VII. Обратный отсчёт

Ночной Лондон не просто встретил меня — он навалился всей своей тяжестью, оглушая промозглой, пробирающей до костей сыростью. Воздух здесь был густым, почти осязаемым; запах мокрого, давно не мытого асфальта смешивался с едкой горечью выхлопных газов, создавая удушливый химический коктейль, от которого першило в горле. Неприятное, выворачивающее наизнанку ощущение аппарации еще пульсировало в висках — казалось, мое тело все еще протаскивают через узкую, слишком тесную резиновую трубку, сдавливая грудную клетку до хруста. Но этот фантомный спазм быстро сменился реальной тяжестью в легких: влажный, спертый городской воздух ударил в нос, заставляя судорожно вдохнуть. Я материализовалась в глухом, грязном тупике, который словно был специально создан для темных дел. Высокие кирпичные стены, покрытые сажей и потеками дождя, отсекали это место от остального мира, а гора переполненных мусорных баков надежно скрывала меня от любых случайных, любопытных глаз. Дождь здесь шел стеной, барабаня по крышкам баков и создавая монотонный, усыпляющий шум. Дрожащими от холода и остаточного напряжения пальцами я поправила капюшон мантии. Одно короткое, безмолвное заклинание — и тяжелая ткань, струясь, трансфигурировалась в неприметное, слегка поношенное маггловское пальто темно-серого цвета. Убедившись, что палочка надежно скрыта в рукаве, я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и шагнула из спасительной тени на освещенную тусклыми фонарями улицу. Место встречи было выбрано с извращенным перфекционизмом — идеально паршивое, настолько безликое, что забываешь о нем через секунду после выхода. Это было крошечное полуподвальное кафе на самой окраине района, куда приличные люди стараются не заглядывать даже днем. Над входом с раздражающей, эпилептической периодичностью мигала неоновая вывеска, в названии которой безнадежно перегорела и теперь лишь жалко искрила буква «Е», превращая слово в невнятный обрубок. Стоило толкнуть тяжелую дверь, как в лицо ударила волна теплого, но тошнотворного воздуха. Внутри густо и плотно пахло пережаренным, прогорклым маслом, въевшимся в стены годами, и дешевым, пережженным кофе, от которого на зубах оставался кислый привкус. Обстановка была удручающей: липкие столики, потертый линолеум и тусклый свет, делающий лица посетителей землисто-серыми. Людей, к счастью, почти не было. В одном углу, словно предмет интерьера, сидел одинокий старик в засаленном пиджаке, полностью уткнувшийся во вчерашнюю газету и, казалось, не замечавший ничего вокруг. В другом — молодая парочка, слишком увлеченная тихим шепотом и прикосновениями, чтобы обратить внимание на то, как звякнул колокольчик над дверью. Никто из них не поднял головы, никто не заметил, как в помещение вошла девушка, от фигуры которой, несмотря на обычное пальто, за версту веяло могильным холодом, концентрированной тревогой и опасностью, какую инстинктивно чувствуют животные. Я увидела их сразу, едва переступила порог. В самом дальнем, темном углу, где скудное освещение едва разгоняло мрак, сидела троица. В этом убогом интерьере, среди запаха жира и дешевизны, они выглядели абсурдно, вызывающе чужеродными, словно королевские лебеди, случайно приземлившиеся в грязную лужу. Они старались не выделяться, одевшись в простую маггловскую одежду, но породу не спрячешь под тряпками. В их идеально прямых спинах, в повороте голов, в том, как они держали руки на столешнице, брезгливо не касаясь поверхности, сквозила та самая древняя, неистребимая аристократическая порода Блэков. Это было у них в крови — величие, которое невозможно смыть дождем или скрыть за маскировкой. Нарцисса заметила меня первой, будто чувствовала мое приближение кожей. Она плавно, с врожденной грацией поднялась навстречу. В её голубых глазах, обычно ледяных и надменных для любого постороннего, сейчас плескалось такое искреннее, такое живое тепло, что у меня перехватило дыхание. — Ракель, — выдохнула она едва слышно, одними губами, но в этом звуке было больше эмоций, чем в крике. Она шагнула ко мне, игнорируя грязь под ногами, и заключила в объятия. Они были мягкими, осторожными, но в то же время крепкими. От её волос и одежды пахло тонким ароматом вербены и чем-то неуловимо домашним, уютным — запахом чистоты, покоя и материнского тепла, которого мне так мучительно не хватало в последние месяцы бесконечной лжи и войны. Этот запах ударил в голову сильнее любого зелья. Миссис Малфой коснулась сухими губами моей щеки — мимолетный, невесомый поцелуй. Этот простой, человеческий жест материнской заботы едва не разрушил всё. Я почувствовала, как предательски защипало в глазах, как треснула и едва не осыпалась осколками моя тщательно выстроенная броня ледяного спокойствия. Я позволила себе непозволительную роскошь: на одну драгоценную секунду прикрыла глаза, полностью растворяясь в её руках, впитывая это забытое ощущение безопасности, словно ребенок, вернувшийся домой. Но секунда истекла. Я заставила себя сделать вдох, мысленно собрала волю в кулак и мягко отстранилась, вновь надевая маску собранности, чтобы встретиться тяжелым взглядом с остальными. Андромеда Тонкс и Сириус Блэк сидели друг напротив друга, словно два отражения искаженного зеркала — так похожие своей темной, благородной красотой и так бесконечно далекие друг от друга. Воздух между ними звенел от напряжения, густого и электрического; казалось, стоит кому-то сделать резкое движение, и эта натянутая струна лопнет, хлестнув по всем присутствующим. Сириус не находил себе места. Его длинные пальцы, покрытые бледными шрамами, выбивали по липкой, исцарапанной столешнице нервный, рваный ритм — тук-тук-тук, пауза, тук-тук. Андромеда же, напротив, застыла в пугающей неподвижности. Она сжимала дешевую керамическую чашку с давно остывшим чаем с такой силой, что ее костяшки побелели, просвечивая сквозь тонкую кожу, как отполированный мрамор. Женщина не пила, лишь смотрела в темную жидкость, словно пытаясь прочесть там приговор. — Здравствуй, Ракель, — ее голос прозвучал мягко, но в нем слышалась сталь, свойственная всем женщинам их рода. Легкая, печальная улыбка тронула уголки ее губ, когда я опустилась на жесткий стул рядом с Нарциссой. Андромеда подняла на меня глаза, и я невольно замерла. — Ты повзрослела с нашей последней встречи, — тихо произнесла она, сканируя мое лицо, отмечая каждую новую тень под глазами, каждую жесткую складку у рта. — Сколько прошло? Месяцев девять? А кажется, целая жизнь. В темных, бездонных глазах миссис Тонкс плескалось то, чего я боялась больше всего: понимание. Глубокое, всепрощающее и болезненное понимание, смешанное с легкой грустью и материнской заботой. Меня внезапно замутило, к горлу подкатил ком. Это был не тот оценивающий, холодный взгляд, который бросают на временного союзника или полезный инструмент. Это был взгляд женщины, которая смотрит в зеркало времени и видит там свое юное отражение. Ну конечно. Кому, как не ей, знать цену предательства собственной крови? Она видела во мне себя — ту, давнюю, решившуюся на немыслимое. Меда знала, каково это: чувствовать, как магия Рода выжигает твое имя с семейного гобелена, оставляя лишь обугленную дыру. Она знала, что значит сбегать из золотой клетки, рвать связи с сестрами, с родителями, с самой сутью своего воспитания ради «неправильного» выбора, ради любви или принципов, идущих вразрез с вековыми традициями. Она смотрела на меня и видела ту же самую боль, через которую прошла сама много лет назад, то же одиночество отверженной. И это обнажало мою душу сильнее, чем любые пытки, сильнее, чем легилименция Лорда. Мне не нужно было это. Ни ее жалость, ни ее сочувствие, ни это зеркальное отражение судьбы. Я не жертва. Я справляюсь. Я обязана справляться. — Здравствуй, Андромеда, — сухо кивнула я, с трудом проглотив вязкую слюну. Я сцепила руки в замок поверх грязного стола, сжимая их до