземельях. Я наблюдал, как Драко стягивает брюки. Его движения, обычно такие точные и грациозные, сейчас были замедленными, неуклюжими, лишенными всякой плавности. Казалось, каждое действие требует от него титанических усилий. Мы оба облачились в мягкие домашние брюки из тонкого хлопка — единственную вещь, которая позволяла измученной коже дышать, единственное, что своей текстурой не напоминало военную форму или парадную мантию. Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженного торса, вызывая мурашки, но это было благословенное, отрезвляющее охлаждение после удушающего жара дуэльного зала. Закончив переодеваться, мы одновременно, словно по команде, повернулись к центру комнаты. Там, под тяжелым балдахином, возвышалась огромная кровать, которая в этом сумраке казалась бескрайним океаном теней. И в самом центре этого океана, словно драгоценность, выброшенная на берег жестоким штормом, спала Ракель. Она лежала, вольно раскинувшись по диагонали, полностью захватив пространство, которое по праву принадлежало ей одной, даже когда мы были рядом. Тёмный, иссиня-черный шёлк простыней, казалось, жадно поглощал любой свет, и на этом мрачном фоне её кожа светилась почти неестественной, фарфоровой белизной — болезненной, хрупкой и невыразимо прекрасной. Её волосы, обычно похожие на живое пламя, сейчас огненным веером разметались по подушке, создавая резкий, почти болезненный для глаз контраст с мрачной роскошью постельного белья. Одна её рука была вытянута вверх, тонкие пальцы слегка согнуты и напряжены, словно даже во сне она продолжала бороться, пытаясь удержать что-то ускользающее, что-то жизненно важное — может быть, последнюю надежду, а может быть, нас самих, стоящих сейчас у края её сна. Драко двинулся первым, приблизившись к краю постели бесшумно, словно тень, боящаяся спугнуть видение. Там он замер, не смея сделать следующий шаг, и его взгляд прикипел к спящей девушке. В эти секунды на его лице проступило выражение такой обнаженной, беззащитной нежности, такой мучительной преданности, что у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Смотреть на это было почти физически больно — видеть, как сквозь броню цинизма и жестокости пробивается чистый свет. Именно в такие хрупкие мгновения тишины я с кристальной ясностью осознавал: несмотря на всю ту непроглядную тьму, что медленно, день за днем, просачивалась в наши души, отравляя мысли и ожесточая сердца, мы не были потеряны окончательно. Мы всё ещё были способны чувствовать. Мы всё ещё умели любить. И эта любовь, иррациональная и болезненная, была тем единственным, мощным якорем, который удерживал нас на краю, не давая сорваться в бездну безумия и отчаяния, разверзшуюся под нашими ногами. Пока мы могли так смотреть на неё, мы оставались людьми. Драко наконец шевельнулся. С предельной осторожностью, словно он был сделан из стекла или боялся рассыпаться сам, он забрался на огромную кровать с левой стороны. Его движения были плавными, текучими, лишенными резкости. Чёрный шёлк простыней отозвался тихим, змеиным шелестом, скользя под его весом, матрас едва заметно прогнулся, принимая его тело. Ракель, почувствовав движение пространства рядом с собой, лишь глубоко, протяжно вздохнула во сне, но не проснулась — её доверие к нам было настолько абсолютным, что работало даже на уровне подсознания. Я медленно обошел широкое ложе с другой стороны. Мои босые ступни утопали в густом, мягком ворсе ковра, который жадно поглощал каждый шаг, сохраняя священную тишину комнаты. Подойдя к краю, я опустился на матрас справа от неё, и в ту же секунду меня накрыла волна тепла, исходящая от её тела. Это не было обычное тепло спящего человека; это был жар самой жизни, пульсирующий, настоящий, концентрированный. Он