VII. Дорога к горизонту

Палочка вырвалась из пальцев, словно живая, и с глухим, обреченным стуком ударилась о дорогой дубовый паркет. Звук этот — короткий и сухой — показался мне оглушительным в гулкой тишине огромной бальной залы, превращенной в полигон. Древко из боярышника прокатилось несколько дюймов, жалобно подпрыгивая на неровностях старинного дерева, и замерло, уткнувшись в носки грубых, стоптанных шнурованных ботинок Пожирательницы смерти. Я смотрела на свою палочку, лежащую в пыли у ног мучительницы, и чувствовала, как мои собственные руки сотрясает мелкая, предательская дрожь. Это был не столько страх — хотя и он присутствовал, свернувшись ледяным, склизким комком где-то под ребрами, стискивая солнечное сплетение в тугой узел, — сколько следствие запредельного, нечеловеческого физического истощения. Мышцы горели адским огнем, каждое волокно тела ныло и пульсировало, словно вместо горячей крови по венам пустили расплавленный свинец, щедро смешанный с толченым стеклом. Я тяжело, с присвистом втягивала воздух, упираясь ладонями в дрожащие колени, пытаясь удержать ускользающее равновесие. Мир вокруг слегка покачивался, теряя четкость контуров. По виску медленно, щекотно поползла холодная капля пота, прочерчивая мокрую дорожку на покрытой пылью и копотью коже, огибая скулу и срываясь вниз. — Ещё… раз! — зло, с натугой выдохнула я, сплевывая на пол вязкую слюну, густо окрашенную металлическим привкусом крови. Я прикусила щеку изнутри, чтобы не закричать от досады. Это произошло снова. Опять. В сотый раз за этот бесконечный день. Невербальное обезоруживающее Беллатрисы было быстрее мысли, быстрее взгляда. Оно выбило оружие из моей руки прежде, чем я успела закончить движение кистью, прежде чем кончик моей палочки нацелился ей в грудь. И все же… слабая искра гордости тлела во мне: сегодня я продержалась дольше обычного. На целых три минуты дольше. В горле нещадно першило, словно я наглоталась битого кирпича. Воздух в зале был густым, пропитанным едкой магической взвесью, поднятой нашими заклинаниями, запахом озона, паленой древесины и моим собственным криком, окончательно сорвавшим связки. — Цисси меня покусает за тебя, детка, — хмыкнула женщина, стоящая напротив. Она лениво, почти небрежно поигрывала своей изогнутой, похожей на коготь хищной птицы палочкой из грецкого ореха. В её длинных, узловатых пальцах смертоносное оружие порхало легко, словно дирижёрская палочка маэстро перед началом кровавой, безумной симфонии. Тяжелые веки Беллатрисы были полуопущены, придавая её бледному лицу выражение скучающего, аристократического превосходства. Но я знала, что скрывается за этой маской. В глубине этих тёмных, почти черных глаз, обрамленных густыми ресницами, плескалось древнее, врожденное безумие рода Блэков, причудливо смешанное с острым, как бритва, интеллектом прирожденного садиста. — Моей милой сестрёнке и так не нравится всё происходящее, — протянула она, и в её голосе скользнула ядовитая насмешка. — Она, видите ли, считает, что ты слишком хрупкая. Слишком фарфоровая для моих… уроков выживания. Беллатриса сделала шаг ближе. Её истрепанное, некогда роскошное черное платье, видевшее сырые застенки Азкабана и впитавшее в себя тьму тех лет, зашуршало по полу. Этот звук — сухой, шелестящий — напоминал трение змеиной чешуи о камни в глубокой пещере. Она наклонилась ко мне, бесцеремонно нарушая все границы личного пространства, вторгаясь в мою зону комфорта. Её исхудалое, похожее на череп, но всё ещё пугающе красивое лицо оказалось в опасной близости от моего. Меня накрыло волной её запаха. Этот аромат невозможно было перепутать ни с чем, и его не могло перебить даже десятилетие, проведенное в тюрьме. Тяжёлый, удушливый шлейф старой розы, мускуса и сладковатого тлена. Так пахнут увядшие цветы на могиле, которая давно осела, забытая живыми. — Но Тёмный Лорд приказал сделать из тебя нечто большее, чем просто умную, дерзкую слизеринку, прячущуюся за широкими спинами мальчишек, — прошептала она мне прямо в лицо. Внезапно её голос скакнул, ломаясь и переходя в тот самый знаменитый, пугающий детский фальцет, от которого кровь стыла в жилах даже у бывалых мракоборцев. Глаза её широко распахнулись, вспыхнув фанатичным огнем: — Ты должна стать его секретным оружием, милая. А оружие не роняют! Её лицо исказилось в гримасе, где улыбка соседствовала с оскалом. — Подбери палочку, — рявкнула она, мгновенно возвращаясь к ледяному, командному тону. — Мы не закончили, пока я не скажу, что мы закончили. Или пока ты не перестанешь дышать. Я сжала зубы так сильно, что челюсть свело болезненной судорогой, отдающейся пульсацией в висках. Злость — горячая, темная — начала вытеснять усталость. Я медленно, не разрывая зрительного контакта с её безумными глазами, потянулась к полу. Месяц. Ровно тридцать один оборот земли вокруг своей оси с той самой секунды, как тело Альбуса Дамблдора, словно сломанная кукла, перелетело через парапет Астрономической башни. Тридцать один день с тех пор, как зелёная вспышка, сорвавшаяся с палочки Драко, перечеркнула всё. Этот момент не просто расколол время, он раздробил саму суть нашего существования. Жизнь «до» казалась теперь блёклым, наивным сном — с её глупыми баллами за домашние задания, школьными интригами и верой в то, что Хогвартс — самое безопасное место на земле. Жизнь «после» началась с глухого удара тела о камни у подножия башни. Этот звук провел жирную, пульсирующую кроваво-красную черту, через которую нам уже никогда не переступить обратно. Мы шагнули в бездну. Месяц прошёл с тех пор, как Лорд Волдеморт распахнул двери Азкабана, словно гостеприимный хозяин, встречающий старых друзей. Камень тюрьмы треснул, выпуская наружу десятилетия накопленной злобы и безумия. Дементоры, эти стражи пустоты, покинули свои посты, предав Министерство ради обещания бесконечного пира человеческим отчаянием. Теперь сама атмосфера Британии изменилась на химическом уровне. Воздух стал вязким, пропитанным липким, осязаемым страхом, который оседал на языке привкусом пепла. Солнце, кажется, отреклось от этих земель: небо затянуло вечной, свинцовой пеленой, сквозь которую не пробивался ни единый луч. «Ежедневный Пророк» превратился в сборник плохой фантастики: газеты либо хранили трусливое молчание, либо нагло лгали, печатая статьи, отцензурированные дрожащими руками министерских клерков. Единственным источником правды — страшной, невыносимой правды — стало радио. Оно работало сутками, и монотонные, лишенные эмоций голоса дикторов зачитывали бесконечные списки. Пропавшие без вести. Убитые. Найденные мертвыми. Эти имена звучали как погребальный звон по нашему будущему. И уже месяц мы — я, Драко и Теодор — заперты в этом странном лимбе, в уединенном особняке на скалистом берегу Ла-Манша. В этом доме, в каждой его доске и в каждом кирпиче, сквозила горькая, как полынь, ирония. Теодор вложил в это место душу. Он делал ремонт ради меня, ради нас. Он создавал убежище для любви, ковчег, в котором мы должны были переждать бурю, попивая коллекционное вино у камина и засыпая под мерный, успокаивающий шум прибоя. Я видела это в деталях: в пастельных тонах обоев, которые он выбирал с такой тщательностью, в восстановленной старинной лепнине на высоких потолках, в мебели из светлого дуба, которая пахла воском и уютом. Но война исказила всё, до чего дотянулась. Дом мечты превратился в золотую клетку. В роскошный, изысканный склеп. Вместо смеха и шепота признаний, стены впитывали совсем другие звуки: сдавленные стоны от последствий пыток, звон склянок с восстанавливающими зельями и тихий, нервный шепот заговоров в темных углах. Светлый дуб теперь казался бледным, как кость, а шум моря за окном звучал не колыбельной, а угрожающим рокотом надвигающейся беды. Мы выживали там, где должны были любить. И три недели… Три бесконечных недели, как Тёмный Лорд своим шипящим, похожим на звук разрываемой бумаги голосом отдал приказ. Моя подготовка была поручена Беллатрисе Лестрейндж. Пожиратели шептались, что это честь. Великая привилегия — учиться у правой руки Лорда. Но я видела правду в его красных глазах. Это не было наградой. Это было изощренное, садистское наказание или испытание на грань человеческих возможностей. Я до сих пор не могла понять, какой исход его устроит больше: мой внезапный, кровавый триумф, превращение в идеальную машину для убийства, или же моя медленная, мучительная смерть на паркете бального зала. Он бросил меня в клетку к хищнику, и теперь каждый мой день был борьбой за право сделать следующий вдох. — Protego! — мой голос сорвался на хриплый, почти звериный крик. Я вскинула подобранную с пола палочку за долю секунды до того, как смерть коснулась меня. Беллатриса не утруждала себя дуэльным этикетом или предупреждающими поклонами. Она атаковала с ленивой, скучающей грацией, словно смахивала пыль, но в этом небрежном взмахе кисти таилась мощь, способная сравнять дом с землей. Это было не обычное проклятие, не школьные чары. Из кончика её изогнутой, как коготь хищника, палочки вырвался Venenum Flagellum. Заклятие материализовалось в воздухе как живой, пульсирующий хлыст ядовито-фиолетового цвета. Он не просто светился — он шипел, соприкасаясь с кислородом, оставляя за собой шлейф едкого, сернистого дыма. Мой щит выдержал прямое попадание, но магия Лестрейндж была тяжелой, вязкой, подавляющей. Хлыст обвил полусферу Protego, сжимая её, как удав жертву, и детонировал. Кинетическая сила удара была чудовищной. Меня оторвало от пола, словно гравитация внезапно изменила вектор. Воздух выбило из легких. Я пролетела через половину гостиной, превратившись в беспомощную тряпичную куклу, и с тошнотворным хрустом врезалась спиной в массивный книжный шкаф из светлого дуба. Мир взорвался звоном и пылью. Стекла дверец жалобно звякнули и лопнули, осыпая меня дождем бритвенно-острых осколков. Тяжелые фолианты по Темным Искусствам, оправленные в кожу неведомых существ, с глухим, обвиняющим стуком посыпались на пол, поднимая вековые облака серой взвеси. Боль в плече вспыхнула сверхновой, отдаваясь горячей пульсацией в висках. — Слабо, — выплюнула Лестрейндж. Сквозь пелену слез и пыли я видела, как она медленно приближается, цокая каблуками по паркету. В её голосе не было разочарования — там сквозило извращенное, холодное удовлетворение. Она скривила губы, окрашенные в цвет свернувшейся крови. Ей не нужна была моя смерть — слишком просто, слишком скучно. Ей нужно было раздробить меня. Стереть в порошок ту девочку, что зубрила правила, и собрать заново — жестокую, сломанную, идеальную копию себя самой. — Ты думаешь о защите, как о спасении своей жалкой шкуры, — её голос звучал в моей голове громче, чем шум крови в ушах. Она перешагнула через дымящуюся дыру в ковре. — А ты должна думать о защите, как о прелюдии к атаке. В бою нет места жалости, детка. Жалость — это яд, который убивает медленнее, чем яд василиска, но гораздо вернее. Она остановилась в шаге от меня, нависая черной тенью. — Если ты не убьёшь, убьют Драко, — прошептала она, и каждое слово падало, как камень в воду. — Разорвут на части твоего драгоценного Теодора. Медленно. Сдирая кожу лоскут за лоскутом, пока ты будешь смотреть и захлебываться своим милосердием. Имена. Она знала, куда