боли, лишь бы унять предательскую дрожь в пальцах. — И здравствуй, Сириус. Блэк, казалось, только и ждал, когда я обращу на него внимание. Услышав свое имя, он резко вскинул голову, отрываясь от созерцания столешницы. Его лицо, хоть и носило на себе неизгладимую печать Азкабана — впалые щеки, тени, залегающие глубоко в глазницах, — сейчас на мгновение посветлело. В серых глазах вспыхнули озорные искры, и на губах заиграла знакомая мне лишь по старым, пожелтевшим колдофотографиям, мальчишеская ухмылка — дерзкая, обаятельная и совершенно неуместная здесь. — И тебе привет, Огонёк, — протянул он с нарочитой небрежностью, словно мы встретились в пабе за кружкой пива, а не посреди войны. — Придумал тебе позывной, пока ждали. Надеюсь, не откажешь старику в такой маленькой прихоти? — Огонёк? — я фыркнула, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна раздражения пополам с горькой, ядовитой иронией. Это прозвище звучало слишком невинно, слишком тепло для того, кем я стала. — Скорее уж Адское пламя, Сириус, учитывая, в каком масштабе я выгораю и сжигаю все вокруг. Ладно, оставим лирику. Перейдем к делу. Мне нужно число. Атмосфера за столом изменилась мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем. Улыбки погасли, как задутые свечи. Спины выпрямились, взгляды стали жесткими и сосредоточенными. Игривость Сириуса исчезла без следа, уступив место мрачной решимости солдата. Тема разговора была простой и чудовищной одновременно. По всей стране, словно чума, расползались активные преследования магглорожденных. «Комиссия по учету магглорожденных» работала на износ, штампуя приговоры. Но самое страшное было в том, что под действие нового, драконовского закона попали дети. Те, которые в этом году должны были впервые получить свои письма из Хогвартса. Одиннадцатилетние дети из маггловских семей, которые не имели ни малейшего представления о нашем мире, о защитных заклинаниях, о том, почему люди в черных мантиях и масках могут выбить их дверь посреди ночи. Они были самыми уязвимыми, абсолютно беззащитными перед лицом государственной машины уничтожения. Нам чудом удалось перехватить список первокурсников благодаря нашей общей знакомой в Министерстве — женщине, которая каждый день ходила по лезвию ножа, рискуя головой не меньше нас. Большинство детей из этого списка к текущему моменту уже покинули Британию, скрываясь во Франции или дальше, но оставались те несколько имен, кого нужно было найти и вывезти буквально из-под носа у рыщущих повсюду егерей. Последние недели мы с Нарциссой действовали в тесной связке с Андромедой и Сириусом. Это был странный, гротескный, неестественный союз, который мог родиться только в темные времена: аристократка, жена Пожирателя Смерти; беглый каторжник, оправданный не без моего участия; «предательница крови», навсегда отрезанная от семьи Блэк; и я — девушка, застрявшая где-то посередине, играющая роль верной цепной собаки Темного Лорда, но в тени спасающая тех, кого он приговорил к смерти. Мы сплели паутину из информации обеих противоборствующих сторон, используя ресурсы Пожирателей и разведданные Ордена для одной цели — спасения невинных. Знал ли об этом кто-то еще, кроме нас четверых? Нет. Нас намертво скрепляла магическая клятва, ощущение которой напоминало тонкую, ледяную цепь, обвившую запястье и пульсирующую в такт сердцу. Ни Драко, ни Теодор, ни тем более сам Лорд в своих самых смелых подозрениях не могли представить, что я поддерживаю связь с ключевыми фигурами Ордена Феникса, являясь, по сути, двойным агентом высшего уровня риска. Со стороны Ордена об этом тоже никто не знал. Для моей бывшей семьи, для всех Уизли, для Гарри и Гермионы я была предательницей. Перебежчицей, выбравшей комфорт и власть. И пусть так и остается. Им не нужно знать, что Ракель не такая уж законченная дрянь, какой они ее считают. Их слепая надежда, их кристальная праведность и черно-белое восприятие мира погубят нас всех быстрее, чем зеленая вспышка непростительного. Мне нужны были люди, способные действовать в серой зоне, способные лгать и нарушать правила ради результата. Сегодняшняя встреча была особенной — первой лоб в лоб. До этого я держала связь исключительно через Цисси, передавая зашифрованные записки и устные послания. Но Сириус и Андромеда настояли на личной встрече. Им было недостаточно слов на пергаменте. Им нужно было посмотреть мне в глаза — увидеть, не сломалась ли я, не перешла ли черту окончательно, и убедиться, что за маской хладнокровной сторонницы Лорда все еще есть человек, которому можно доверить детские жизни. — За последние четыре дня мы вытащили двадцать одного человека. — Блэк произнес это тихо, но каждое слово падало в пространство между нами тяжело и весомо, как камни в воду. Он задумчиво, ритмично постукивал пальцами по исцарапанной поверхности стола: тук-тук-тук. Этот звук, казалось, отсчитывал секунды, которые у нас оставались. Я смотрела на его руки — сбитые костяшки, въевшаяся в кожу грязь и чернила, дрожь, которую он усилием воли пытался унять. Он не спал. Это было видно не только по теням, залегшим под глазами, глубоким и темным, как синяки, но и по тому, как сухо, пугающе по-деловому звучал его голос. В нем не осталось эмоций, только голые факты и статистика выживания. — Тринадцать из них — магглорожденные волшебники, — продолжил он, глядя куда-то сквозь меня, словно заново прокручивая в голове события последних ночей. — Остальные — их семьи. Родители, братья, сестры. Те, кого нельзя было оставить, иначе Пожиратели использовали бы их как рычаг давления или просто убили бы ради развлечения. Была одна накладка с семьей из Бристоля — младший ребенок чуть не выдал их плачем на пропускном пункте, но Люпин успел наложить заглушающие чары. Он замолчал на секунду, проверяя периметр боковым зрением, затем чуть наклонился вперед, понижая голос до еле слышного шепота: — Маршрут через Дувр сработал чисто. Мы боялись, что портовая зона уже под колпаком у Министерства, но туман сыграл нам на руку. Портключи — старые жестяные банки из-под чая, разбросанные на пирсе, — активировались строго по расписанию, в 04:15 утра. Никаких зеленых вспышек, никаких погонь. Сейчас они уже пересекли Атлантику. Они в Америке, под присмотром местных из МАКУСА. Им там сделают новые документы. Они в безопасности. Двадцать одна жизнь. Я прокрутила эту цифру в голове. На фоне ежедневных сводок о пропавших без вести, на фоне списков погибших, которые печатались в «Пророке» на последних страницах мелким шрифтом, это казалось каплей в море. Ничтожно мало для войны такого масштаба. Но если закрыть глаза и представить лица — двадцать одно лицо, искаженное ужасом, которое теперь разгладилось в спокойном сне где-то в Нью-Йорке, — это было много. Это была целая вселенная, которую удалось вырвать из пасти чудовища. — Хорошо, — выдохнула я. Воздух со свистом покинул легкие, и я почувствовала, как стальные тиски, сжимавшие мою грудную клетку последние несколько часов, немного ослабли. Сердце перестало колотиться в горле. — Это… это отличные новости, Блэк. Я позволила себе секунду слабости — просто прикрыла глаза, наслаждаясь моментом, когда никого не убивают. Но реальность тут же дернула меня за рукав. Война не останавливалась ни на минуту, и мой отчет жег карман мантии. Я открыла глаза и жестко, без перехода, вернула нас в настоящее: — У меня есть новые данные. Блэк тут же прекратил постукивать по столу. Его взгляд сфокусировался, став острым и холодным. — Егеря готовят масштабную зачистку на севере Лондона, — начала я, стараясь говорить так же бесстрастно, как он, чтобы голос не дрожал. — Они больше не ищут точечно. ПСы планируют брать кварталами. Операция назначена на эти выходные, начнут с ночи пятницы на субботу. Основной удар придется на Камден и Ислингтон. Я потянулась к карте, лежащей между нами, и провела пальцем невидимую линию, отсекающую целые районы. — Я