мгновенно начал вытеснять тот могильный, пробирающий до костей холод подземелий, который, казалось, я впитал кожей, мышцами и самим костным мозгом за долгие часы в офисе. Её тепло действовало как магия, более древняя и сильная, чем та, что мы изучали — оно размораживало заледеневшую кровь. Мы легли, окружая её с двух сторон, замыкая кольцо. Наши тела образовали живой щит, неприступную крепость из плоти и крови, сквозь стены которой не могли пробиться ни кошмары, ни война, ни сама смерть. Теперь она была в центре, в самом безопасном месте на земле. Драко придвинулся ближе, почти вплотную, и уткнулся лицом в густую волну её огненных волос, жадно вдыхая запах карамели. Я видел, как напряжение, державшее его позвоночник стальным стержнем весь день, наконец отпускает его. Его дыхание выровнялось, замедлилось и через несколько мгновений полностью синхронизировалось с её спокойным, размеренным ритмом, словно теперь они дышали одними легкими на двоих. Я лежал на спине, глядя в темный потолок, где тени плясали свой безмолвный танец, и слушал тишину. Затем я осторожно повернулся на бок, лицом к ней. Моя рука медленно скользнула по гладкому шёлку простыни и нашла её талию под тонкой тканью ночной сорочки. Пальцы привычно легли на изгиб её тела, стремясь ощутить ту мягкость и силу, которые я так любил. Но вместо привычной упругости я почувствовал пугающую хрупкость. Мое сердце пропустило удар. Пальцы слегка сжались, ощупывая выступающую тазовую кость, которая раньше была скрыта мягкими линиями. За последнюю неделю она снова похудела. Горький, едкий ком подступил к самому горлу, мешая дышать, словно воздух в комнате вдруг стал густым и отравленным. Моя ладонь скользнула по её боку, и пальцы, вместо привычной мягкости, наткнулись на пугающе острые, выпирающие очертания ребер. Я знал цену, которую она платит за каждый день выживания в этом кошмаре. Я знал до мельчайших, тошнотворных подробностей, как именно Беллатриса Лестрейндж «занимается» с ней, гоняет часами на полигоне, выжимая все соки, ломая её тело и расщепляя разум бесконечными Crucio и ментальными атаками. Сука пыталась вылепить из неё идеального, бесчувственного бойца, смертоносное оружие для Тёмного Лорда, но пока она лишь медленно убивала ту девушку, которую мы любили. Или пыталась сломать её окончательно, превратив в послушную куклу. Я знал, что Ракель часто просто забывает поесть, теряясь в лабиринте своих травм, или её желудок, сжавшийся в тугой комок от нервного истощения и постоянного, передозированного адреналина, просто отказывается принимать пищу. Еда для неё стала чем-то вторичным, ненужным, почти невозможным. Но знать это теоретически — одно, а ощущать вот так, тактильно, в вязкой тишине ночи, пересчитывая позвонки под тонкой кожей, было невыносимо, запредельно больно. Она таяла. Моя огненная, неукротимая Ракель, в которой всегда бушевала жизнь, медленно, но неотвратимо сгорала в этом адском пламени, которое мы, при всей нашей силе и статусе, не могли потушить. Она становилась легче, невесомее, прозрачнее, словно призрак, которого мы отчаянно пытаемся удержать в мире живых, хватая руками пустоту. Казалось, ещё немного — и она просто растворится в предрассветной дымке, оставив после себя лишь запах карамели и холодную постель. Я поднял тяжелый взгляд и в полумраке встретился глазами с Драко. Он не спал. Его взгляд был прикован к моей руке, лежащей на её пугающе исхудавшей талии, там, где кожа натянулась на кости, как пергамент. В его серых, обычно холодных глазах сейчас плескалось то же самое болезненное осознание, та же беспомощная, глухая ярость, что кипела во мне. Мы обменялись долгим взглядом, полным вины и мрачной решимости. В этой тишине не нужны были слова — мы оба всё