бить. Упоминание Драко и Тео подействовало лучше любого непростительного. В моем сознании вспыхнула картинка, яркая, как галлюцинация, посещающая меня каждую ночь: мертвенно-бледное лицо Драко с остекленевшими глазами. Теодор, кричащий от боли под пытками. Что-то внутри меня, какой-то моральный предохранитель, с щелчком перегорел. Холодная, вязкая ярость затопила вены, вытесняя страх, боль и усталость. Это была тьма, дремавшая на дне души, и теперь она взревела, требуя выхода. Палочка в моей руке нагрелась, вибрируя в унисон с бешеным стуком сердца. Я резко перекатилась через левое плечо, игнорируя боль в ушибах, и, вскочив на одно колено, ударила. Не школьными заклятиями. Я использовала то, что вычитала в книгах, которые только что сбила своим телом. — Constringo Cor! — выкрикнула я, направляя палочку ей в грудь. Заклятие Сжатия Сердца — фиолетовая спираль, нацеленная на то, чтобы сбить ритм чужого сердцебиения. Беллатриса лишь лениво повела плечом, отбивая луч в сторону, где он прожег дыру в стене. — Vitreus Imber! — взревела я следом. Осколки стекла, усеявшие пол вокруг меня, вдруг взмыли в воздух, повинуясь моей воле. Сотни маленьких лезвий, сверкнув в полумраке, превратились в смертоносный рой и устремились к ней сплошным звенящим потоком. — Неплохо, — её глаза блеснули безумным весельем. — Umbra Scutum! Перед ней возник щит, сотканный из густого, клубящегося мрака. Мои стеклянные стрелы, войдя в него, исчезали без звука, растворяясь в пустоте, словно их никогда не существовало. Но я не остановилась. Ярость требовала выхода. — Flagrante! Excrucio Nervus! Reducto Maxima! — серия заклинаний срывалась с губ быстрее, чем я успевала осознавать их смысл. Поток огня, заклятие нервного истощения и взрывная волна слились в единый луч — грязно-красный, с черными прожилками, ревущий, как турбина. Я вкладывала в этот удар всю ненависть за каждый день страха, за каждую минуту унижения этого месяца. Беллатриса рассмеялась — громко, лающе, страшно. Она двигалась с неестественной, нечеловеческой скоростью. Женщина танцевала вальс со смертью, уклоняясь от моих лучей за миллиметр до удара. — Tenebris Laqueus! — вдруг рявкнула она в ответ. Из пола под моими ногами вырвались черные щупальца, похожие на тени, ставшие плотью. Я едва успела отпрыгнуть, чувствуя, как одно из них чиркнуло по лодыжке, оставив ожог холодом. Мы начали кружить по просторной гостиной, превращённой в руины. Дорогая обивка диванов дымилась, наполняя воздух едким смрадом горелой ткани и шерсти. Паркет под нашими ногами был исчерчен черными подпалинами, словно шрамами. За высокими окнами, затянутыми изодранными бархатными шторами, выл ветер Ла-Манша. Природа вторила нашему безумию: море штормило, волны с пушечным грохотом разбивались о скалы внизу, и этот яростный, первобытный рёв стихии перекликался с сухим электрическим треском темной магии, заполнявшей комнату. Мы были в эпицентре шторма — и внешнего, и внутреннего. Это была музыка нашего личного апокалипсиса, и в этот момент я поняла: сегодня из этой комнаты выйдет только один человек. Либо я, ставшая ничем, либо то, что останется от меня после урока Беллатрисы. Прошло ещё полчаса — или, может быть, целая вечность, спрессованная в тридцать минут чистого, дистиллированного ада. В присутствии Лестрейндж само понятие времени искажалось, теряло линейность. Секунды, когда в тебя летит смертельное заклятие, растягивались в тягучие часы, позволяя рассмотреть каждый оттенок приближающейся гибели, а минуты передышки пролетали быстрее, чем успевало биться сердце. Мои запястья ныли так, будто их выкручивали в средневековых тисках — последствия десятков отбитых заклятий, каждое из которых обрушивалось с тяжестью кузнечного молота. Когда Беллатриса наконец опустила палочку, этот жест не принес облегчения. Он показался мне не милосердием, а скорее капризом избалованного ребенка, которому наскучило отрывать лапки мухе, и он решил оставить искалеченное насекомое в живых лишь для того, чтобы посмотреть, как оно будет ползти. Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым. Он звенел от остаточной магии — тяжелой, темной, наэлектризованной до такой степени, что волоски на руках вставали дыбом. Мои легкие горели огнем. Каждый вдох давался с трудом, словно я пыталась дышать не кислородом, а раскаленным пеплом и дымом от пожара, который мы устроили. В горле першило, во рту стоял металлический привкус крови и желчи. — Хватит, — резко бросила Беллатриса. Это слово упало тяжелым могильным камнем в наступившую ватную тишину. Я смотрела на неё сквозь пелену пота, застилающую глаза, и ненавидела. Её грудь даже не вздымалась. Ни капли пота на бледном лбу, ни одного выбившегося локона из сложной прически. Она стояла свежая и полная сил, в то время как я, согнувшись пополам и уперевшись руками в колени, пыталась судорожно вспомнить, как именно функционирует биологический процесс дыхания и почему мое тело отказывается его выполнять. — У меня есть дела поважнее, чем возиться с тобой, — её губы скривились в презрительной гримасе. — Лорд вызывает. О, разумеется. Его Темнейшество не может ждать. Вероятно, ему срочно понадобилось, чтобы кто-то с фанатичным блеском в глазах поцеловал подол его мантии, выслушал очередной параноидальный бред или обсудил стратегические планы по захвату какой-нибудь жалкой маггловской деревушки в глуши. Какая честь. Какая, к дьяволу, важность. Она развернулась на каблуках с грацией хищной птицы, заметившей новую жертву. Она даже не удостоив меня прощальным взглядом — в этот момент я была для неё не ученицей, не человеком, а испорченным, сломанным реквизитом, который можно швырнуть в угол до следующего раза. Чёрная мантия взметнулась за её спиной, хлестнув по воздуху с угрожающим свистом. Однако у самых высоких дубовых дверей, покрытых копотью и глубокими царапинами от наших «упражнений», она замерла. Её голова медленно, почти неестественно повернулась в профиль. В полумраке я увидела тень той самой улыбки — безумной, оскаленной, от которой у нормальных людей стынет кровь и седеют волосы. — Завтра начнём с метания ножей, — промурлыкала она мягким, вкрадчивым тоном, каким заботливые тетушки обычно обещают любимым племянникам десерт. — И, дорогая, советую тебе выспаться. Она сделала паузу, наслаждаясь моим ужасом, который наверняка отразился на лице. — Я не люблю использовать манекены, они так скучно стоят на месте, — продолжила она, и в её глазах вспыхнули опасные искры. — Живая мишень куда лучше способствует развитию реакции. Если будешь медлить — останешься без пальцев. Или без уха. Считай это мотивацией. Страх — лучший учитель, не так ли? С громким, сухим хлопком аппарации, похожим на удар хлыста, рассекающего плоть, она исчезла, оставив после себя лишь завихрение воздуха. Комната мгновенно погрузилась в звенящую, оглушающую тишину. В ней остался висеть лишь резкий, едкий запах озона после боевых заклятий и тот самый тошнотворный, сладковато-гнилостный аромат её тяжелых духов — запах увядших роз на кладбище. — Чудесно, — прохрипела я в пустоту. Мой голос сорвался, прозвучав жалко, ломко и совершенно чуждо. — Просто восхитительно. Метание ножей. Я истерически хохотнула, но смех застрял в горле сухим кашлем. — Всегда мечтала работать в цирке уродов мишенью, а не получать образование. Спасибо, Белла, ты лучшая крестная фея на свете. Просто мечта, а не наставница. Ноги, которые до этого момента держали меня в вертикальном положении лишь на честном слове и дикой смеси адреналина с ужасом, наконец отказали. Я не села — я просто сползла по стене на пол, чувствуя спиной каждую неровность дорогих шелковых обоев, которые теперь были безнадежно испорчены черными подпалинами. Палочка — мой единственный защитник, мой инструмент и мое проклятие — выскользнула из ослабевших, мелко дрожащих пальцев и с деревянным стуком покатилась по паркету прочь от меня. Тело ныло одной сплошной, пульсирующей гематомой. Казалось, не осталось ни одного квадратного сантиметра кожи, который бы не болел. Я осторожно, морщась, коснулась правого предплечья — там, под разорванным рукавом блузки, уже расцветал новый синяк, наливаясь уродливой фиолетово-черной краской. На щеке саднило и горело: длинная царапина, оставленная осколком китайской вазы, которую Беллатриса взорвала где-то на десятой минуте боя, всё ещё кровоточила. Кровь подсохла по краям, стягивая кожу неприятной, зудящей коркой. Я сидела посреди разгромленной гостиной — руинах дома, который должен был стать нашим с парнями раем, безопасной гаванью, — и тупо смотрела на огромную хрустальную люстру. Она чудом уцелела, но накренилась. Один из хрустальных подвесок, не выдержав напряжения, оторвался, пролетел вниз и жалобно звякнул, разбившись вдребезги о паркет. Этот звук показался мне оглушительным. Физическая боль была привычной. За этот месяц она стала фоном, постоянным белым шумом, с которым я научилась просыпаться, существовать и проваливаться в беспокойный сон. Но эта боль была ничем, абсолютным, смехотворным пустяком по сравнению с той черной, ледяной дырой в душе, которая расширялась с каждым днём. Она была похожа на некроз, пожирающий меня изнутри, уничтожающий остатки той Ракель, которой я была всего месяц назад. Той девушки, что любила книги, смеялась над шутками Тео и верила в собственную значимость. Я чувствовала, как превращаюсь в пустую оболочку. В функцию. В то самое идеальное «оружие», которое из меня старательно лепили, отсекая всё лишнее — жалость, страх, надежду. И самое страшное было даже не в том, что меня могут убить завтра случайным броском ножа. Самое страшное, леденящее душу открытие заключалось в том, что с каждым днём мне становилось всё более всё равно, случится это или нет. Апатия обнимала меня холодными руками, и я больше не сопротивлялась. Массивная дубовая дверь, казалось, весила целую тонну, когда она дрогнула и издала протяжный, жалобный скрип. В той ватной, оглушающей, звенящей тишине, что наступила после ухода Беллатрисы, этот звук прозвучал подобно грохоту пушечного выстрела или треску ломающегося позвоночника. Он ударил по оголенным нервам, заставив воздух вибрировать, но мое тело отказалось реагировать. Инстинкты самосохранения, вопившие об опасности последний час, выгорели дотла. Я даже не дёрнулась. Я продолжала сидеть, прислонившись затылком к прохладной стене, и гипнотизировала остекленевшим взглядом причудливый узор копоти на противоположной стороне комнаты. Черные разводы, оставленные чьим-то неудавшимся Piro, напоминали мне карту какого-то мертвого, сожженного мира. Или, может быть, силуэт кричащего человека. Мне не нужно было оборачиваться, хвататься за палочку или напрягать слух, чтобы узнать вошедшего. У каждого человека есть своя аура, свой ритм существования в пространстве. Беллатриса двигалась резко, хаотично, как ломаная линия кардиограммы умирающего. Тот, кто вошел сейчас, двигался иначе. Эта манера передвижения — мягкая, текучая, бесшумная, словно он был соткан из теней и тумана, словно он боялся потревожить даже пылинки, танцующие в лучах света, — принадлежала только ему. В последнее время он стал еще тише, еще незаметнее. Призрак в собственном доме. — Эта психованная сука ушла? Голос Теодора прозвучал совсем рядом, буквально над