передам тебе координаты безопасных домов в этом секторе, которые уже скомпрометированы, — сказала я, чувствуя горечь на языке. — Яксли получил доступ к архивам Отдела магического правопорядка. Те квартиры, которые мы считали «слепыми зонами» для Министерства, теперь помечены красным на их картах. Если там кто-то есть — их нужно выводить немедленно. До рассвета. Иначе они проснутся в окружении дементоров. Блэк выругался сквозь зубы. Резким движением он выхватил волшебную палочку, но не для атаки — из ее кончика вырвалась тонкая струйка красного дыма. Он направил ее на карту, и красный туман осел на районы Камдена и Ислингтона, растекаясь по бумаге, как кровь по бинтам. — Если Яксли добрался до архивов, нам придется менять всю систему кодировки, — прорычал он. — Это отбросит нас на месяцы назад. — Тише, Сириус, — покачала головой Нарцисса. — Ей нужно что-то дать ему, — сказала Андромеда, глядя мне прямо в глаза. Она не называла Лорда по имени, и от этого местоимение «ему» звучало еще зловещее. — Если Ракель придет только с предупреждениями, но без добычи, он начнет подозревать. Она должна кормить зверя, чтобы тот не откусил ей руку. Сириус потер лицо ладонями, с шумом выдыхая воздух. — Я знаю, Меда. Я знаю. Он порылся в бумагах, вытаскивая сложенный пергамент с планом какого-то строения. — Вот, — он швырнул пергамент через стол ко мне. — Склад в промзоне Лидса. Скажешь ему, что Орден использует его как перевалочный пункт для контрабанды редких ингредиентов из Албании. Драконья кровь, яд акромантула — все, что нужно для боевых зелий. Я взяла пергамент, пробегая глазами по схеме. Выглядело убедительно. Охрана, чары недосягаемости, график поставок. — А на самом деле? — спросила я, поднимая взгляд. — А на самом деле это старая текстильная фабрика, которую мы бросили три недели назад, — холодно улыбнулась Андромеда. — Там ничего нет, кроме крыс и пары очень неприятных проклятий-ловушек, которые Грюм перед…смертью оставил «на память» любопытным гостям. Пусть Пожиратели потратят ресурсы и время, вскрывая пустую коробку. Это даст нам время перегруппироваться в Лондоне. — Убедительно, — кивнула я, пряча схему во внутренний карман мантии, ближе к сердцу. Это была «кость», которую я брошу Волдеморту, чтобы выиграть еще один день жизни. — Он любит охотиться за ресурсами. Это отвлечет его от людей. Настала моя очередь. Я знала, что обмен должен быть равноценным, иначе доверие Сириуса, и так хрупкое, как тонкий лед, треснет окончательно. — Есть еще кое-что, — произнесла я, понизив голос. — Касательно Министерства. Сириус тут же подался вперед, его глаза сузились. — Пий Толстоватый? — Нет, не Министр. Пока нет. — Я сделала паузу, подбирая слова. Информацию нужно было дозировать. Если я скажу слишком много, мой источник внутри Ближнего круга будет раскрыт, и тогда мы все покойники. — Лорд получил доступ к системе отслеживания каминной сети. Не полный контроль, нет. Он не может блокировать перемещения. Но он поставил… «маячок». Андромеда резко выдохнула: — На кого? — Не на человека, — покачала я головой. — На алгоритм. Они внедрили заклятие, которое реагирует на определенные ключевые слова, произнесенные перед перемещением, и на специфические адреса, которые не зарегистрированы в общем реестре. Я не знаю точных параметров, Долохов держит это в секрете даже от своих. Но любой, кто пользуется камином для связи с незарегистрированными убежищами, сейчас светится на карте в офисе как рождественская елка. Сириус и Андромеда переглянулись. В их взгляде читался немой ужас. Каминная сеть была основной артерией связи Ордена. — Как давно? — хрипло спросил Блэк. — Со вчерашнего вечера. Предупредите своих, чтобы перешли на зеркала или патронусов. Камины больше небезопасны, пока вы не выясните, какой именно алгоритм они используют. Сириус кивнул, принимая информацию, но его взгляд, вместо того чтобы вернуться к картам, остался прикованным к моему лицу. Он изучал меня не как шпиона, принесшего сведения, а как человека, которого давно не видел. В его серых глазах, обычно полных огня или тоски, сейчас читалась странная, почти отеческая тревога. — Как ты, Ракель? — неожиданно тихо спросил он. Этот вопрос, такой простой и неуместный среди разговоров о смертельных проклятиях и тайных складах, застал меня врасплох. Я замерла. Я привыкла к отчетам, к сухим цифрам, к многослойной лжи, которую плела каждый день, как паук паутину. Но я отвыкла от простого человеческого участия. Тем более от человека, который по всем законам этой проклятой войны должен был меня презирать или, в лучшем случае, использовать как расходный материал. В груди кольнуло — острая, непрошеная боль. Я поспешила возвести внутренние стены. — Сириус, мы пришли сюда не обсуждать мою жизнь и не пить чай с печеньем, — отрезала я резче, чем следовало. Голос дрогнул, выдав напряжение, но я попыталась спрятаться за маской профессионализма. Не успела я отстраниться, как почувствовала прикосновение. Нарцисса, сидевшая рядом, мягко накрыла мою сжатую в кулак ладонь своей рукой. Её пальцы были теплыми, успокаивающими, и этот контраст с её ледяным образом ударил по мне сильнее, чем любое заклятие. — Милая, я думаю, нам стоит хотя бы пять минут побыть просто людьми, а не союзниками, — голос Нарциссы звучал бархатно-мягко, но в глубине его слышалась та самая несокрушимая сталь, присущая всем женщинам рода Блэк. — Ты несёшь на своих плечах огромную ношу, непосильную многим взрослым и опытным волшебникам. Тебе станет легче, если ты кому-то откроешься. Не как стратег, спасающий мир, а как девушка, которая устала бояться. Я медленно обвела взглядом их лица. Три представителя древнейшего рода, три осколка одной разбитой вазы. Андромеда смотрела на меня с глубокой, материнской жалостью, в её глазах стояли слезы, которые она не позволяла себе пролить. Сириус — с пытливым, пронзительным интересом, словно искал в моих чертах что-то, что напомнило бы ему о прошлом. Нарцисса — с любовью и тревогой, несвойственной леди Малфой. Они были семьёй. Сломленной, разбросанной по разные стороны баррикад, искалеченной предрассудками и войной, но сейчас они сидели за одним столом, объединенные общей целью. А я? Я была одна среди них. Чужая везде. — У меня есть те, с кем я не закрываюсь, — я упрямо поджала губы, пытаясь защитить то немногое личное, что у меня осталось. Образы Теодора и Драко всплыли в памяти моментально. Их имена не были произнесены вслух, но они повисли в душном воздухе кафе незримыми призраками. Сириус горько усмехнулся. — Именно поэтому ты делаешь все это, — он неопределённо махнул рукой, обводя пространство грязного магловского кафе, нас, эту тайную встречу, похожую на заговор обреченных, — за их спинами? Он подался вперед, и его лицо ожесточилось. — Как же доверие в отношениях, Ракель? Разве они не заслуживают знать, кто ты на самом деле? Разве твой Теодор или мой племянник Драко заслуживают того, чтобы жить в иллюзии? Его слова ударили в самое больное место, пробив мою защиту. Каждый раз, возвращаясь к Тео, чувствуя его руки на своей талии, глядя в его умные, проницательные глаза, я чувствовала себя грязной лгуньей. Каждый раз, когда я успокаивала Драко после очередного собрания, стирая следы злости с его лица, я знала, что недоговариваю половину правды, которая могла бы его спасти — или убить. — У них свои тайны, у меня свои, — глухо отозвалась я, глядя в остывающий черный кофе, в котором отражалась тусклая лампочка под потолком. — Я не хочу подвергать их ещё пущей опасности. Ты не понимаешь, Сириус. Знание — это не сила сейчас. Знание — это мишень на спине. Чем меньше они знают о моих связях с Орденом, тем выше их шансы выжить, если я провалюсь. Легилименцию Лорда никто не отменял. — Ты любишь их? — вдруг спросил Блэк. Прямо, в лоб, без обиняков. Я вскинула голову, встречаясь с ним взглядом. — Да. — Ракель, — голос Сириуса изменился, став хриплым