понимали. Мы недостаточно стараемся. Мы защищаем её от внешних угроз, от проклятий и врагов, но мы с треском проваливаемся в попытке защитить её от самой себя и от того, как эта проклятая война пожирает её изнутри, клетка за клеткой. Я придвинулся ближе, почти вплотную, прижимаясь грудью к её спине, стараясь окутать её собой, передать ей своё тепло, свою жизненную силу, всё, что у меня осталось, до последней капли. Я накрыл её холодную, тонкую ладонь своей широкой рукой, переплетая пальцы в замке, который никто не смел бы разорвать, и осторожно, едва касаясь, поцеловал её в плечо. Губы ощутили острую, хрупкую косточку, и от этого прикосновения сердце пропустило удар. — Я найду способ, — беззвучно, одними губами пообещал я в темноту, и эта клятва предназначалась и ей, и Драко, и моему собственному, разрывающемуся на части сознанию. — Я заставлю тебя есть, даже если придется кормить тебя с ложки, как ребенка. Я перерою всю библиотеку, я буду варить для тебя самые сложные, самые редкие зелья укрепления, о которых забыли даже целители Мунго. Я убью любого, кто посмеет заставить тебя пропустить обед или лишит хоть минуты отдыха. Ты не исчезнешь. Слышишь? Я не позволю тебе исчезнуть, раствориться в этом безумии. Ракель слабо пошевелилась во сне, словно на каком-то глубинном уровне почувствовав моё отчаяние, эту вибрацию страха и любви. Не открывая глаз, она медленно повернула голову, инстинктивно ища защиту, и уткнулась носом в плечо Драко. Он среагировал мгновенно: его рука тут же обняла её крепче, прижимая к себе с собственнической, отчаянной силой, словно пытаясь физически влить в неё жизнь, удержать душу в этом хрупком теле. Мы лежали в темноте, двое сломленных, уставших солдат, охраняющих своё самое дорогое, единственное сокровище посреди рушащегося мира. В этой тишине мы слушали, как бьется её сердце — слишком быстрое, слишком тревожное, сбивчивое, как у загнанной птицы, но всё ещё живое. И пока этот ритм звучал в комнате, пока мы ощущали эту слабую пульсацию, у нас была причина просыпаться завтра и продолжать этот бой. Мои пальцы продолжали механически поглаживать её выпирающий позвоночник, ощущая каждый позвонок под тонкой, почти прозрачной кожей, но мысли уже унеслись далеко, в темную, холодную реальность того, что нам предстояло. Тишина в комнате, обычно приносившая успокоение после безумных дней в поместье, сегодня давила на уши тяжелым, свинцовым грузом. Секрет, который я хранил последние несколько дней, прожигал меня изнутри, растекаясь по венам горячим, едким веществом, похожим на глоток чистого яда. Я чувствовал себя предателем просто потому, что молчал, но слова застревали в горле, словно осколки лезвий. Свадьба Билла Уизли и этой французской вейлы. Торжество света, глупой, наивной любви и отчаянной надежды посреди войны, которая уже пожирает этот мир. Какая злая, отвратительная ирония. Пока мы здесь тонем в крови и мраке, они там, под защитными куполами, собираются пить вино, танцевать и верить, что завтра наступит. Я знал, что Ракель даже не догадывается об этом событии. Конечно, её никто не приглашал. Никакой совы, никакого пергамента с золотым тиснением. Для «светлой стороны», для Ордена Феникса и, что самое болезненное, для её некогда обожаемой рыжей семейки, она теперь прокаженная. Она — предательница крови, выбравшая не ту сторону, чудовище с прогнившей душой, навечно выжженной. Она научилась носить эту маску равнодушия с пугающим, почти совершенным мастерством. Я наблюдал за ней неделями. Каждый раз, когда кто-то на собраниях упоминал Нору, Артура или Молли, её лицо мгновенно каменело. Оно превращалось в безупречную, ледяную маску презрения, достойную лучших аристократов чистой крови. В эти моменты в её глазах не было ничего, кроме