моим ухом. Он был низким, бархатистым и тихим, обволакивающим сознание, как теплая вода, как безопасная гавань, в которую входишь на разбитом корабле после разрушительного шторма. В этой интонации не было страха перед Темной волшебницей — лишь холодное, кристально чистое, с трудом сдерживаемое отвращение. Брезгливость аристократа, вынужденного наблюдать, как бешеное животное рвет на части что-то прекрасное. — Да, — отозвалась я. Мой собственный голос показался мне чужим — скрежет ржавых петель. Слово вырвалось из горла вместе с сухим, лающим кашлем, и каждое содрогание диафрагмы отдавалось острой, пульсирующей болью в ушибленных ребрах. Нотт не стал стоять над душой. Он бесшумно подошел и опустился рядом со мной на корточки — прямо на грязный, уничтоженный боем паркет. Тео сел в пыль, смешанную с осыпавшейся штукатуркой и мелкими, острыми как бритва осколками хрусталя от разбитой люстры, совершенно наплевав на чистоту своих всегда безупречных, идеально выглаженных брюк. Сейчас это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме того, что он держал в руках. В его длинных пальцах, словно священные реликвии, от которых зависела судьба мира, покоились чистая влажная ткань и небольшая, до боли знакомая баночка из тёмного аптекарского стекла. Он или Драко. Они всегда приходили после неё. Как стервятники? Нет. Как ангелы-хранители с подрезанными крыльями. Это стало нашим своеобразным, мрачным ритуалом, единственной незыблемой константой в этом океане безумия. Они никогда не задавали идиотских вопросов вроде «как всё прошло» или «ты в порядке». Ответ был очевиден, он был написан багровыми гематомами, порезами и ожогами на моей коже. Это был немой пакт: Беллатриса ломает, они чинят. Парни просто были рядом, молчаливо принимая на себя роль целителей, кропотливо собирая меня по частям, склеивая осколки того, что от меня осталось. Его пальцы, прохладные, сухие и невероятно нежные, коснулись моей щеки. Ткань осторожно промокнула подсохшую струйку крови, тянущуюся от виска к подбородку. Этот контраст — между его бережным, почти благоговейным прикосновением и той животной, садистской жестокостью, что царила здесь всего пять минут назад, — был настолько разительным, что меня затрясло. К горлу подступил горячий, колючий ком. Я с титаническим усилием подняла налитые свинцом веки и встретилась с его взглядом. В глазах Нотта — обычно таких проницательных, насмешливо-ироничных, скрытых за вуалью вежливой отстранённости — сейчас плескалась неприкрытая, живая, кровоточащая боль. Он ненавидел это. Я видела, как под его бледной, почти прозрачной кожей на скулах перекатываются желваки от стиснутых зубов. Тео ненавидел то, что мы вынуждены действовать втёмную, скрываясь за масками покорности и лояльности, потому что выступать в открытую сейчас было равносильно пафосному, но бесполезному самоубийству — слишком рано, слишком мало сил, слишком рискованно. Он ненавидел видеть меня такой — пустой оболочкой, манекеном для битья, из которого методично выкачивали радость, оставляя лишь голые, звериные инстинкты выживания. Но больше всего он ненавидел их с Драко положение. Наследники великих, древнейших родов, один из которых носил звание Лорда. Сильные, одаренные волшебники, лучшие на курсе, которые были вынуждены стоять в стороне, за закрытыми дверями, и слушать мои крики. Смотреть, как уничтожают их любовь, их жизнь, их единственный смысл существования, и не иметь возможности ворваться и убить мучительницу прямо сейчас, не разрушив при этом весь наш хрупкий план спасения. — Тебе нужно отдохнуть, душа моя, — прошептал он, отвинчивая крышку баночки. Воздух мгновенно наполнился резким, свежим и таким чистым запахом лечебных трав, эвкалипта и какой-то горькой, морозной мяты. Этот аромат ворвался в мои легкие, перебивая тошнотворный, сладковато-гнилостный шлейф жженых роз — парфюма Беллатрисы, который, казалось, въелся в сами стены. Теодор щедро зачерпнул мазь и нанёс её на ссадину на моей щеке. Жгучая, дергающая боль мгновенно сменилась спасительным, онемевающим холодком. — Я приготовил чай, — продолжил он тем же ровным, успокаивающим тоном, накладывая мазь на следующий порез. — С тем сбором, как ты любишь, чтобы руки не дрожали. И Драко… он спустился вниз, в библиотеку. При упоминании Малфоя мое сердце болезненно сжалось, пропустив удар, словно кто-то сжал его в кулаке. Если Тео был моей тихой гаванью, моим якорем и безопасным убежищем, то Драко был тем же бушующим морем, что и я сама, только запертым в тесную клетку железного самоконтроля. Мы были зеркальным отражением друг друга. — Как он? — спросила я едва слышно, хотя заранее знала ответ. Мы все были на пределе, натянутые, как струны скрипки, готовые лопнуть, но Драко… Драко сгорал быстрее всех. Он был порохом, рассыпанным возле открытого огня. — Как обычно, — Теодор горько, криво усмехнулся, но эта улыбка больше походила на судорогу, на трещину в фарфоровой маске безразличия. Она так и не коснулась его глаз — те оставались темными, тревожными колодцами, на дне которых плескалась холодная ярость. Он аккуратно закрутил крышку баночки; его движения были четкими, механическими, отточенными до автоматизма хирурга, который только что зашил безнадежную рану и теперь убирает инструменты. Стекло тихо звякнуло, и этот звук поставил точку в процедуре лечения, но не в нашем разговоре. — Драко истязает себя, — продолжил Нотт, глядя на свои руки, на которых ещё остались следы лечебной мази. — Он тренируется до полного изнеможения, до рваного дыхания и кровавых мозолей, срывая кожу с ладоней о древко палочки. Малфой пытается превратить свое тело и магию в идеальное оружие, наказывая себя за каждый миг бездействия. А потом, когда физических сил уже не остается, он снова зарывается в древние фолианты. Он ищет то, чего нет в школьной программе, то, о чем шепчутся только в самых темных углах Лютного. Тео поднял взгляд, и я увидела в нем отражение чужой муки. — Он изводит себя чувством вины, Ракель. Вины за то, что не может встать между тобой и ею, за то, что не может защитить тебя физически прямо сейчас. Эта беспомощность разъедает его изнутри, как яд василиска. Сейчас он перерывает кучу запрещённых книг в закрытой секции библиотеки, составляя мне достойную конкуренцию в теоретической темной магии. Он ищет заклятия, которые не просто убивают, а стирают саму суть существования. Малфой одержим, Ракель. Одержим идеей поскорее покончить с этим кошмаром, вырезать эту опухоль из нашей жизни. Тео замер на секунду, глядя куда-то сквозь стену, сквозь пространство и время. Его взгляд расфокусировался, потерял связь с реальностью этой пыльной комнаты. Казалось, он видел перед собой ту невидимую, гигантскую шахматную доску, на которой мы играли партию против самой Смерти. Я почти физически ощущала, как работает его мозг, просчитывая миллионы комбинаций, жертвуя пешками, чтобы сохранить королеву, пытаясь найти тот единственный, призрачный вариант развития событий, где мы все останемся в живых, а не превратимся в мраморные надгробия. — Он хочет избавиться от крестражей, Ракель. Любой ценой. Даже ценой собственной души, если потребуется, — голос Нотта стал твёрже, ниже, в нём зазвучали стальные нотки, от которых по спине пробежали мурашки. — И мы близки. Невероятно, пугающе близки. Он начал загибать свои длинные, аристократичные пальцы, словно вел страшный счет нашим трофеям: — Диадема Когтеврана у нас. Она надежно спрятана в экранированном кофре под чарами стазиса, её шепот заглушен. Медальон Слизерина тоже наш — холодный и мертвый кусок золота. Чашу Пуффендуй Нарцисса чудом достала из сейфа Лестрейндж, рискуя всем — статусом, рассудком, жизнью. Это был гениальный ход, дерзость, граничащая с безумием, но она справилась. Дневник Тома уничтожен давно, кольцо Мраксов тоже превратилось в пыль, не без помощи покойного Дамблдора. Он перевёл взгляд на меня, и я увидела, как в его глазах, обычно холодных и расчетливых, вспыхнул опасный, решительный огонь. Это был взгляд человека, который видит финишную черту марафона по битому стеклу. — Остались только двое, — тихо произнес он, наклоняясь ко мне ближе, словно поверяя самую страшную тайну вселенной. — Змея, которая никогда не отползает от его ног, охраняя хозяина лучше любого щита. И сам Лорд. Мы загоняем его в угол, методично отрезаем пути к отступлению, лишаем бессмертия кусок за куском. Даже если он пока этого не понимает, даже если считает себя всесильным богом — он уже проигрывает. Потерпи ещё немного. Я обещаю тебе, мы скоро закончим эту партию. И тогда никто больше не посмеет тебя тронуть. Моя ладонь тяжело, словно свинцовая, легла на его плечо. Пальцы, всё ещё немеющие от остаточных судорог, судорожно сжались, сминая безупречно выглаженную, дорогую ткань его рубашки. Я цеплялась за него не как за любовника, а как за единственную точку опоры в этом предательски вращающемся мире, заставляя своё непослушное тело подчиниться единственному приказу: подняться. Каждый мускул, каждая связка отозвались на это движение протестующей, болезненной вибрацией, будто под кожей вместо нервов были натянуты раскаленные струны, но я лишь стиснула зубы до скрежета, не позволяя стону сорваться с губ. Нотт отреагировал мгновенно, его рефлексы были отточены войной и месяцами жизни в постоянном ожидании нападения. Он подхватил меня под локоть, принимая на себя большую часть моего веса, помогая выпрямиться. Его руки были горячими и сильными, но в этом, казалось бы, заботливом жесте сквозило глухое несогласие. Мышцы его предплечий были слишком напряжены, движения — слишком резкими, лишенными привычной текучести. Я кожей чувствовала его отчаянное желание не поднимать меня, а наоборот — прижать обратно к горизонтальной поверхности, вдавить в подушки, укутать в одеяла с головой, залить в горло флаконы успокоительных зелий и выстроить вокруг кровати магический барьер такой плотности, чтобы через него не пробился даже сам Волдеморт. Он хотел спрятать меня, запереть в коконе безвременья, а не выпускать обратно в пасть льва. — Мне нельзя отдыхать, Тео, — тихо, но твердо произнесла я. Голос звучал ужасно — хрипло, надтреснуто, как будто в горле осела гарь от адского пламени. Дрожащей рукой я провела по рукаву порванной, испачканной в пыли и копоти мантии, стряхивая несуществующий пепел — нервный, жалкий жест, безнадежная попытка вернуть себе хоть каплю былого достоинства перед выходом в свет. — Меня ждут. — Кто? — короткий вопрос упал между нами, тяжелый и глухой, как могильный камень. Его голос мгновенно потерял ту бархатистую, обволакивающую мягкость, с которой он всего минуту назад шептал о нашей будущей победе и собранных крестражах. Теперь передо мной стоял не Тео, а Лорд Нотт, Пожиратель Смерти — холодный, расчетливый, с глазами, в которых застыла тьма, готовая убивать. Я с трудом подняла взгляд, заставляя шею разогнуться, и встретилась с ним глазами. В его радужке плескалось море тревоги, смешанной с яростью. На выдохе, собирая остатки решимости, я произнесла имя: — Нарцисса. Она прислала домовика. Пригласила меня на чай в малую гостиную, говорит, я давно к ней не заглядывала. Отказывать Леди Малфой — дурной тон, даже в войну. — Этот ублюдок тоже будет? — сплюнул Нотт, и лицо его исказила гримаса