и умоляющим. — Если все это было лишь подростковым бунтом, влюблённостью в тьму на фоне гормонального взрыва… ты можешь вернуться. Вернуться в семью. Он перегнулся через стол, игнорируя предостерегающий взгляд Андромеды. — Поверь, Молли с Артуром места себе не находят. Билл, Чарли… да и Джинни, тем более, скучают по тебе так, что больно смотреть. В Норе до сих пор стоит твоя чашка, Ракель. Они все ещё верят, что ты не по собственной воле примкнула к рядам Пожирателей, что тебя заставили, околдовали. Весь Орден верит Дамблдору. При упоминании имени директора по спине пробежал холодок. — Тот перед смертью… — Сириус запнулся, бросив быстрый, виноватый взгляд на Нарциссу. Та побледнела, её пальцы на моей руке дрогнули. Упоминание того, что Альбус погиб от действий её сына, всегда было открытой раной. — Перед смертью он сказал Гарри о тебе. О вашем с Альбусом разговоре в его кабинете на шестом курсе. Он сказал, что тебе можно верить, несмотря ни на что. Он оставил завещание не на бумаге, а в словах Гарри. Он дал надежду твоей семье, Ракель. Ты можешь просто прийти домой. Прямо сейчас. Мы спрячем тебя. Соблазн был велик. Оглушительно велик. Бросить всё. Забыть запах сырости подземелий, забыть безумный смех Беллы, забыть постоянный липкий страх разоблачения. Вернуться в Нору, обнять Молли, почувствовать запах выпечки и услышать шумный смех близнецов. Быть просто Ракель Уизли, а не двойным агентом без имени и будущего. Но затем перед глазами встало другое лицо. Тео, склонившийся над книгой. Драко, тренирующийся в углу дома. Если я уйду, кто прикроет их? Кто отведет удар, когда Лорд впадет в ярость? Если я уйду, я спасу себя, но предам их. Я медленно высвободила руку из пальцев Нарциссы. Тепло ушло, сменившись привычным холодом. — Сириус, не надо, — я поджала губы, чувствуя, как внутри всё каменеет, превращаясь в ту самую сталь, о которой говорила Цисси. — Я не изменю своего решения. Молли и Артур… пусть лучше они оплакивают меня как предательницу, чем хоронят как героя. Я встала из-за стола, поправляя мантию. — От меня пользы в стане врагов больше, чем на кухне в Норе. Пока я там, я могу отводить удары. Я могу лгать Лорду в лицо и спасать жизни. Если я вернусь, я стану просто ещё одной мишенью, которую нужно защищать. Я посмотрела на них в последний раз — на свою странную, изломанную, благородную родню по духу. — Передай Поттеру… спасибо. Но я остаюсь.

***

Библиотека в поместье Эйвери была не просто комнатой для хранения книг; это было святилище, воздвигнутое во славу забытых и запретных искусств. Воздух здесь, казалось, обретал физическую плотность, загустев от концентрации темной магии и вековой, непотревоженной пыли. Эта пыль не была обычной грязью — она мерцала в полумраке, словно измельченные кости древних существ, и оседала в легких тяжелым, металлическим привкусом. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь редкими, необъяснимыми скрипами, будто сам дом стонал под бременем творящегося в нем зла. Высокие, подавляющие своим величием стеллажи, вырезанные из черного эбенового дерева, уходили бесконечными рядами вверх, теряясь в густых тенях под самым потолком. Их поверхность была испещрена рунической резьбой, которая, если присмотреться, едва заметно пульсировала, охраняя содержимое полок. Там покоились фолианты, от одного названия которых у рядового сотрудника Отдела тайн кровь застыла бы в жилах. Книги в переплетах из шершавой драконьей шкуры, бледной человеческой кожи или чешуи неизвестных глубоководных тварей стояли плотными рядами. За одно лишь прикосновение к корешку любого из этих томов Министерство магии, не задумываясь, выписало бы билет в один конец до Азкабана, с перспективой Поцелуя дементора на десерт. Но здесь, в мрачном сердце ставки Темного Лорда, где законы морали были переписаны кровью, эти смертоносные гримуары были низведены до статуса обыденных учебных пособий. Я сидела, с ногами забравшись на массивный викторианский диван, чья кожаная обивка цвета свернувшейся крови была настолько старой, что покрылась сетью мелких трещин. Несмотря на роскошь, мебель была неумолимо холодной; этот могильный холод просачивался даже сквозь плотную ткань моих брюк, заставляя мышцы невольно напрягаться в попытке сохранить крупицы тепла. Гнетущую тишину библиотеки нарушало лишь монотонное, гипнотическое потрескивание камина. В его огромном зеве, обрамленном черным мрамором, плясали неестественные, химически-зеленые языки пламени — знак присутствия летучего пороха или темных чар. Этот огонь не грел; он лишь отбрасывал болезненные, мертвенные блики на полированную мебель и лизал почерневшие от времени поленья, которые никогда не сгорали дотла. Вторым звуком в этой симфонии безмолвия был сухой, пергаментный шорох переворачиваемых страниц. На моих коленях давил своей тяжестью увесистый том «Проклятий крови и кости». Страницы книги были шершавыми, желтоватыми и пахли чем-то сладковато-гнилостным. Чтиво было откровенно тошнотворным: движущиеся гравюры с анатомической точностью демонстрировали, как заклинания выворачивают суставы, заставляют кровь вскипать в венах или превращают костный мозг в кислоту. Я сглатывала подступающую дурноту, но заставляла себя вчитываться в каждую строчку, запоминать каждый взмах палочки. Это было не любопытство, а суровая необходимость. Чтобы выжить среди волков — этих безжалостных хищников в черных мантиях и серебряных масках — недостаточно было просто оскалиться. Нужно было досконально знать, как именно они кусают, куда наносят удар и какой яд стекает с их клыков. Знание было моим единственным щитом, пусть и пропитанным грязью. Массивная дубовая дверь, способная выдержать осадный таран, распахнулась с такой силой, что ударилась о каменную стену, и эхо этого удара пронеслось под сводами библиотеки подобно пушечному выстрелу. Стука, разумеется, не последовало. Мне не нужно было оборачиваться, не нужно было даже отрывать взгляд от страницы, чтобы понять, кто именно переступил порог. Само пространство в комнате мгновенно изменилось: воздух, еще секунду назад затхлый и неподвижный, наэлектризовался, став колючим и вибрирующим, словно перед грозовым разрядом. По коже пробежал холодок, инстинктивная реакция добычи на появление высшего хищника. Температура в тускло освещенной библиотеке, казалось, мгновенно упала на несколько градусов. Беллатриса Лестрейндж вошла в комнату. Нет, глагол «вошла» был слишком жалок и обыденен для этого действа. Она шествовала — словно темная королева, вернувшаяся в свои законные владения. Каждый её шаг, гулко отдававшийся в каменных сводах, сопровождался зловещим, шепчущим шелестом тяжелых бархатных мантий. Сама ее осанка, вздернутый подбородок и презрительный изгиб губ кричали о том, что древний пол под её ногами принадлежит ей по праву благородного рождения. Она излучала такую плотную, почти осязаемую ауру превосходства, что становилось предельно ясно: все живые существа, оказавшиеся сейчас в радиусе ее взгляда, смеют вдыхать этот воздух лишь до тех пор, пока ей не станет откровенно скучно. Мое сердце предательски ускорило ритм, но внешне я не дрогнула. Я выдержала паузу — выверенную с математической точностью, холодную и расчетливую. Прошло ровно столько секунд, сколько было необходимо, чтобы продемонстрировать мое абсолютное, почти царственное безразличие к ее появлению, но не настолько долго, чтобы эта задержка перешла черту и была расценена как открытое оскорбление, за которым неизбежно последовала бы вспышка зеленого света. Лениво, словно преодолевая огромное физическое сопротивление и невыносимую скуку, я оторвала взгляд от древнего фолианта на моих коленях. На пожелтевшем пергаменте красовалась жуткая, тошнотворная в своей детализации иллюстрация, где схематично и безжалостно изображалось расчленение человеческого тела при проведении ритуалов. Моргнув, чтобы сбросить наваждение от страшной