пустоты. Она убеждала всех — и безумную Беллу, и Лорда, и Драко, и, возможно, даже саму себя, — что эти связи разорваны, сожжены дотла, что пепел прошлого развеян по ветру. Она заставляла себя верить, что ей плевать на тех, кто отвернулся от неё при первой же ошибке, кто не попытался понять, почему она сделала этот выбор. Но я знал правду. Я был одним из единственных, кто видел трещины в этой броне. Я видел, как она едва заметно замирает, слыша случайные новости о Поттере или Грейнджер, как её пальцы судорожно сжимают палочку или край стола. Я чувствовал, как меняется её аура, когда она думает, что никто не смотрит, — она наполняется тоской, острой и режущей, как битое стекло, смешанное с солью. Эти имена, эти люди — они были осколками шрапнели, застрявшими глубоко в её душе, которые невозможно вытащить, не истекая кровью до смерти. Нора была не просто домом, это было единственное место во всей Британии, где она когда-то была по-настоящему счастлива, до того как тьма поглотила нас всех и перекроила наши судьбы. И как бы она ни храбрилась, как бы ни цитировала догматы Пожирателей, где-то там, глубоко под слоями боли, страха и ментальных блоков окклюменции, всё ещё жила маленькая девочка. Девочка, которая скучала по шумным семейным ужинам, по вязаным свитерам на Рождество и запаху маминых пирогов с патокой. И самое отвратительное, от чего мне хотелось выть, вскочить с постели и крушить стены этой проклятой комнаты, разносить антикварную мебель в щепки, — это приказ Волдеморта. Ей не просто можно было участвовать в этом рейде. Ей не просто позволили стоять в задних рядах. Ей приказано возглавить одну из ударных групп. Я помнил, как он произнес это. Его голос, похожий на шелест сухих листьев на могиле, всё ещё звенел у меня в ушах. Это была его извращенная, садистская проверка. Финальный экзамен на лояльность, который невозможно сдать, не уничтожив себя. Лорд больше не верил словам, клятвам или поклонам; ему нужны были действия. Он жаждал не просто победы, он жаждал жертвоприношения. Он хотел крови — родной крови. Он хотел увидеть, как она войдет в свой бывший дом не как блудная дочь, вернувшаяся за прощением, а как палач, принесший приговор. Он хотел лично убедиться, что от её семейных привязанностей остался лишь холодный, мертвый пепел. Я закрыл глаза, и воображение тут же нарисовало эту кошмарную картину с пугающей четкостью. Меня передернуло, и Ракель во сне тихо вздохнула, пошевелившись рядом. Но я видел не её спящее лицо, а совсем другое. Я видел Ракель в черной мантии, развевающейся на ветру, её лицо скрыто за серебряной маской Пожирателя Смерти, обезличивающей и страшной. Её палочка, та, которой она когда-то училась левитировать перья, теперь направлена на тех, с кем она выросла, с кем делила хлеб и кров. Хаос. Крики ужаса, разрывающие ночную тишину. Вспышки зеленых и красных лучей, разрезающие темноту, как молнии. Рушащиеся стены дома, который был её крепостью, её святилищем. Я представлял, как она сталкивается лицом к лицу со своим отцом или, что еще хуже, с матерью. Взгляд Молли Уизли — полный ужаса, узнавания и боли, который ранит сильнее любого проклятия. И Ракель, которая должна сделать выбор за долю секунды. Возможно, будут смерти. Смерти людей, которых она всё еще любит вопреки всему, вопреки идеологии, которую мы ей навязали. Она справится физически. Я не сомневался в её боевых навыках ни на секунду — Беллатриса выдрессировала её на славу, выковала из неё идеальное оружие, лишенное жалости в бою. Ракель не дрогнет, когда нужно будет послать проклятие. Её рука будет тверда. Она идеально отыграет свою роль, холодно, расчетливо и безжалостно, подтверждая свой статус перед Лордом и внутренней иерархией. Моя девочка сожжет