чистого, незамутненного отвращения. Под таким лестным эпитетом Теодор подразумевал Люциуса Малфоя. Признаться, сейчас, чувствуя, как ноют кости, я бы охарактеризовала старшего Малфоя куда менее цензурно. Его молчаливое попустительство происходящему в его доме делало его соучастником каждой пытки. — Тео… — выдохнула я, пытаясь успокоить его, хотя сама едва держалась на ногах. — Нет, Ракель, послушай меня! — перебил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Драко не единожды говорил, что презирает отца. Он не верит ни единому его слову, и я тем более. Люциус — скользкий уж, лишенный даже змеиного достоинства. Старший Малфой печётся только о своей собственной шкуре и сохранности своего золота в подземельях Гринготтса. Он продаст нас — тебя, меня, даже собственного сына — при первой же возможности, если решит, что это вернёт ему хоть крупицу былого расположения Лорда или спасет от Азкабана после падения режима. Теодор сделал резкий шаг ко мне, почти вжимая меня в холодную каменную стену коридора. Он навис надо мной, словно пытаясь своим телом создать физический щит от самого факта существования Люциуса Малфоя где-то в этом мире. Его дыхание опаляло мою кожу, а пальцы на моих плечах сжались почти до синяков. — Ты же знаешь, как он смотрит на нас, — прошипел Нотт прямо мне в лицо, его глаза лихорадочно блестели. В его голосе смешались горькая обида за друга и клокочущая, вулканическая злость за меня. — Его до сих пор перекашивает от одной мысли, что его драгоценный наследник состоит в Триаде. Для него наша связь — это «грязь», «извращение вековых устоев», «позор благородного рода». Он не видит любви, он не видит силы, которую мы даем друг другу. Люциус видит только девиацию. А ты… Он резко осекся, челюсти его сжались так, что заходили желваки. Нотт понимал, что зашел на опасную территорию, но слова уже висели в воздухе. Я знала, что он хотел сказать. Я знала это лучше него, лучше Драко, лучше кого бы то ни было в этом проклятом мире. — А я — Уизли, — закончила я за него, и кривая, болезненная усмешка тронула мои разбитые губы. Вкус железа снова наполнил рот — одна из ранок открылась. — Предательница крови, нищая, позор магического мира, дочь магглолюбца. И плевать, что я отреклась от семьи. Плевать, что я сожгла мосты. Плевать, что я почти приняла Метку и служу Лорду вернее, чем он сам сейчас, прячась за спинами других и вздрагивая от каждого шороха. Для Люциуса я всегда буду «неподходящей партией», грязным пятном на безупречной, белоснежной репутации Малфоев, которую он так старательно губил последние годы. Он терпит меня только потому, что до смерти боится Лорда и… боится того, кем стал Драко. Боится той тьмы, что поселилась в его собственном сыне. — Именно, — кивнул Тео, и в этом коротком слове сконцентрировалась вся его сдерживаемая ярость. Его ноздри хищно раздувались, с шумом втягивая спёртый воздух коридора, словно он, как гончая, пытался уловить запах врага за дубовыми дверями. — Он ненавидит то, что мы вместе. Ненавидит саму суть наших отношений. Люциус в своей ограниченной надменности считает, что мы с тобой — балласт. Что мы тянем Драко на дно, в самую бездну безумия и опалы, хотя на самом деле мы — единственное, что удерживает его рассудок на плаву в этом океане дерьма. Теодор сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию до минимума, его голос вибрировал от напряжения. — И я не позволю ему изливать этот накопившийся за годы яд на тебя. Не сейчас. Не когда ты едва стоишь на ногах, дрожа, как осиновый лист, после того, что с тобой сотворила его сумасшедшая свояченица. Тебе нужен покой, Ракель. Тебе нужна тишина, зелья и сон без сновидений, а не светская беседа за фарфоровыми чашками с человеком, который мечтает увидеть твой остывающий труп на пороге мэнора. И уж тем более тебе не нужны эти ежедневные пыточные сессии с Беллатрисой! Это самоубийство! Я смотрела на него, на искажённое заботой и гневом лицо, и чувствовала, как внутри меня, под слоями боли и усталости, поднимается холодная, тёмная волна. Я мягко, но с неумолимой настойчивостью высвободила свою руку из его горячего захвата. Боль тут же пульсирующей волной прокатилась по всему телу, отдаваясь гулким эхом в висках, заставляя колени подогнуться, но я устояла. Мой разум, вопреки измождённому телу, был кристально чист — холодный, острый, как лезвие ритуального кинжала, закалённый часами агонии. Я выпрямила спину, игнорируя протестующий хруст позвонков, и посмотрела на Теодора взглядом, в котором он, к своему ужасу, больше не нашёл ни страха, ни привычной женской слабости. Там была лишь мрачная, непоколебимая решимость игрока, идущего ва-банк и поставившего на кон собственную душу. — Ну, уроки Беллатрисы нельзя назвать пытками в привычном понимании, Тео, — произнесла я ровным, пугающе спокойным тоном. В нём не было дрожи, лишь глухая сталь. Нотт слегка отшатнулся, моргнув, словно на мгновение перестал узнавать девушку, которую любил. — Она не просто мучает меня ради забавы, хотя ей это и нравится. Белла учит меня. Она передаёт мне то, что веками хранилось в библиотеках Блэков под грифом «смертельно опасно». То, чему её учил сам Тёмный Лорд, когда она была его лучшей ученицей. Я сделала паузу, облизнув пересохшие губы, на которых всё ещё чувствовался металлический привкус крови. — Это тёмная магия, Тео. Древняя, хаотичная и абсолютно беспощадная. Она требует жертв, боли, чтобы укорениться в венах. Медленно, почти ритуально, я провела ладонью по саднящему боку, где под тканью мантии расцветали свежие гематомы и порезы от проклятий. Я чувствовала, как моя собственная магия отзывается на прикосновение, восстанавливаясь, но не от света и тепла, а питаясь моей злостью, моей ненавистью, моим желанием выжить вопреки всему. — Это нужно мне, — добавила я, глядя прямо в его расширенные от удивления и злости глаза. — Я больше не хочу быть жертвой. Я больше не хочу быть той маленькой, нищей Уизли, которую нужно спасать. Я должна уметь постоять за себя. За тебя. И за Драко. В этом мире уважают только силу, Теодор. И если цена за эту силу — боль на тренировках Беллатрисы, если плата — моя кровь на полу тренировочного зала, я заплачу её. Спокойно и без торга. Лицо Теодора исказилось в сложной гримасе — смеси восхищения, ужаса и бессильной ярости. Он смотрел на меня, осознавая, что та девочка, которую он знал, сгорела в Адском пламени войны, а перед ним стоит кто-то новый. Опасный. — Блять, Ракель… — с чувством, грязно выдохнул он, и этот звук вырвался из самой глубины его грудной клетки, вибрируя от сдерживаемой агрессии. Он смотрел на меня так, словно хотел одновременно задушить и упасть к моим ногам. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, костяшки побелели. Теодор шагнул ко мне, нависая тёмной тенью, загораживая собой свет магических светильников, и в его глазах плескалась та тьма, которой он так боялся во мне. — Ты… ты просто невыносима, — прорычал он, и голос его сорвался на хрип. — Ты не понимаешь? Я схожу с ума каждый раз, когда ты уходишь за пределы дома. Я еле сдерживаюсь, чтоб не приковать тебя наручниками к спинке кровати в нашей спальне. Запереть все двери, наложить стазис и никуда, слышишь, никуда не выпускать, пока этот проклятый мир не сгорит дотла снаружи! Я не успела сделать вдох, чтобы возразить, не успела даже до конца осознать смысл его намерения. Слова, уже готовые сорваться с языка, застряли в горле колючим комом, когда Теодор вдруг сорвался с места. Это произошло так быстро, что глаз едва уловил перемещение — будто само пространство между нами сжалось до нуля. В этом резком, ломаном, почти зверином движении мгновенно исчезла вся его врождённая аристократическая плавность, вся та холодная, выверенная годами сдержанность, которую он носил как вторую кожу, как непробиваемую броню. От Лорда Нотта, от Нотта-стратега не осталось и следа. Сейчас передо мной был лишь голый, оголенный нерв, чистый инстинкт — слепая, почти болезненная потребность заглушить мои слова, остановить поток саморазрушения и подтвердить моё существование единственным доступным ему сейчас способом. Его ладони обрушились на мои плечи тяжело и властно, словно железные кандалы, захлопнувшиеся на запястьях узника. Удар был ощутимым, выбивающим воздух из легких. Больше никакой осторожности, никакого страха навредить или испугать — только всепоглощающее отчаяние человека, который держит над разверзнутой пропастью самое дорогое, что у него есть, и понимает, что пальцы соскальзывают. Его пальцы, ставшие жесткими, как сталь, до боли вжались в мою плоть сквозь плотную, грубую ткань мантии, оставляя под ней невидимые, но горящие огнем синяки. Я почувствовала, как крупная дрожь бьет его тело — эта вибрация передалась мне, прошила разрядом тока. Он дрожал не от холода подземелий, а от чудовищного переизбытка адреналина, заполнившего его вены жидким огнем, от сдерживаемой ярости и страха, которые наконец прорвали плотину. С низким, вибрирующим рыком, родившимся где-то в самой глубине его груди он наклонился и накрыл мои губы своими. Это было столкновение двух небесных тел, катастрофа, атака, отчаянная попытка слияния, граничащая с насилием. Он сминал мой рот жадно, грубо и беспощадно, мгновенно лишая меня остатков кислорода, подавляя волю, заставляя мир сузиться до ощущения его горячей кожи. Его губы, обычно сухие и прохладные, сейчас были обжигающе горячими и требовательными; они двигались лихорадочно, кусая и терзая, словно он пытался физически стереть с меня этот день, этот разговор, эту проклятую войну, отпечатки чужой магии на моей ауре. Язык Теодора вторгся в мой рот резко, глубоко, без малейшего спроса или прелюдии, сплетаясь с моим в яростном, влажном танце. Казалось, он действительно хотел выпить из меня ту вязкую, холодную, могильную тьму, что поселилась внутри после жестоких уроков с Беллатрисой. Он целовал так, будто пытался высосать этот яд, даже если это означало бы отравиться самому, сгореть заживо, или же, наоборот, разделить со мной эту тьму поровну, чтобы я не захлебнулась в ней в одиночку. Его руки скользнули с плеч выше, одна зарылась в волосы на затылке, больно оттягивая пряди и фиксируя голову, не давая мне ни шанса, ни возможности отвернуться. Наши зубы столкнулись с болезненным, отчетливым клацаньем, эхом отдавшимся в черепе, и я тут же ощутила на языке резкий, металлический привкус крови — солоноватый, густой и горячий. Но ни острая вспышка боли, ни вкус собственной крови не заставили меня отшатнуться или испугаться. Напротив, это стало спусковым крючком. Что-то дикое пробудилось во мне в ответ. Я подалась навстречу, вцепляясь пальцами в рубашку, комкая дорогую ткань, отвечая на его безумие своим собственным, позволяя этому урагану чувств, копившемуся месяцами, наконец-то захлестнуть нас обоих с головой. Не разрывая этого исступленного, мокрого поцелуя, в котором смешались стоны и тяжелое, прерывистое дыхание, он навалился на меня всем весом своего тела, заставляя отступать. Мир вокруг — стены, мерцание свечей, запах старого пергамента — смазался в одно невнятное, кружащееся пятно. Я сделала неуверенный шаг назад, спотыкаясь о подол собственных брюк, потом ещё один, полностью ведомая его напором, его тяжестью, его запахом. Мир резко