картинки, я наконец посмотрела на вошедшую. И едва не выдала свое удивление. Белла выглядела… иначе. Привычное, бурлящее, токсичное безумие в её темных, нависших тяжелых веках никуда не делось. Оно все так же дико плясало на самом дне ее расширенных зрачков, подобно голодному зверю в клетке, готовое в любую долю секунды выплеснуться наружу смертоносным, безжалостным проклятием. Но внешний облик сестры Блэк претерпел пугающую, почти неестественную метаморфозу. Исчезла та болезненная, клокочущая дикость, к которой мы все так привыкли за годы после Азкабана. — Надо же, — протянула я. Мой голос разрезал повисшую тишину библиотеки медленно, с тягучей, почти ленивой интонацией. Я чуть приподняла голову, делая глубокий вдох, и выпустила тонкую, идеально ровную струю сизого, горьковатого дыма в сторону потускневшего, едва тлеющего камина. Мой голос звучал насмешливо, с легкой хрипотцой, опасно и осознанно балансируя на той самой тонкой, невидимой грани дозволенного, за которой начиналась верная смерть. — Ты наконец-то нашла расческу, Белла? — уголок моего рта дернулся в подобии улыбки. — Или домовые эльфы устроили вооруженный бунт, связали тебя заклятием и насильно привели твою голову в порядок? Я сделала еще одну глубокую затяжку. Табак обжег легкие, даря иллюзию спокойствия. Я смотрела ей прямо в глаза сквозь полупрозрачную сизую дымку, которая вилась между нами, словно призрачная завеса. Ее знаменитая копна спутанных, жестких волос, годами напоминавшая воронье гнездо, теперь была уложена в элегантную, пусть и строгую прическу, блестящую в тусклом свете свечей. — Тебе идет. Честно, — добавила я, не снижая градуса иронии. — Больше не похожа на безумную утопленницу, которую выбросило безжалостным штормом на острые скалы после недели дрейфа в открытом море. Воздух вокруг нас, казалось, заискрил. Это была игра с огнем, отчаянный, смертоносный танец босиком на лезвии бритвы. Позволь я себе подобный тон с той же Алекто Кэрроу, с Антонином Долоховым, да с кем угодно из Пожирателей в этом проклятом, пропитанном темной магией доме — такая реплика стала бы моим мгновенным приговором. Дуэль, короткая и жестокая, началась бы еще до того, как эхо моих дерзких слов окончательно затихло бы под высокими расписными потолками. Вспышка, боль, небытие. Но с Беллой все было иначе. Между нами не было ненависти, но мы существовали в странном, извращенном, патологическом симбиозе. Наша связь была плотно соткана из колючих нитей взаимной, обжигающего презрения, затаенного, первобытного страха и какого-то извращенного, болезненного уважения хищника к хищнику. Она могла убить меня, но моя дерзость была единственным, что отличало меня от толпы пресмыкающихся перед ней трусов. И мы обе это знали. За те недели, что эта садистка тренировала меня, выжимая все соки на покрытой въевшейся кровью и сажей дуэльной арене подвала, мое восприятие её личности сместилось необратимо. Этот офис Темного лорда, пропахший сыростью, озоном от десятков выпущенных заклятий и моим собственным потом, стали кузницей, где перековывалась моя психика. Да, она была безумна. Да, её жестокость не знала ни человеческих, ни магических границ. Но сквозь плотную, токсичную пелену её сумасшествия, сквозь её дикий смех и показательную театральность я научилась видеть холодный, острый, как хирургический скальпель, интеллект. Она не растеряла мозги за долгие годы в Азкабане под гнетом дементоров; она просто перестроила их работу, отсекла все лишнее, оставив лишь инстинкты хищника и гениальное понимание природы боли. Как наставник Белла была абсолютным, воплощенным кошмаром. Она могла сломать мне ребра небрежным взмахом палочки просто за то, что я слишком медленно ставила щит, а затем заставляла сражаться дальше, захлебываясь кашлем. Но как источник древних, извращенных знаний о темных искусствах она была бесценным сокровищем. Я научилась терпеть физическую агонию, подавлять крики и глотать слезы ради того бесценного, смертоносного опыта, который она безжалостно вбивала в меня вместе с проклятиями. Разум невольно оказался поглощен воспоминаниями, соскальзывая в один из тех вечеров, когда «уроки» перешли от теории дуэлей к практике истинного садизма. Память услужливо, с садистской точностью, нарисовала передо мной шершавый, обжигающе холодный камень темницы, скрытой глубоко под фундаментами старинного поместья. Воздух там казался почти осязаемым — спертым, невыносимо тяжелым, оседающим на языке мерзким привкусом. Он насквозь пропах застарелой, въевшейся в стены ржавчиной, кислой плесенью вековых подземелий и тем густым, животным, абсолютно неконтролируемым человеческим страхом, который заставляет инстинкты кричать об опасности. В самом центре этой мрачной камеры, едва освещаемой неровным светом факелов, сидел грузный маггл. Его запястья и лодыжки были намертво прикованы к массивному, покрытому темными пятнами стулу толстыми ржавыми цепями, чьи звенья уже стерли кожу до крови. Его глаза, непомерно расширенные от сводящего с ума ужаса, безумно метались по сторонам, пытаясь сфокусироваться хоть на чем-то во мраке. Изо рта, грубо перевязанного грязной, пропитанной слюной и потом тряпкой, вырывались лишь приглушенные, жалкие, булькающие мычания. Всего несколько минут назад этот сломленный человек был подвержен пыточному заклятию Лестрейндж. Его мышцы все еще самопроизвольно дергались в болезненных спазмах, а грудная клетка ходила ходуном. Она заставляла меня смотреть на подобное много раз. Каждая такая экзекуция методично отрывала куски от моей человечности, ломая мою душу, пока Беллатриса упивалась властью, жадно впитывая чужое отчаяние, словно изысканное вино. В этот раз Лестрейндж кружила вокруг своей жертвы с плавной, пугающей грацией сытой, но все еще жаждущей игры пантеры. Ее тяжелые темные юбки бесшумно скользили по каменному полу. В тот момент в ней совершенно не было привычной экзальтации, безумного смеха или театральных жестов — лишь пугающая, ледяная, хирургическая сосредоточенность профессора, готовящегося продемонстрировать студентам самую увлекательную лекцию в их жизни. — Темная магия, дорогая моя, — ее шепот, низкий и вибрирующий, эхом отскакивал от влажных, покрытых испариной стен, пробирая меня до самых костей, замораживая кровь в венах, — это не просто тривиальное умение выкрикнуть заклинание громче и быстрее противника. Это искусство абсолютного контроля. Контроля над своей непоколебимой волей и над податливой чужой плотью. Она плавно остановилась прямо позади тяжело дышащего мужчины. С пугающей нежностью, почти любовно, она провела острым кончиком своей изогнутой, словно птичий коготь, палочки по его покрытому холодным потом, крупно дрожащему плечу. Дерево медленно заскользило вниз по руке, пока не остановилось у самой кисти, намертво притянутой грубым железом к деревянному подлокотнику. — Большинство идиотов искренне думают, что Cruciatus — это венец, абсолютная вершина боли, — Беллатриса презрительно фыркнула, скривив тонкие губы. — Но это так скучно. Это пошло и вульгарно. В этом нет никакой утонченности. Настоящее веселье, подлинная власть начинается тогда, когда ты заставляешь жертву в здравом уме осознавать каждую секунду своей необратимой потери. Когда ты даешь им время посмотреть, осмыслить и понять, что часть их собственного тела больше им не принадлежит. Она грациозно наклонилась к самому уху распятого пленника. Почувствовав ее дыхание, тот в панике забился в цепях, металл жалобно заскрежетал, а из-под кляпа вырвался надрывный всхлип. — Смотри очень внимательно, — жестко приказала она мне, и в этот момент ее темные глаза опасно блеснули в мерцающем свете факелов, отражая голодное безумие. — Секрет кроется не во вложенной силе заклинания, а в микроскопической, хирургической точности твоего намерения. Ты должна всем своим естеством захотеть разрезать эту жалкую плоть, мысленно раздвинуть упругие сухожилия, почувствовать