мосты, если потребуется. Она сожжет саму Нору до основания. Но что будет потом? Когда адреналин схлынет, когда битва закончится и дым рассеется? Когда мы вернемся в это мрачное поместье, пропитанное темной магией, а серебряная маска будет снята и брошена на стол… выдержит ли она это? Не станет ли вид горящей Норы, этот пожар, устроенный её собственными руками, тем последним, фатальным ударом, который рассыплет её психику в пыль? Она и так держится на честном слове, на упрямстве, на ненависти к миру и нашей с Драко поддержке. Заставить её уничтожить собственное прошлое, физически истребить свои корни — это изощренная пытка. Пытка души, от которой нет контрзаклятия. Казалось бы, куда больше? Куда еще глубже можно загнать клинок в её сердце? Сколько еще боли может вынести один человек, прежде чем сломается окончательно? Но я знал Волдеморта. Я знал природу тьмы, захватившей меня. У этой бездны нет дна. И мне становилось по-настоящему страшно, до ледяного озноба, от мысли, что после этой свадьбы, после того как она вернется из этого ада, мы потеряем её навсегда. Мы можем получить обратно не нашу Ракель, сложную, раненую, но живую, а пустую, выжженную оболочку. Куклу с пустыми глазами, в которой больше не останется ничего человеческого, ничего теплого. Я крепче прижал её к себе, чувствуя хрупкость её тела. Я прижался губами к её затылку, вдыхая родной запах волос — слабый аромат лаванды и чего-то неуловимого, напоминающего о дожде. Я пытался запомнить её такой — мирно спящей, измученной борьбой, но всё еще способной чувствовать, любить и страдать. Потому что завтра, когда взойдет солнце и я нарушу эту тишину, когда я скажу ей о приказе, всё изменится навсегда. Это будет началом конца той девочки, которую я знал. И я ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Я мог лишь быть рядом, когда её мир окончательно рухнет в бездну. Тишина спальни, казавшаяся до этого момента густой и почти осязаемой, словно бархатный саван, вдруг разбилась вдребезги. Словно отвечая на мои безмолвные, разъедающие душу терзания, Ракель вдруг дернулась во сне. Это было не просто беспокойное движение спящего человека, пытающегося найти удобную позу. Нет, это была конвульсия. Её тело, до этого расслабленное и теплое, на мгновение напряглось, выгнулось струной, будто через него прошел разряд тока от невидимого проклятия, пущенного кем-то в её персональном кошмаре. Я почувствовал, как каждая мышца под её кожей окаменела, реагируя на угрозу, которую видели только её закрытые глаза. Она резко выдохнула, воздух со свистом покинул её легкие, словно её ударили под дых, и в следующее мгновение она вжалась в меня с такой отчаянной, звериной силой, что мне на секунду стало физически больно. Её острые лопатки врезались мне в грудь, причиняя тупую боль, но я даже не подумал отстраниться. Она вжималась спиной, пытаясь буквально раствориться во мне, вдавить себя в мои ребра, спрятаться за моим телом как за единственным живым щитом от того невыразимого ужаса, что преследовал её по ту сторону реальности. Это было движение загнанного зверя, ищущего последнюю нору, последнюю щель, где его не достанут гончие. Одновременно с этим, повинуясь какому-то древнему, рептильному инстинкту самосохранения, её левая нога скользнула в сторону, перекидываясь через бедро спящего с другой стороны Драко. Это было тяжелое, собственническое, почти грубое движение. Даже находясь в плену бессознательного состояния, её боевые рефлексы работали безотказно: она проверяла периметр, убеждалась, что мы оба здесь, что её «стая» на месте. Она цеплялась за нас, как утопающий цепляется за скользкие, прогнившие обломки корабля посреди бушующего шторма, понимая, что это её единственный шанс не пойти ко дну. Драко, измотанный