перевернулся, когда Теодор с пугающей, почти звериной решимостью толкнул меня назад. Мои бёдра с глухим, костным стуком врезались в твёрдый, острый край дубового консольного стола. Боль была мгновенной и отрезвляющей — резная кромка, украшенная старинными узорами, безжалостно впилась в поясницу, проходя сквозь слои ткани прямо к коже. Из горла само собой вырвался сдавленный вскрик, но он так и не достиг тишины комнаты: Теодор тут же проглотил его, накрыв мой рот своим в новом, ещё более глубоком и властном толчке языка. Это было похоже на то, как огонь пожирает кислород — жадно, без остатка. Массивная столешница, казавшаяся незыблемой глыбой, дрогнула от силы нашего столкновения. Порядок, царивший на ней секунду назад, перестал существовать. Какие-то мелкие предметы — хрустальная чернильница, аккуратная стопка книг в кожаных переплетах, гусиные перья — со звоном, шорохом и грохотом покатились по полированной лакированной поверхности. Они падали на пол, разбиваясь и рассыпаясь, но этот звук битого стекла и глухих ударов казался мне бесконечно далеким, словно доносился из другого мира или из-под толщи воды. Для Теодора этого хаоса не существовало вовсе. Он не вздрогнул, не обернулся, не замедлился ни на долю секунды. Его вселенная сузилась до нас двоих. Нотт продолжал прижимать меня к дереву, вжимаясь своими напряженными бедрами в мои, используя свой вес как оружие и как щит одновременно. Казалось, он пытался не просто удержать меня, а вдавить в этот стол, пройти сквозь меня, сплавить наши тела в единый монолит, чтобы между нами не осталось даже миллиметра воздуха. В этом пространстве не должно было остаться места ни для лжи, ни для боли, ни для сомнений — только плоть к плоти. Внезапно его руки переместились. Рывком, от которого жалобно затрещали швы на моей одежде, он подхватил меня за бедра, с лёгкостью отрывая от пола, словно я ничего не весила. Гравитация на миг исчезла, и я инстинктивно, в попытке найти опору, едва успела обхватить его широкие плечи. В следующую секунду он грубо, но с какой-то отчаянной необходимостью усадил меня на край той самой расчищенной столешницы. Он не дал мне опомниться. Теодор тут же шагнул вперёд, раздвигая мои колени своим крепким корпусом, вклиниваясь между ними так плотно и глубоко, словно хотел стать частью моего скелета, замковым камнем моей собственной структуры. Теперь мы были на одном уровне, глаза в глаза, и это уничтожило последнюю, даже призрачную дистанцию между нами. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала, как колотится его сердце — или это было моё? Его губы на мгновение оторвались от моих, оставляя их припухшими и горящими, но лишь для того, чтобы с лихорадочной поспешностью спуститься ниже. Он прочертил влажную, горячую дорожку поцелуев к линии челюсти, задерживаясь там, где под тонкой кожей билась жилка на шее. Его дыхание — горячее, рваное, тяжёлое — обжигало влажную от испарины кожу. Каждый его выдох ощущался как ожог паром, заставляя меня вздрагивать и выгибаться ему навстречу. Я чувствовала, как его жёсткая щетина царапает нежную кожу шеи, оставляя красные следы, но эта грубость сейчас не отталкивала. Напротив, она казалась единственно правильной, единственно реальной вещью во всей этой вселенной, полной притворства, тёмной магии и смертельных игр. Эта боль заземляла, подтверждала, что мы живы. И тут он замер, уткнувшись лбом мне в изгиб плеча. — Люблю тебя… — выдохнул он мне прямо в кожу. Его голос сорвался на хрип, лишённый всякой красивости, полный мучительной, почти физической боли. Это прозвучало не как романтическое признание, а как проклятие, как признание в слабости, как сдача в плен, после которой пути назад уже не будет. Это признание, вырванное из самой глубины его грудной клетки, осело во мне тяжестью расплавленного свинца, мгновенно проникая в вены и вытесняя оттуда привычный холод страха. Эти слова, простые и одновременно бесконечно сложные, повисли в дрожащем воздухе, заглушая даже шум крови, что набатом била в моих ушах. Казалось, само время споткнулось и замерло, не смея двигаться дальше, пока мы не осознаем необратимость сказанного. Мои пальцы, до этого судорожно, почти до белизны в костяшках сжимавшие грубую ткань его рубашки, медленно разжались. Словно живя своей собственной жизнью, они потянулись вверх, чтобы тут же зарыться в густые, спутанные волосы на его затылке. Я ощутила под подушечками пальцев влажность от пота и жар его кожи. Я потянула его на себя — резко, почти больно, с отчаянной силой, на которую, казалось, не была способна. Я не позволяла ему отстраниться ни на дюйм, не позволяла спрятать глаза или перевести дыхание, безмолвно требуя подтверждения, что мне не почудилось, что это не игра воспаленного воображения. Теодор поднял голову, и я перестала дышать. В зыбком полумраке комнаты, где тени плясали свой безумный танец по углам, его глаза казались бездонными провалами, почти черными из-за расширенных до предела зрачков. В этом взгляде больше не было привычной иронии или расчетливости. Там плескалось первобытное безумие утопающего, который посреди бушующего океана наконец-то нашел свой берег, и одновременно — холодная, пугающая решимость захватчика, пришедшего забрать то, что принадлежит ему по праву рождения. Он не ждал ответа. Мой судорожный, рваный вздох и то, как я подалась навстречу, прижимаясь всем телом к твердости его груди, стали для него единственно нужным сигналом, красноречивее любых клятв. Его ладони, широкие, горячие и требовательные, скользнули с моих бедер выше. Он действовал без промедления, без ложной скромности, бесцеремонно сминая дорогую ткань, которая жалобно зашуршала под его напором. Его пальцы — мозолистые от меча, жесткие, но сейчас странно чуткие — сомкнулись на моей талии. Они очерчивали изгибы с такой жадностью, словно он пытался заново вылепить меня из плоти и крови, запомнить на ощупь каждую линию, каждый старый шрам, каждую дрожь, проходящую по моему позвоночнику. — Скажи это снова, — прошептала я, но голос предал меня. Он сломался, рассыпался на осколки, превратившись в бессвязный, молящий стон, когда он снова прижался горячими губами к чувствительной впадинке у ключицы, прикусывая кожу так, что боль смешалась с наслаждением в ослепительную вспышку. Нотт не ответил словами — сейчас они были излишни. Вместо этого он снова толкнул меня назад, вынуждая откинуться на твердую, неумолимую поверхность массивного дубового стола. Лопатки врезались в остатки пергамента и забытое гусиное перо, острый край столешницы впился в поясницу, но я едва это заметила. Физический дискомфорт казался чем-то далеким и незначительным. Мир сузился до микроскопических размеров: до ощущения его невыносимой, желанной тяжести на мне, до трения грубой шерсти его одежды о мою чувствительную кожу, до запаха сандала, старой бумаги, воска и терпкого мужского пота, который теперь заполнял мои легкие, вытесняя кислород. Его рука скользнула между нами, уверенно и властно находя влажный центр моего желания, и я выгнулась дугой, не в силах сдержать крик. Голова запрокинулась, и потолок с его темными балками завертелся перед глазами размытым, тошнотворным пятном. Я чувствовала себя натянутой до предела струной, готовой лопнуть от малейшего прикосновения, рассыпаться искрами. Все стратегии, политические интриги, смертельные опасности и шум внешнего мира рассыпались в прах, превратились в серую пыль. Не было ни войны, ни короны, ни завтрашнего дня. Здесь и сейчас существовала только эта сокрушительная, первобытная тяга, превращающая нас в единое пульсирующее целое, сжигающая всё наносное, всё лишнее, пока не остался только чистый, незамутненный инстинкт выживания через слияние. — Я люблю тебя, — прорычал он мне прямо в губы, и в этом звуке было больше угрозы, чем нежности, больше отчаяния, чем надежды. Его дыхание обожгло меня за мгновение до того, как он снова накрыл мой рот своим поцелуем — жестким, глубоким, всепоглощающим. Нотт заглушил мой крик, выпил мое дыхание и окончательно забрал себе всё, что от меня осталось, не оставив мне ни шанса, ни желания на спасение.

***

Огромное, разверстое жерло камина с глухим гулом выплюнуло меня прямо в центр комнаты, окутав вихрем ядовито-изумрудного магического огня. На долю секунды вестибулярный аппарат отказал, и пространство вокруг смазалось в зеленую круговерть, но затем мир резко, словно ударившись о стену, перестал вращаться. Как только подошвы моих туфель коснулись твердой, неподатливой поверхности камня предкаминной площадки, бушующее за спиной пламя с недовольным шипением опало, послушно втянувшись обратно в кованую решетку, словно дрессированный зверь в клетку. Я сделала уверенный, пружинистый шаг вперед, чтобы восстановить равновесие, и тут же привычным, отработанным до автоматизма жестом провела ладонями по ткани, отряхивая мантию от несуществующей сажи. Разумеется, летучий порошок, используемый в этом доме, был безупречного качества — Малфои не терпели грязи ни в чем. Он сгорал без остатка, не оставляя ни пылинки, ни запаха гари, но этот въевшийся в подкорку рефлекс был сильнее логики: после путешествия по каминной сети тело требовало очищения. Я замерла и медленно огляделась. За этот бесконечный, тягучий июль я, кажется, провела в этих стенах больше часов, чем в собственной уютной спальне. И каждый раз, переступая этот порог, я ловлю себя на одной и той же глупой, совершенно наивной надежде: вдруг что-то изменилось? Вдруг эта идеальная, непроницаемая маска благополучия, которую носит этот дом, наконец дала трещину? Вдруг я увижу пыль на карнизе, сбитый угол стола или забытую вещь — хоть какой-то признак настоящей, живой жизни? Но Малфой-мэнор оставался пугающе верен себе. Он был застывшим во времени монументом самому себе. Малая гостиная встретила меня всё тем же ледяным, стерильным совершенством, от которого сводило зубы. Это помещение было квинтэссенцией аристократической сдержанности, за глянцевым фасадом которой скрывалось не только баснословное состояние, веками копившееся в подземельях Гринготтса, но и такой же вековой, пробирающий до костей могильный холод. Если огромный Парадный зал внизу существовал с одной-единственной целью — раздавить гостя своим имперским масштабом, блеском золота и высотой сводов, то эта комната имела иное, более коварное предназначение. Она была создана для приватных, тихих бесед, где слова, произнесенные шепотом, ранят острее отравленных кинжалов. Это было место для плетения сложнейшей паутины интриг и для вежливого, методичного уничтожения оппонентов под мелодичный звон хрустальных бокалов с коллекционным огневиски. Мой взгляд медленно скользнул по стенам, изучая каждую деталь. Нижняя их часть была закована в массивные стеновые панели из темного мореного дуба. Дерево было отполировано с таким усердием, что казалось почти черным, и в его глубине можно было увидеть свое искаженное отражение. Выше панелей, устремляясь до самого потолка, тянулась дорогая шелковая обивка глубокого, насыщенного, почти гипнотического изумрудного цвета. Днем, при естественном освещении, на ней проступало изысканное серебристое тиснение — сложный, витиеватый узор из переплетенных шипастых стеблей терновника. Но сейчас, в неверном, дрожащем свете магического