на кончике языка, как твоя магия с сухим хрустом ломает кость. Последовало короткое, элегантное, почти неуловимое движение ее бледного запястья. И тихий, звенящий в мертвой тишине шепот: — Difsinido. Заклинание не вспыхнуло ярким лучом или снопом искр. Оно скользнуло по спертому воздуху невидимым, бритвенно-острым лезвием. Раздался тошнотворный, влажный звук стремительно рвущегося мяса, за которым последовал резкий, отдавшийся у меня в зубах хруст кости. Указательный палец маггла неестественно дернулся в последний раз и с глухим, тяжелым стуком упал на грязный каменный пол. Из ровного обрубка тут же, пульсирующими в такт бешено бьющемуся сердцу толчками, хлынула густая темная кровь, заливая подлокотник. Пленник издал нечеловеческий, дикий, захлебывающийся собственной слюной вой сквозь плотный кляп. Его грузное тело выгнулось неестественной дугой, едва не ломая спинку стула, а багровые вены на толстой шее вздулись до предела, грозя лопнуть от напряжения. Желудок скрутило безжалостным спазмом. Не выдержав вида пульсирующего обрубка и металлического запаха свежей крови, ударившего в нос, я резко согнулась пополам. Меня вырвало прямо на каменный пол, горло обожгло кислотой, а на глазах выступили слезы слабости. — Слабачка. Видишь? — Беллатриса счастливо, заливисто рассмеялась. Ее голос мгновенно сбросил профессорскую строгость и вновь обрел безумную, высокую, звенящую нотку, от которой хотелось зажать уши. Она брезгливо, но с явным интересом подцепила отсеченный, окровавленный палец носком своего изящного черного сапога, переворачивая его. — Идеальный, безупречный срез. Прижигание ран магией лишает их главного удовольствия — долго и мучительно истекать кровью, поэтому мы, пожалуй, оставим всё как есть. А теперь, Ракель… — она плавно, словно в танце, повернулась ко мне. Ее рука вытянулась, а длинный ноготь безапелляционно указал на левую кисть бьющегося в непрекращающейся агонии человека. — Твоя очередь. Средний палец. И запомни: если твой срез будет хоть немного неровным, я с удовольствием потренируюсь на твоем собственном. Развлекайся. В тот день, стоя на коленях в луже собственной рвоты и чужой, стремительно растекающейся крови, под ее пристальным, горящим предвкушением безумным взглядом, я уставилась на свою дрожащую палочку. Внутри все сжалось в тугой ком. Я не смогла пересилить себя. Я не смогла хладнокровно отсечь плоть и причинить новые, необратимые увечья этому несчастному, сломленному пленнику. За свое неповиновение, за эту вспышку жалкой человечности я поплатилась мгновенно. Следующие семь минут я сама корчилась на холодном камне, крича до сорванных связок, пока заклятие Cruciatus разрывало мои нервные окончания, превращая мое тело в один сплошной, пульсирующий комок агонии под разочарованный смех моей наставницы. Резко моргнув, словно сбрасывая с себя липкую паутину наваждения, я вынырнула из ледяного омута воспоминаний и с болезненным вздохом вернулась в реальность. Лестрейндж замерла посреди тускло освещенной комнаты, напоминая изваяние мстительного божества. На какую-то бесконечно долгую, мучительную долю секунды в спертом воздухе библиотеки повисла густая, звенящая тишина. Она была настолько плотной, что, казалось, я слышала, как кровь стучит в моих собственных висках. Затем лицо волшебницы дрогнуло. Её тонкие губы, густо накрашенные темной, почти неестественно черной матовой помадой, медленно, миллиметр за миллиметром, растянулись в жуткой, откровенно хищной ухмылке. Эта гримаса обнажила ровный ряд неожиданно белых, острых зубов, делая её похожей на оголодавшую волчицу. Я инстинктивно внутренне сжалась, ожидая удара. Но она не выхватила свою изогнутую палочку из рукава. Не прошипела привычное, разрушительное Crucio, чтобы наказать меня за дерзость. Вместо этого, плавно перенеся вес, она целенаправленно двинулась прямо к моему дивану. Её тяжелые, многослойные юбки из дорогого, но местами потертого темного бархата шуршали по старинному паркету, создавая непрерывный, гипнотический звук, до дрожи похожий на предупреждающее змеиное шипение. Беллатриса подошла вплотную, возвышаясь надо мной на миг, и резко, с грацией уставшего хищника, рухнула рядом. Она бесцеремонно, грубо вторглась в мое личное пространство, принося с собой целое облако запахов, от которых закружилась голова. Это был удушающий, тяжелый шлейф винтажных французских духов с нотами мускуса, смешанный с резким, покалывающим нос запахом озона — верным спутником темной магии. Но под всем этим безошибочно угадывался другой аромат, металлический и тошнотворно сладкий. То ли въевшаяся в ткань свежая кровь, то ли старая ржавчина тюремных решеток. Массивный кожаный диван жалобно, протяжно скрипнул под её весом, а меня обдало исходящим от неё лихорадочным теплом. — Остра на язык, как всегда, маленькая Предательница крови, — хмыкнула она, слегка повернув ко мне голову. Её голос звучал грудно, низко и неприятно скрипуче, словно старые, покрытые коррозией дверные петли склепа, которые уже много десятилетий не смазывали маслом. Как ни странно, в этом тоне сейчас не было явной, кровожадной угрозы. Скорее, в нем скользило ленивое, снисходительное одобрение крупного зверя, который с легким интересом наблюдает, как загнанная в угол добыча вдруг перестала дрожать и научилась жалко огрызаться. Её левая рука — пугающе бледная, с неестественно длинными, узловатыми пальцами, унизанными тяжелыми, потемневшими от времени серебряными перстнями с выгравированными гербами благородного Рода, — молниеносно, неуловимым движением метнулась к чайному столику. Ловкие, цепкие пальцы, напоминающие лапки гигантского паука, с хирургической точностью выудили из моей помятой пачки одну сигарету. Это зрелище выглядело до крайности абсурдно и сюрреалистично: фанатичная чистокровная ведьма, открыто и яростно презирающая всё, что хоть как-то связано с маггловским миром, сейчас совершенно обыденно тянулась к моему дешевому табаку фабричной скрутки. Зажав фильтр между губами, она не стала искать спички. Беллатриса просто щелкнула пальцами прямо перед своим бледным лицом. В воздухе треснуло. С острых кончиков её черных ногтей мгновенно сорвался крошечный, но обжигающе яркий магический огонек неестественного синеватого оттенка. Он послушно лизнул кончик сигареты, и дешевый табак тотчас же затлел, рассыпая рыжие искры. Ведьма глубоко, невероятно жадно затянулась. Её и без того впалые, подчеркнутые острыми скулами щеки втянулись еще сильнее, превращая лицо в подобие обтянутого кожей черепа. Мы молчали. Две совершенно разные женщины, волею безумного рока сидящие бок о бок в густом полумраке огромной, заставленной стеллажами мрачной библиотеки, постепенно окутываемые сизыми, едкими клубами табачного дыма. Это было до одури странное, почти галлюциногенное мгновение хрупкого, искусственного покоя в самом эпицентре разрывающей мир войны. Беллатриса тяжело откинула голову назад, опираясь затылком на высокую спинку дивана, и немигающим взглядом уставилась в старинный, покрытый сложной росписью потолок. Она медленно, наслаждаясь моментом, выдохнула накопившийся в легких дым через нос — две густые, плотные струи вырвались наружу, делая её в этот миг до жути похожей на затаившегося дракона за секунду до того, как он раскроет пасть и извергнет испепеляющее пламя. Не в силах больше выносить этот контраст, я судорожно опустила взгляд обратно в лежащую на коленях книгу, изо всех сил делая вид, что вернулась к прерванному чтению, что её удушающая близость меня совершенно не волнует. Но это была жалкая иллюзия. Черные печатные буквы бессмысленно плясали перед глазами, сливаясь в кляксы и категорически не желая складываться в осознанные слова. Все мои чувства, инстинкты и нервы были обострены до абсолютного предела. Каждый мускул в теле превратился в натянутую струну, готовую лопнуть от напряжения в ожидании внезапного рывка или удара. Я ждала. Я