не меньше нашего, не просыпаясь, лишь глухо, утробно замычал и чисто инстинктивно накрыл её голень своей широкой ладонью, сжимая длинные пальцы на её тонкой лодыжке. Хватка была железной, даже во сне он не собирался её отпускать. Мы превратились в один запутанный, сложный клубок конечностей, сбитого дыхания и исковерканных судеб. А потом она заговорила. И этот звук испугал меня больше, чем крик. Голос был тихим, ломким, дрожащим, совершенно не похожим на тот ледяной, стальной тон, которым она привыкла отдавать приказы младшим Пожирателям или язвить в лицо врагам. Это был не голос темной волшебницы. Это был голос маленького, испуганного ребенка, потерявшегося в темноте. — …нет… не надо… — едва слышный шепот, переходящий в жалобный, скулящий стон, от которого у меня внутри всё оборвалось. Её голова беспокойно мотнулась на подушке, разметавшиеся волосы шелком щекотали мне лицо и шею, но я не смел пошевелиться. — Джинни, не ходи туда… там темно… мам, я не… Я замер, перестав дышать, словно само моё существование могло сейчас спугнуть эту хрупкую исповедь. Сердце пропустило удар, споткнулось, а затем забилось с удвоенной, болезненной силой, отдаваясь глухим набатом в висках. Кровь шумела в ушах, заглушая тишину ночи. — …я исправлю… обещаю… — выдохнула она, и последнее слово захлебнулось, потонуло в судорожном, мокром всхлипе, прежде чем её дыхание снова выровнялось, став тяжелым, глубоким и ритмичным, как у человека, пробежавшего марафон. Эти обрывки фраз, вырванные из глубин её подсознания, ударили по мне сильнее, чем любой огненный хлыст, которым меня когда-либо наказывал отец. Физическая боль была понятна, к ней можно было привыкнуть, возвести ментальные барьеры. Но от этого защиты не существовало. «Мам, я не…». Что она пыталась сказать Молли Уизли сквозь пелену кошмара? «Я не хотела»? «Я не виновата»? Или самое страшное — «Я не предательница»? В своем кошмаре она всё ещё пыталась их спасти. Она всё ещё стояла на страже своей семьи, той самой, от которой отреклась, выбрав наш путь. Ракель предостерегала сестру от темноты, которую сама же теперь и олицетворяла. Она оправдывалась перед матерью, ища прощения, которого наяву уже никогда не получит. Там, во снах, где нет выжженных на коже Темных Меток, где нет нерушимых клятв и крови на руках, она всё ещё была одной из них. Она всё ещё была той самой Уизли, которая до смерти боится пауков в чулане и просто хочет, чтобы мама её обняла и сказала, что всё будет хорошо. И именно эту ниточку, эту последнюю, тонкую, пульсирующую и кровоточащую связь, за которую судорожно цеплялось её измученное подсознание, мне предстояло безжалостно перерезать завтрашним утром. Я должен был стать палачом её души. Я должен был разбудить её через несколько часов, посмотреть в эти глаза, полные мутных остатков ночных страхов, и холодно, расчетливо отправить её убивать тех, кого она прямо сейчас так отчаянно звала во сне. Я должен был заставить её уничтожить то, что она любила, чтобы она могла выжить среди нас. Я уткнулся лбом в её плечо, вдыхая знакомый запах её кожи, смешанный с ароматом лаванды и полыни, чувствуя, как бессильная, черная ярость и невыносимая жалость сжимают мое горло, мешая дышать. Моя рука на её талии сжалась до побеления костяшек, до судороги в пальцах, словно я мог физически удержать её здесь, в этом моменте, в этой кровати, не отпуская в тот жестокий мир за окном, где ей суждено окончательно стать чудовищем. Я хотел бы запереть время, заморозить этот миг, где она всё ещё дочь и сестра, а не убийца. Но серое, безжалостное предрассветное небо уже начинало светлеть за окном, и с первыми лучами холодного солнца этот ночной кошмар, в котором она плакала, станет нашей неизбежной, кровавой реальностью.