огня, эти растительные мотивы претерпевали жуткую метаморфозу: стебли казались шевелящимся клубом ядовитых змей, готовых в любой момент отделиться от стен и соскользнуть на пол. Потолок нависал над головой давящей плитой, украшенной сложной лепниной. Это был не легкомысленный, воздушный рококо с его ангелочками и цветами, а строгий, геометрически выверенный орнамент, лишенный всякой игривости. В центре этой гипсовой паутины безраздельно царила люстра из чистейшего горного хрусталя. Она уступала размерами тем гигантам, что украшали бальный зал, но качество исполнения поражало: каждая ее подвеска была огранена с хирургической, нечеловеческой точностью. Хрусталь жадно ловил даже самый тусклый, умирающий проблеск света, безжалостно разбивая его на сотни мертвых, холодных искр, которые, словно ледяная крошка, осыпались на паркет. Сам пол был произведением искусства, выложенным из плашек драгоценного черного дерева. Он сиял зеркальным блеском, напоминая поверхность бездонного черного озера в безветренную ночь. Центральную часть пола скрывал старинный ковер ручной работы — явно восточный, с невероятным количеством узелков на дюйм и, безусловно, безумно дорогой. Его ворс был настолько густым, плотным и высоким, что мои шаги тонули в нем без остатка. Каблуки не издавали ни звука, и эта внезапная, ватная немота движений создавала гнетущее ощущение, словно комната поглощала звуки, изолируя меня от реальности. Я медленно обернулась к камину, из которого только что вышла. Это был безусловный смысловой центр интерьера — монументальная, подавляющая конструкция из черного мрамора, пронизанного редкими белыми прожилками, напоминающими застывшие во времени зигзаги молний. Каменный портал поддерживали две искусно вырезанные химеры. Их пустые, лишенные зрачков глазницы, казалось, обладали собственным зрением: стоило мне отвести взгляд, как чудилось, что их каменные головы с тихим скрежетом поворачиваются мне вслед. Огонь в этом очаге горел всегда, не зная отдыха. Это было особое, магическое пламя, которое давало свет, но не давало ни капли тепла. Оно не потрескивало уютно и по-домашнему, как в гриффиндорской башне, а лишь тихо, угрожающе шипело, облизывая безупречно сложенную пирамиду поленьев. Эти поленья, вопреки всем законам физики, никогда не обугливались, не рассыпались в пепел и не прогорали, оставаясь вечно неизменными в этом холодном аду. Окна — неестественно высокие, узкие бойницы, прорезанные от самого пола, — были надежно спрятаны за тяжелыми, многослойными портьерами из серого бархата. Ткань, перехваченная толстыми серебряными шнурами с массивными, похожими на гири кистями, казалась тяжелой, как свинец. Сквозь эту броню не мог пробиться ни единый луч солнца, ни единый звук с улицы. Здесь царил вечный, искусственный полумрак, разгоняемый лишь болезненным зеленоватым отсветом камина и несколькими настенными бра. Последние были выполнены в форме реалистичных змеиных голов, отлитых из серебра, и зачарованные свечи торчали прямо из их хищно распахнутых металлических пастей. Меблировка комнаты подчинялась законам педантичной, почти болезненной симметрии, от которой веяло одержимостью порядком. Напротив камина, словно стражи, замерли два глубоких кресла с высокими спинками и характерными «ушами» по бокам, создававшими иллюзию защитного кокона и полной изоляции для сидящего. Обивка из дорогой, плотной парчи цвета горькой полыни выглядела абсолютно новой, но от нее исходил едва уловимый запах древности и пыли веков. Строго между креслами примостился низкий столик из красного дерева на изящно изогнутых, хищных ножках. Его полированная поверхность тускло мерцала сложнейшей инкрустацией из перламутра, кусочки которого складывались в причудливый фамильный вензель Малфоев, напоминающий печать владельца на всем сущем в этой комнате. У самой дальней, затененной стены, словно молчаливый страж, хранящий вековые тайны, стоял изящный секретер из черного эбенового дерева. Его откидная крышка была завалена свитками пергамента, но даже этот так называемый «беспорядок» выглядел пугающе, неестественно идеальным: стопки документов были выровнены будто по невидимой линейке, а дорогие орлиные перья с посеребренными наконечниками лежали строго параллельно друг другу, с математической точностью указывая в одну сторону. Рядом с секретером, блестя гранями в полумраке, высился высокий застекленный шкаф-витрина. Малфои, верные своим традициям, не держали здесь обычных книг для легкого чтива. Полки из красного дерева занимали редкие фамильные артефакты: массивные серебряные кубки с гравировкой на мертвых языках; инкрустированные костью шкатулки, от которых даже через стекло веяло холодом и которые, несомненно, хранили внутри проклятия или яды; и ряд хрустальных флаконов с мутными, опалесцирующими жидкостями. Эти субстанции медленно, лениво перетекали внутри сосудов сами по себе, и мне совершенно не хотелось знать, чья память или, быть может, чья душа была заперта в этом стекле. В самом темном, глухом углу комнаты притаилась изысканная кушетка-рекамье на гнутых золоченых ножках. Обитая жестким, скользким шелком, она была неудобной, словно созданной не для человеческого тела, а для куклы. Этот предмет мебели существовал с одной-единственной целью: чтобы леди могла красиво, театрально упасть на него в притворном обмороке, раскинув руки, но никак не для того, чтобы найти здесь настоящий отдых или покой. Воздух в комнате казался спертым, густым и почти осязаемым, он давил на плечи невидимой плитой. Здесь пахло дорогим пчелиным воском, которым натирали паркет, пыльной горечью старой, рассыпающейся бумаги и сладковатым, дурманящим ароматом сандала. Но сквозь этот благородный букет настойчиво пробивался тот самый едва уловимый, специфический металлический привкус — как от медной монеты или свежей крови на языке, — который безошибочно сопровождает места, насквозь пропитанные древней Темной магией. Единственным звуком, нарушающим эту мертвую, звенящую тишину, было мерное, тяжелое тиканье высоких напольных часов в углу. Их тяжелый маятник качался с гипнотической, неестественной медлительностью, будто преодолевал сопротивление воды. Тик… долгая, мучительная пауза… так… Казалось, само время в этом доме текло иначе, чем во всем остальном мире — вязко и неохотно, увязая в складках тяжелого бархата и прохладного шелка, навсегда застывая в холодном, отстраненном величии Малфой-мэнора. Едва гулкое эхо моих шагов окончательно растворилось в ватной тишине комнаты, высокие двустворчатые двери бесшумно, словно повинуясь немому приказу, распахнулись. В темном проеме, словно сошедшее с полотна видение, возникла Нарцисса. Она двигалась не так, как ходят обычные люди, отягощенные земными заботами, — она буквально плыла над паркетом. Подол её мантии глубокого оттенка грозового неба струился за ней длинным шлейфом, подобно клубящемуся туману над ночной рекой. В этом доме, где даже тени в углах казались хищными и угрожающими, её присутствие ощущалось физически — как глоток ледяного, кристально чистого горного воздуха, ворвавшегося в душный склеп. Она увидела меня, и та безупречная, непроницаемая ледяная маска, которую леди Малфой с гордостью носила перед всем магическим миром, мгновенно пошла трещинами и растаяла без следа. Черты её лица смягчились, потеряв аристократическую жесткость, а в всегда холодных, прозрачно-голубых глазах зажглось искреннее, живое тепло, предназначенное лишь для узкого круга избранных. Она мягко, почти робко улыбнулась, протягивая ко мне тонкие, изящные руки, унизанные фамильными перстнями: — Здравствуй, моя милая. Её голос был тихим, обволакивающим, бархатным, полностью лишенным той звенящей, режущей стали, которой она щедро одаривала незваных гостей и врагов семьи. Я шагнула вперед, преодолевая остатки скованности, и на секунду, всего на одну драгоценную, украденную у вечности секунду, позволила себе быть слабой. Я уткнулась лицом в её плечо, спрятавшись от всего мира в складках её мантии, и глубоко вдохнула её аромат. Это были изысканные французские духи — сложная, тонкая смесь свежей лимонной вербены и белых роз. Я закрыла глаза и расслабилась в объятиях женщины, которая за последние полгода сделала для меня больше и стала мне ближе, чем та, что когда-то в муках подарила мне жизнь. Руки Нарциссы были прохладными, как мрамор, но её осторожные, бережные прикосновения дарили то самое забытое чувство абсолютной защищенности, которого я так отчаянно искала и не находила нигде больше. Она не пыталась меня переделать, не кроила меня под свои стандарты. Она не искала в моих глазах отблески чужих идеалов или несбывшихся надежд. Нарцисса принимала меня целиком, без остатка: с моей «неправильной», предательской факультетской принадлежностью, с моей пугающей многих тягой к темным искусствам и с моим сложным, колючим, изломанным войной характером. Контраст между этим величественным, прохладным залом и воспоминаниями о Норе ударил по нервам с силой хлесткой пощечины, выбивая воздух из легких. Молли Уизли… Мама. Это слово, некогда самое теплое в мире, теперь оседало на языке горечью полыни и пеплом сожженных мостов. Всю мою сознательную жизнь она изо всех сил старалась быть идеальной матерью, окутывая меня коконом вязаных свитеров и запахом дрожжевого теста, но я кожей, каждым оголенным нервом чувствовала эту тонкую, едва уловимую стену отчуждения. Стену из прозрачного, но непробиваемого стекла. Она возникла в то самое мгновение, когда старая, потрепанная Распределяющая шляпа, едва коснувшись моей головы, выкрикнула на весь Большой зал приговор: «Слизерин!». Я помню, как замерло сердце, и помню, как постепенно меркла, словно задутая свеча, гордая улыбка на её лице. С тех пор, каждый раз, когда я возвращалась домой на каникулы, стягивая с шеи ненавистный ей серебристо-зеленый галстук, я видела в её глазах не радость встречи, а тревожный поиск изъянов. Я видела, как она поджимала губы, превращая их в тонкую нить, когда находила у меня книги в переплетах из темной кожи — те самые, которые не одобрял Дамблдор и которые я прятала под подушкой. Молли любила меня, да. Но это была удушающая любовь с условием. Любовь «вопреки», а не «благодаря». Она любила ту дочь, которую придумала себе в мечтах — правильную гриффиндорку, — но старательно, почти фанатично игнорировала ту, что стояла перед ней на самом деле. Всё рухнуло окончательно семь месяцев назад. Тот роковой вечер навсегда выжжен в моей памяти раскаленным железом. Семья — теперь уже бывшая семья — узнала о нас. Обо мне, Драко и Теодоре. Тайна, которую я хранила как величайшую драгоценность, была вскрыта грубо и безжалостно. Для Уизли, этих преданных до фанатизма сторонников Света, это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. Дочь-змея — это позор, семейная стигма, которую еще можно было стерпеть, спрятав за фальшивыми улыбками и громким смехом за обеденным столом. Но дочь, делящая постель, мысли и саму душу с двумя Пожирателями Смерти? С отпрысками врагов? Это было не просто падение. Это было предательство крови, предательство идеалов, плевок во всё, во что свято верили Артур и Молли. Я помню искаженное лицо отца, помню крик матери, в котором ужас мешался с отвращением, словно я превратилась в чудовище прямо