знала правила её игры. Беллатриса Лестрейндж никогда, ни при каких обстоятельствах, не приходила к кому-либо просто так, чтобы мирно помолчать и выкурить сигарету в компании. За этим неестественным, давящим на уши затишьем неизбежно, как смерть, должна была последовать кровавая буря. — У Лорда есть новое задание для тебя, — наконец произнесла она, разбивая стеклянную тишину библиотеки. Произнося это, женщина даже не соизволила повернуть головы в мою сторону. Она продолжала гипнотизировать взглядом потолок, словно читала там, среди фресок, скрытые от чужих глаз невидимые пророческие письмена. Её голос претерпел мгновенную, пугающую перемену. Из него бесследно исчезла та ленивая, кошачья насмешка и снисходительность. Им на смену пришло нечто совершенно иное — глухое, глубокое, вибрирующее на грани ультразвука. Тон стал заметно тише, перейдя почти в шепот, но в этой тишине сквозила подавляющая тяжесть гранитной могильной плиты. В каждом произнесенном ею слоге отчетливо звучали нотки слепого, фанатичного, почти больного религиозного благоговения. Это была особая интонация, до дрожи восторженная и безумная, которая появлялась в её речи исключительно тогда, когда разговор заходил о её Хозяине. Казалось, само упоминание Темного Лорда было для нее физическим наслаждением, словно она пробовала его титул на вкус, перекатывая на языке, как самое редкое, запретное и изысканное лакомство в мире. Я медленно, выверяя каждое движение до миллиметра, чтобы не выдать дрожи в пальцах, закрыла тяжелый том. Старые, пожелтевшие страницы едва слышно шурхнули, соприкасаясь друг с другом, но финальный хлопок массивной деревянной обложки, обтянутой драконьей кожей, разорвал густую тишину библиотеки с пугающей резкостью. В высоких сводах огромного зала этот звук отразился многократно, хлестнув по натянутым нервам, словно оглушительный ружейный выстрел. Я плотно накрыла ледяной переплет раскрытой ладонью, впиваясь подушечками пальцев в глубокое, шероховатое тиснение старинного герба. Этот кусок мертвого дерева и кожи внезапно стал для меня чем-то вроде спасательного круга, моей личной, отчаянной баррикадой. Крошечной физической границей, отделяющей мой тающий рассудок от того первобытного, непредсказуемого безумия, что вальяжно раскинулось на диване всего в полуметре от меня. — Я вся во внимании, — отозвалась я. Я заставила себя произнести это ровно, безэмоционально, старательно вытравливая из интонации любые признаки страха или слабости. Но внутри, под ребрами, тугой ледяной пружиной скрутилось тошнотворное напряжение, перекрывая дыхание. Мозг лихорадочно перебирал самые жуткие варианты, пытаясь подготовиться к худшему. — Очередной ночной рейд? — продолжила я, заставляя себя смотреть прямо в её профиль. — Нужно выжечь дотла чью-то маггловскую ферму вместе с её обитателями? Или, может, предстоят новые допросы с пристрастием? Насколько мне известно, это по теме Драко и Теодора. Но, ты же знаешь, я сделаю то, что должна. Беллатриса не торопилась отвечать. Она позволила повиснуть тяжелой паузе, наслаждаясь моей скрытой тревогой, как изысканным вином. Наконец, с грацией сытой, но готовой к броску пантеры, она соизволила оторвать свой гипнотический взгляд от расписного потолка. Её голова повернулась ко мне в пугающе медленном, ломаном ритме. Когда наши взгляды пересеклись, у меня перехватило дыхание. В бездонной глубине её темных, почти черных глаз, обрамленных густыми, тяжелыми ресницами, уже вовсю плясали те самые опасные, лихорадочные огоньки предвкушения чужой боли. Она изящным движением поднесла тлеющую сигарету к своим тонким губам, но затягиваться не стала. Вместо этого Лестрейндж просто чуть наклонила руку и легким, почти элегантным щелчком длинного ногтя стряхнула внушительный столбик раскаленного серого пепла прямо вниз. Он полетел на пол, минуя стоящую рядом хрустальную пепельницу, и бесшумно приземлился прямо на бесценный персидский ковер ручной работы. Этот ковер, сотканный много веков назад, чей густой шелковый ворс помнил мягкие шаги нескольких десятков поколений надменных Эйвери, теперь был осквернен. Серый, жирный пепел въелся уродливым грязным пятном в сложный, переливающийся серебром и изумрудом узор. В этом крошечном, намеренном жесте было столько абсолютного, небрежного презрения к чужому богатству, к традициям и самому материальному миру, сколько могла позволить себе только она. Ей было плевать на всё, кроме воли её Хозяина. — Нет, — протянула она, и это короткое слово прозвучало как шипение остывающего угля. Уголок её рта дернулся, пополз вверх, обнажая зубы в кривой, откровенно садистской улыбке, от которой по моей спине пробежал холодок. — Ему нужно совсем другое. Темный Лорд желает, чтобы ты продемонстрировала нашим новобранцам истинное искусство пыток на сегодняшнем вечернем собрании. Чтобы ты показала им, как правильно ломать волю, используя Crucio. Наш последний рейд оказался на редкость удачным… он принёс нам десятки новых, свежих пленников. Они ждут в подземельях. И они все твои. Беллатриса вдруг резко, дергано подалась вперед. Вся её былая вальяжность испарилась в долю секунды, сменившись маниакальной, звериной энергией. Она в одно неуловимое мгновение оказалась прямо передо мной. Её лицо, бледное, изможденное Азкабаном, но все еще хранящее следы аристократической красоты, оказалось в жалких дюймах от моего. От неё пахло дымом, застоявшейся кровью и чем-то неуловимо сладковатым, гнилостным — запахом самого безумия. — Не смей подводить меня, девочка, — прошипела она, впиваясь длинными, похожими на птичьи когти пальцами в мое плечо. Её хватка была железной, причиняющей острую боль, но я даже не дрогнула. — Ты — моя лучшая ученица. Мой шедевр! Ты должна выйти туда и заставить их захлебываться собственными криками. Покажи этому сброду, чему я тебя научила. Покажи им, как плоть отделяется от костей, как разум трещит и рвется по швам под истинной силой! Глаза женщины расширились, зрачки затопили радужку, превращая взгляд в две черные, зияющие дыры. Она часто, тяжело задышала, словно уже наслаждаясь фантомной симфонией чужих страданий. К горлу подкатил тяжелый, удушливый ком желчи. Желудок свело болезненным спазмом. Перед мысленным взором против моей воли замелькали жуткие, кровавые вспышки прошлого: искаженные в агонии лица, запах паленой кожи и железа, хруст ломающихся пальцев и этот бесконечный, пронзительный визг, который потом неделями стоял в ушах. Тошнота была настолько сильной, что на мгновение в глазах потемнело. Но я заставила себя сглотнуть кисловатую слюну. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Я выстроила стену из глухого, спасительного оцепенения и спряталась за ней, превратив свое лицо в непроницаемую фарфоровую маску. — Я не подведу, Белла, — произнесла я ледяным тоном, глядя в эту черную бездну её глаз. Она вдруг отпустила мое плечо и запрокинула голову, разразившись высоким, лающим смехом, который эхом отскочил от корешков древних книг. Этот смех резал по ушам, как битое стекло. — О, я очень на это надеюсь, Ракель, — хихикнула она, резко обрывая смех и склоняя голову набок. Её голос вдруг стал обманчиво ласковым, почти нежным, от чего волосы на моем затылке встали дыбом. — Потому что если ты разочаруешь Темного Лорда… если твоя рука хоть на секунду дрогнет от этой жалкой, маггловской жалости… платить будешь не ты. Она провела тыльной стороной ладони по моей щеке, царапнув кожу острым ногтем. — Платить будут твои драгоценные мальчики. Драко и Теодор. Ведь именно они поручились за тебя перед Хозяином. Они отвечают за тебя своими головами. Представь, милая… представь, как красиво они будут кричать, когда Лорд решит преподать им урок из-за твоей слабости. Она снова коротко, безумно рассмеялась и, круто развернувшись на каблуках, зашагала к выходу из библиотеки, оставив меня наедине с холодом, который теперь пронизывал меня до самых костей.