посреди гостиной. Тем Рождеством я сбежала из дома под дикий, завывающий вой метели, словно повторяя изломанную судьбу Сириуса Блэка. Я ушла в ледяную ночь, оставив позади запах мясных пирогов, шумные споры и удушающую, липкую гиперопеку. Я обменяла душный уют Норы на отстраненную роскошь и, что важнее всего, — на свободу наконец быть собой, без оглядки на чужие ожидания. Жалела ли я? Я медленно отстранилась от Нарциссы, позволив себе заглянуть в её глубокие, понимающие глаза, в которых не было ни капли осуждения. Нет. Ни единого мгновения. Я любила Уизли, и какой-то кровоточащей, детской, иррациональной частью души всё ещё продолжаю любить их огненно-рыжие головы, их наивную честность и шумные праздники. Но я больше не могла задыхаться. Я физически не могла находиться среди людей, для которых сама моя суть, мое естество были досадным изъяном, который нужно исправить молитвами или зельями. Они хотели видеть идеальную Ракель Уизли — скромную, преданную делу Ордена, «правильную» до зубовного скрежета. Они любили маску, которую я носила годами, боясь разочаровать их, боясь увидеть в их глазах то, что увидела в тот последний вечер, — страх. Но настоящая я была иной. Я была амбициозной, я жаждала знаний, от которых другие отворачивались, я любила власть и любила тех, кого они заклеймили монстрами. И хваленый Орден Феникса, со всем его лицемерием и примитивным черно-белым делением мира на «нас» и «них», не захотел и не смог бы этого принять. — Ты дрожишь, — тихо, почти шепотом заметила Нарцисса. Её прохладные пальцы ласково коснулись моей щеки, невесомо стирая невидимую, предательскую слезу, которую я даже не заметила. — Ты дома, Ракель. Здесь тебя никто не осудит. — Я знаю, Цисси, — выдохнула я, и впервые за долгое время эти слова прозвучали не как вежливая формула, а как абсолютная, звенящая правда. Мой дом был не там, где я родилась и где стояла моя колыбель, а там, где меня поняли и приняли мою тьму. Я медленно, почти неохотно разомкнула руки, разрывая этот редкий, интимный момент близости. Сделав крошечный, едва заметный шаг назад, я почувствовала, как физическая дистанция между нами мгновенно превращается в ментальную пропасть. Тепло Нарциссы — материнское, успокаивающее, окутанное легким шлейфом вербены и дорогой пудры — всё ещё фантомно ощущалось на моей коже, но разум уже диктовал иные, жесткие правила игры. Привычка «держать лицо», вбитая в подкорку годами выживания в змеином гнезде гостиной Слизерина, сработала быстрее, чем я успела осознать. Это был безусловный рефлекс, отточенный до автоматизма: эмоции — под надежный замок, взгляд — холодный и ясный, как зимнее небо, осанка — безупречная, как натянутая струна. Я расправила плечи, позвонок за позвонком выстраивая внутренний стальной стержень, возвращая себе самообладание, словно облачалась в привычную, тяжелую, но непробиваемую броню. Слабость, потребность в утешении, детское желание спрятаться были позволены лишь на долю секунды, пока мы были в кольце рук друг друга. Теперь же передо мной снова стояла не просто сочувствующая женщина, а леди Малфой — гордая хозяйка этого поместья, жена Пожирателя Смерти. А я, в свою очередь, обязана была соответствовать своему сложному, двойственному статусу: почетной гостьи и избранницы её единственного сына. Никаких слез. Никакой дрожи. Только достоинство. Мой голос, когда я решилась нарушить повисшую в библиотеке тишину, прозвучал немного сухо, с той предательской легкой хрипотцой, которая безошибочно выдавала недавнее волнение, как бы я ни старалась похоронить его под маской безразличия: — Где Люциус? Вопрос сорвался с губ, нарушая хрупкое равновесие тишины, и повис в воздухе тяжелым, свинцовым камнем. Это имя, произнесенное в стенах Мэнора, всегда обладало особым весом, но сейчас оно прозвучало почти как вызов судьбе. Нарцисса едва заметно вздохнула — так тихо, что этот звук, похожий на шелест опадающего лепестка, неизбежно потонул бы в суете обычного, живого дома. Но здесь, в этой оглушительной, звенящей пустоте огромного холла, где даже пылинки, казалось, боялись танцевать в лучах света, её вздох резанул слух, как скрежет металла по стеклу. Тень тревоги, густая и темная, словно грозовая туча, пробежала по её аристократическому лицу. На долю секунды эта идеальная маска, высеченная из холодного мрамора веками чистопородной селекции, дала трещину. Уголок рта дрогнул, в безупречно голубых глазах мелькнул первобытный страх жены и матери, исказив совершенные черты. Но это длилось лишь мгновение. Усилием воли, достойным восхищения, она загнала эмоции глубоко внутрь, замуровала их за ледяной стеной самоконтроля. — К счастью для нас, он задерживается у Лорда, дорогая, — ответила она. Её голос звучал ровно, с той отшлифованной светской гладкостью, которая годами тренировок вырабатывается у леди из Священных двадцати восьми. Но я, научившаяся читать между строк в змеином гнезде Слизерина, уловила за этой внешней безмятежностью тонкий, вибрирующий звон скрытого напряжения. Это была натянутая до предела струна скрипки, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть по пальцам. Само упоминание Того-Кого-Нельзя-Называть, даже стыдливо и боязливо завуалированное под почтительное «Лорд», мгновенно изменило саму структуру пространства. Воздух в комнате стал спертым, вязким, как кисель, и невыносимо тяжелым, будто на плечи опустилась невидимая гранитная плита темной магии. Тени по углам библиотеки, казалось, стали гуще и длиннее, словно жадно потянулись к нам, услышав имя своего хозяина. Нарцисса, будучи виртуозным мастером невербальной коммуникации и дипломатии, изящно сменила тему, не давая липкому мраку окончательно овладеть беседой. Она чуть склонила голову, и её взгляд — внимательный, сканирующий, почти медицинский — медленно скользнул по моему лицу, отмечая каждую деталь, каждую несовершенную линию. — Как насчёт прогулки по саду? — предложила она, и в её тоне прозвучала нотка настоятельной рекомендации. — Сегодня замечательная погода, редкая для наших широт, да и тебе не помешало бы погреться на солнце, Ракель. Извини за прямоту, но ты выглядишь очень бледно, болезненно-изнеможденно. Твоя кожа стала почти прозрачной, она сливается с белизной воротника твоей блузки, словно из тебя выкачали всю жизнь. Я рефлекторно, словно защищаясь, коснулась своей щеки кончиками пальцев. Кожа была ледяной, как у покойника. С горечью я осознала правоту её слов. Зеркала в последнее время стали моими заклятыми врагами, которых я старательно избегала. Бессонные ночи, полные липких, удушающих кошмаров, где крики смешивались со вспышками зеленых лучей; бесконечная, грызущая изнутри тревога за Теодора, который рисковал собой каждый день, и, конечно, за Драко, несущего непосильное бремя миссии, — всё это оставляло свои следы. Темные круги под глазами, впалые щеки, лихорадочный блеск взгляда — я превращалась в тень самой себя. — Я буду только рада, — кивнула я, чувствуя искреннюю, горячую благодарность. Спасибо ей за такт, за то, что она не стала ковырять рану и расспрашивать о настоящих причинах моей усталости. Нам обеим не нужны были ответы, которые мы и так знали, которые висели в воздухе невысказанным приговором. Мы направились к выходу. Тяжелые бархатные портьеры, пахнущие вековой пылью, остались позади, когда мы прошли через высокие стеклянные двери на заднюю террасу. Яркий, золотисто-багряный закатный свет ударил в глаза, на мгновение ослепляя после сумрачного, подавляющего величия поместья. Но это было приятное ослепление — живое, настоящее, полное надежды. Воздух здесь был совсем другим, не таким, как внутри, где он застаивался годами. Сад дышал. Он был напоен густыми, пьянящими ароматами нагретой солнцем земли, терпкой горечью идеально подстриженного самшита и сладковатым, дурманящим духом цветущих рододендронов, чьи бутоны раскрывались навстречу вечерней прохладе. Сад Малфоев разительно, до боли в сердце, до щемящей тоски отличался от того, к чему я привыкла с детства. Он был полной противоположностью хаотичному, дикому, заросшему бурьяном саду в Норе, где гномы воевали за территорию с курами, где трава росла так, как ей вздумается, и где жизнь била ключом во всех направлениях, не признавая границ. Здесь же царила безупречная, холодная геометрия. Строгий порядок был возведен в абсолют, граничащий с тиранией над самой природой. Ни одна ветка, ни один листок не смели выбиваться из общего ансамбля, подчиняясь жесткой воле садовников. Деревья стояли ровными шеренгами, как солдаты на параде, кусты были выстрижены в формы идеальных шаров и конусов. Это была красота, но красота мертвая, застывшая в своей безупречности. Гравийные дорожки, щедро посыпанные отсортированной, ослепительно белой мраморной крошкой, хрустели под нашими тонкими подошвами. Этот звук — хруст-хруст, хруст-хруст — в абсолютной тишине сада создавал размеренный, успокаивающий, почти гипнотический ритм, отсекая лишние мысли. По обе стороны широкой центральной аллеи возвышались величественные статуи из белого каррарского мрамора — наследие античности, привезенное предками Малфоев из Италии. Время пощадило их, оставив свои благородные следы лишь в глубоких складках каменных одежд, где скопилась зеленоватая патина, да в легкой шероховатости поверхности. Я скользнула взглядом по застывшему в вечном, напряженном движении Аполлону, чья рука была протянута к невидимой цели в небесах, и перевела взор на суровую Артемиду, замершую в момент охоты в сопровождении верных гончих. Их пустые, белые глаза, лишенные зрачков, казалось, следили за нами с тем холодным, надменным и всезнающим безразличием, которое присуще только богам или очень древним, пресыщенным властью родам волшебников. Эти статуи стояли здесь веками и простоят еще столько же. Они были молчаливым, подавляющим напоминанием о вечности, о незыблемости камня и о том, что наши нынешние проблемы, страхи, разбитые сердца и даже сама надвигающаяся война — лишь ничтожная пыль, мгновение в бесконечном, равнодушном потоке времени. Внезапно идиллическую, почти неестественную тишину разрезал резкий, пронзительный, гортанный крик. Звук был ужасающим — он напоминал не то скрежет ржавого металла, не то вопль умирающего ребенка, раздираемого на части невидимым чудовищем. Он эхом отразился от каменных стен поместья, многократно усиливаясь в замкнутом пространстве двора. Моё тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать происходящее. Это был инстинкт, вбитый в подкорку месяцами страха и постоянного ожидания нападения. Я вздрогнула всем телом, словно от удара током. Правая рука молниеносно, размытым движением нырнула в глубокие складки мантии. Пальцы судорожно, до побеления костяшек, сжались на теплой, гладкой древесине рукояти волшебной палочки, уже наполовину выхватывая её из потайного кармана. На кончике языка уже вертелось боевое заклятие, готовое сорваться и испепелить источник угрозы. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая пульсом в ушах. Боевой рефлекс, ставший моей второй натурой, моим проклятием и моим спасением, взял верх над логикой. Но уже через секунду я заставила себя выдохнуть — медленно, сквозь сжатые зубы, разжимая одеревеневшие пальцы и позволяя палочке скользнуть обратно в безопасную темноту кармана. Я увидела источник шума, и волна стыда смешалась с облегчением. Это был всего лишь павлин. Огромная белоснежная птица, похожая на призрака из древних легенд, важно шествовала по идеально, травинка к травинке, подстриженному изумрудному газону. Заметив нас, он остановился. С царственным пренебрежением птица распустила свой великолепный хвост. Это было зрелище, от которого захватывало дух: гигантский веер, словно сотканный из утреннего инея, морозных узоров на стекле и тончайшего белого кружева. Перья переливались на солнце перламутром, создавая ореол неземного сияния. Павлин повернул к нам маленькую, увенчанную изящным хохолком-короной голову и моргнул бусинкой черного глаза. За ним, в густой, прохладной тени высоких пирамидальных кипарисов, перекликались другие птицы. Их голоса создавали специфический, ни на что не похожий звуковой фон. Визуально это было безумие красоты — белоснежные пятна на фоне темной зелени, — но на слух это была какофония. Тревожная, надрывная, истеричная. Их крики звучали как предупреждение, как плач по чему-то утраченному. Как и всё в этом доме, павлины были обманчивы: за внешним, ослепительным великолепием скрывалась угроза, готовая закричать, завыть, разрушить спокойствие в любой момент. Здесь даже красота имела привкус опасности. Рядом раздался легкий, сухой щелчок, вернувший меня к реальности. Нарцисса раскрыла свой зонтик. Изящный купол, обтянутый тончайшим брюссельским кружевом цвета слоновой кости, расправился над её головой. Ажурная, узорчатая тень мгновенно легла на её лицо, скрывая бледную, почти прозрачную фарфоровую кожу от безжалостной, вульгарной в своей жизнерадостности яркости полуденного солнца. Казалось, само солнце было здесь непрошеным гостем, слишком грубым для утонченной обитательницы Мэнора. Она держала резную костяную ручку трости с той врожденной, неподражаемой элегантностью, которая превращала даже банальную защиту от жары в грациозный жест, достойный полотен старых мастеров эпохи Возрождения. Ни один мускул на её лице не дрогнул при крике павлина. Если она и испугалась, то ничем этого не выдала — её выдержка была крепче любой брони. — Пойдем дальше, — тихо произнесла она, и мы медленно двинулись вдоль бесконечных рядов розовых кустов. Розарий Малфоев был произведением искусства. Стебли гнулись под тяжестью пышных, тяжелых головок цветов всевозможных оттенков белого и кремового. Воздух здесь был густым, почти осязаемым. Он был пропитан сладким, дурманящим ароматом, в котором смешивались медовые ноты цветущей жизни и едва уловимая, горчащая нотка тлена и увядания, свойственная перезревшим цветам. — В этом году белые розы капризны как никогда, — заметила Нарцисса светским, слегка тягучим тоном. — Посмотри на эти листья. Она остановилась возле роскошного куста сорта «Снежная королева». Её рука в тонкой перчатке протянулась к цветку. Осторожно, почти с благоговением, она коснулась бархатистого лепестка подушечками пальцев, проверяя его упругость, словно врач, щупающий пульс пациента. — Садовник, этот упрямый старик, утверждает, что дело в необычайно засушливой весне и недостатке дождей, — продолжила она, и в её голосе проскользнуло легкое, холодное раздражение хозяйки, чьи приказы оспаривает сама природа. — Он говорит о почве, о маггловских приметах… Глупости. Но я полагаю, им просто не хватает правильной магической подкормки. Земля здесь истощена поколениями цветения, она устала… Я велела выписать особый алхимический настой из Франции, прямиком из лучших питомников Шармбатона. Говорят, мадам Максим использует его для своих гигантских оранжерей. Нарцисса замолчала на секунду, разглядывая едва заметное темное пятнышко на лепестке, и тихо добавила, не глядя на меня: — Как ты думаешь, дорогая, он поможет сохранить бутоны плотными и безупречными хотя бы до октября? «До октября». В этом простом, казалось бы, хозяйственном вопросе скрывалась бездна. Октябрь казался бесконечно далеким горизонтом, до которого еще нужно было дожить. В её словах звучала не забота о садоводстве, а отчаянная, замаскированная надежда. Надежда на то, что к октябрю мир всё ещё будет стоять на месте. Что стены Мэнора не превратятся в закопченные руины под ударами заклятий. Что мы все — она, Драко, Теодор, я — будем живы, чтобы выйти в этот сад и просто любоваться этими проклятыми цветами. Она спрашивала не о розах. Леди Малфой спрашивала о времени. Сколько у нас его осталось? Я посмотрела на неё, на её гордый профиль, скрытый кружевной тенью, и почувствовала укол сострадания. — Французские удобрения творят настоящие чудеса, Цисси, — ответила я, заставляя свой голос звучать твердо, уверенно и профессионально. Я старалась вложить в эти слова всю убедительность, на которую была способна. Мне нужно было дать ей эту маленькую опору. Я подставила лицо теплым лучам, на мгновение закрыв глаза. Закатный свет проникал под кожу, медленно, по капле растапливая ледяной ком страха, сковавший грудную клетку после крика павлина. Напряжение в плечах, ставшее моим постоянным, ноющим спутником, наконец-то немного отпустило, позволяя дышать глубже. — Я недавно читала статью в последнем выпуске «Вестника зельевара», — продолжила я, стараясь перевести разговор в безопасное, академическое русло. — Там писали об интересной методике, которую сейчас возрождают мастера гербологии. Они утверждают, что добавление толченого лунного камня в почву, смешанного с пыльцой златоглазок — да, именно тех, что мы используем для Оборотного зелья, но высушенных особым образом, — может дать удивительный эффект. Я подошла к кусту ближе, имитируя экспертный осмотр, чтобы поддержать её игру в нормальность. — Этот состав не только укрепляет стебли, делая их неуязвимыми для вредителей, но и многократно усиливает аромат цветов, — говорила я, увлекаясь собственной ложью во спасение, или, возможно, полуправдой. — Более того, статья обещала, что такая подкормка придаст лепесткам слабое, едва заметное магическое свечение в сумерках. Представь, как это будет выглядеть осенним вечером: сад, наполненный призрачным светом, словно звезды спустились на землю. Может, стоит попробовать такую смесь? Нарцисса медленно повернула голову ко мне. В её глазах мелькнула искра интереса — или, может быть, благодарности за то, что я поддержала эту иллюзию будущего. — Свечение в сумерках… — задумчиво повторила она, и её губы тронула едва заметная, грустная улыбка. — Это было бы… уместно. Света нам сейчас очень не хватает, Ракель. Да, пожалуй, ты права. Напиши мне список ингредиентов, я распоряжусь, чтобы Северус подготовил основу, если у него найдется время между… его важными делами. Мы продолжили путь по хрустящему гравию, окруженные благоухающими розами и криками белоснежных птиц, две женщины, обсуждающие садоводство на краю пропасти, стараясь не смотреть вниз. Нарцисса остановилась у края гравийной дорожки, где розарий плавно переходил в спуск к темному, почти черному зеркалу декоративного пруда. Там, у самой кромки воды, склонилась старая плакучая ива. Её ветви касались воды, создавая круги на неподвижной глади. — Знаешь, — тихо проговорила Нарцисса, глядя не на дерево, а сквозь него, в какую-то точку в прошлом. — Мама редко рассказывала нам сказки. Беллатриса всегда требовала историй о битвах и победах, Андромеда любила легенды о любви, которые мать презирала… Но была одна история. О серебряном семени. Она сделала шаг вперед, опираясь на зонтик, словно проверяя землю на прочность. — Легенда гласила, что однажды ветер занес крошечное семечко на вершину «Скалы Скорби». Это было самое проклятое место на земле: там не было ни горсти плодородной почвы, только голый, холодный камень, рассеченный трещинами. Солнце там не грело, а испепеляло, а дожди были ледяными, как слезы вдов. Голос Нарциссы стал монотонным, гипнотическим, словно она читала древний свиток. — Семечко проклюнулось вопреки всему. Это был росток ивы. Едва он показал свои первые клейкие листочки, как началась Великая Засуха. Небо стало белым от жара, всё живое вокруг обратилось в пыль. Другие деревья в долине молили о пощаде и умирали, иссушенные жаждой. Но маленькая ива на скале не молила. Она знала, что помощи ждать неоткуда. Она направила все свои силы не вверх, к солнцу, а вниз — в темноту. Её корни, тонкие, как волоски, впивались в камень, ломали его, продирались сквозь твердь, пока не достигли глубоких подземных вод, горьких и холодных. Она выжила, напитавшись горечью земли. Нарцисса слегка повернула ручку зонтика, и кружевные тени скользнули по её лицу, создавая иллюзию вуали. — А потом пришли ливни, — продолжила она, и в её голосе послышались жесткие нотки. — Это была не благодатная влага, а потоп, способный смыть города. Вода ревела, сбивая с ног, вырывая вековые дубы с корнем. Потоки грязи и камней неслись вниз, уничтожая всё на своем пути. Но ива была умна. Она не сопротивлялась потоку, не пыталась стоять прямо, как гордые сосны, которые ломались с треском, не выдержав напора. Ива склонилась. Она легла почти плашмя, позволив воде течь по ней, сквозь неё, омывать её ветви, но не ломать ствол. Она притворилась побежденной, чтобы выжить. Я слушала её, затаив дыхание. В этой аллегории было слишком много личного, слишком много узнаваемого. — И, наконец, ударила буря, — прошептала Нарцисса, и её пальцы крепче сжали костяную ручку. — Ветер выл так, что лопались перепонки. Молнии били в скалу, пытаясь расколоть само основание мира. Ива осталась одна на голой вершине, открытая всем ветрам. Её трепало, гнуло, скручивало в узлы. Ветви хлестали её саму по стволу, срывая кору в кровь. Казалось, она погибнет. Но к тому времени ива уже изменилась. Испытания сделали её древесину гибкой, как змеиная кожа, и твердой, как сталь гоблинов. Чем сильнее бил ветер, тем грациознее был её танец. Она превратила борьбу за жизнь в искусство. Нарцисса замолчала. Где-то вдалеке снова крикнул павлин, но теперь этот звук показался мне не угрозой, а лишь частью печального пейзажа. — Когда буря утихла, — закончила она едва слышно, — на скале стояло самое прекрасное дерево, которое когда-либо видел свет. Его ветви каскадом ниспадали до самой земли, образуя непроницаемый шатер, убежище, внутри которого было тихо и безопасно. Оно выжило. Но оно навсегда осталось склоненным. Люди называли его плакучим, жалели его… Глупцы. Она наконец повернулась ко мне. Её голубые глаза были сухими и холодными, как тот самый лед из легенды, но в глубине зрачков горел фанатичный, несгибаемый огонь. — Они не понимали, Ракель. Ива склонилась не от слабости. Она склонилась, чтобы закрыть своими ветвями корни. Чтобы защитить то, что держит её на этом свете. Она не произнесла имена Драко и Теодора, но оно повисло в воздухе между нами, тяжелое и значимое. — Мама говорила: «Будь как ива, Цисси. Пусть буря думает, что ты сломлена. Пусть вода думает, что ты утонула. Главное — стой, когда всё остальное падет. И храни свои корни». Нарцисса вдруг резко выпрямилась, стряхивая с себя наваждение воспоминаний. Маска светской львицы вернулась на место, безупречная и непроницаемая. — Идем, милая, — сказала она своим обычным, прохладным тоном. — Мы застоялись. К тому же, мне кажется, я вижу Люциуса на террасе. Ему не стоит знать, что мы обсуждали… ботанику с таким жаром.