***

Массивная входная дверь особняка захлопнулась за моей спиной с глухим, тяжелым стуком, напоминающим падение крышки гроба. Этот звук мгновенно отсек какофонию внешнего мира: пронзительный вой ветра, терзающего прибрежные скалы, и низкий, угрожающий рокот волн, разбивающихся где-то далеко внизу, у подножия утеса. Наступила неестественная тишина, которая давила на уши сильнее, чем шторм. Я обессиленно прислонилась спиной к прохладной, лакированной поверхности темного дерева, прикрыв глаза и пытаясь восстановить дыхание. Я медленно втягивала в себя спертый, неподвижный воздух прихожей, надеясь найти в нем успокоение, но тщетно. Даже здесь, за толстыми каменными стенами, веками оберегавшими покой своих обитателей, меня преследовал въедливый запах Ла-Манша. Он был повсюду — резкий, насыщенный йодом, пропитанный горькой солью и сладковатым смрадом гниющих на берегу водорослей. Казалось, эта сырость просочилась сквозь поры, въелась в структуру моих волос, сделав их липкими и тяжелыми, пропитала плотную ткань мантии и осела на губах неприятным металлическим привкусом холодной обреченности. Это был запах дома, который изменился до неузнаваемости; запах места, которое больше не казалось неприступной крепостью, а скорее напоминало роскошную тюрьму. Скинув с плеч отсыревшую верхнюю мантию, я небрежным движением бросила её появившемуся из ниоткуда домовику. Эльф поймал тяжелую ткань беззвучно, почти не касаясь пола, и растворился в тени. Оставшись в привычной одежде, я прошла вглубь дома. Мои ноги ступали по густому ворсу старинных ковров совершенно бесшумно, поглощая даже эхо шагов, отчего возникло странное, диссоциирующее чувство, словно я превратилась в призрака, блуждающего по коридорам собственного жилища. В гостиной царил густой, бархатный полумрак. Единственным источником света служил огромный камин, где яростно трещали поленья. Пляшущие багровые и оранжевые отсветы пламени выхватывали из темноты фрагменты мебели и гобеленов, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени, которые казались живыми и зловещими. Они были там. Теодор и Драко уже вернулись. Они расположились в глубоких креслах у самого огня, и, казалось бы, эта картина — двое юношей, ставших мне самыми близкими существами в этом рушащемся мире, — должна была вызвать волну тепла и облегчения. Но вместо этого я почувствовала лишь ледяной, болезненный укол где-то глубоко под ребрами, словно кто-то коснулся сердца холодной иглой. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: они только что вернулись с рейда. Это невысказанное знание читалось в каждой детали их облика. Оно сквозило в неестественной, свинцовой усталости, которая, казалось, физически придавливала их плечи к земле, лишая возможности выпрямиться. Оно было в темных, грязных разводах копоти и, возможно, пепла, запачкавших безупречно белую манжету рубашки Тео, который сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Оно проявлялось в том, как мелко, нервно подрагивали длинные пальцы Драко, до побеления костяшек сжимающие хрустальный стакан с янтарной жидкостью. Огневиски. Без сомнения, они пытались заглушить увиденное или содеянное алкоголем. Я замерла в дверном проеме, не решаясь нарушить их уединение. Прислонившись плечом к жесткому дверному косяку, я привычным жестом скрестила руки на груди. Эта поза, призванная защитить, создать барьер между мной и остальным миром, давно стала моей второй натурой, неосознанной броней. Я смотрела на них, изучая игру теней на их заострившихся, повзрослевших лицах, на которых залегли глубокие тени усталости, и молчала. — Привет, — наконец, негромко произнесла я, выталкивая слова из пересохшего горла просто потому, что больше не могла выносить этот давящий, звенящий вакуум. Мой собственный голос прозвучал для меня чужим, надтреснутым и лишенным привычных красок. Головы парней дернулись одновременно, резко, словно от физического удара или щелчка хлыста — рефлекс людей, привыкших ждать опасности из темноты. Но они не обернулись сразу, замерев на мгновение, словно собираясь с силами, чтобы надеть привычные маски перед тем, как встретиться со мной взглядом. В этот самый миг в сознании, ослепляя внутренний взор подобно резкой, болезненной вспышке магниевой лампы старого фотоаппарата, всплыли слова, небрежно брошенные Блэком. Они эхом отрикошетили от стенок черепа, требуя немедленного ответа. Люблю ли я их? Этот вопрос повис в густом воздухе комнаты, тяжелый и неумолимый, как приговор. Я перевела взгляд на Теодора. В пляшущем свете камина его профиль казался высеченным из мрамора — жесткий, острый, пугающе неподвижный. Огонь очерчивал его черты багряным контуром, делая их почти демоническими. Затем я посмотрела на Драко. Его волосы, обычно сияющие платиной, в этом давящем полумраке казались тусклыми, серыми, словно присыпанными пеплом разрушенных надежд. Люблю ли? Да. Скорее всего, да. Это был единственный честный ответ, который я могла выскрести со дна своего сердца. Но это «да» уже не имело того вкуса, что раньше — вкуса земляники, шампанского и безрассудной юности. Теперь оно горчило полынью и железом. Эти чувства деформировались под колоссальным давлением обстоятельств, они исказились, переплавились в нечто иное, страшное и тяжеловесное, мутируя параллельно с тем, как чернела, грубела и покрывалась коркой цинизма моя собственная душа. Менялась я сама, с каждым днем теряя последние крупицы той школьной наивности, что позволяла верить в сказки. Я взрослела — если, конечно, можно назвать взрослением приобретенную способность смотреть на чужие пытки, не отводя глаз и не позволяя завтраку вырваться наружу. И вместе со мной старела, дряхлела, обрастала шипами моя любовь к ним. Всего лишь год назад мир был до смешного простым, понятным, расчерченным на черно-белые клетки. Тогда наши отношения казались единственным ярким, незыблемым пятном в серости будней. У нас не было стольких запертых дверей в душах, не было стольких тем, на которые наложено вето. Мы жадно делили секреты, шепотом рассказывая их в темноте, делили искренний смех, от которого болел живот, делили касания — легкие, электризующие, полные обещаний. Но с тех пор, как в начале проклятого июля черная магическая краска въелась в бледную кожу на левых предплечьях парней, навсегда заклеймив их уродливыми черепами с выползающими змеями, а я сама оказалась бесправной куклой, любимой игрушкой в распоряжении безумной Лестрейдж, что-то необратимо сломалось. Тонкий, деликатный механизм нашей близости заржавел, шестеренки перестали цепляться друг за друга, издавая при движении лишь скрежет боли. Иногда, глядя на них, меня накрывало пугающее, ледяное осознание: из возлюбленных мы превратились в вынужденных союзников. В замкнутую боевую единицу, сплоченную лишь общей угрозой. Мне все чаще казалось, что на войне, в эти смутные, пропитанные кровью, предательством и животным страхом времена, для такого хрупкого цветка, как любовь, просто нет места. Почва здесь слишком отравлена. Любовь сейчас казалась непозволительной роскошью мирного времени, рудиментом прошлой жизни. Это уязвимость. Это открытое горло, добровольно подставленное под нож врага. Любовь — это слабость, которая заставляет дрогнуть руку в решающий момент. Она приходит и уходит, вспыхивает лихорадочным жаром и гаснет под ледяным ветром реальности. А доверие… Доверие — это совсем другое. Оно даёт хоть какую-то призрачную гарантию стабильности, создает фундамент, на котором можно устоять, когда весь остальной мир с грохотом рушится в тартарары, осыпаясь обломками старых устоев. Но было ли сейчас между нами это хваленое доверие? Я сузила глаза, вглядываясь в напряженную, словно струна, спину Драко, который, казалось, даже дышал через раз. Парни многое скрывали от меня — я чувствовала это кожей. Я знала это по тому, как резко они замолкали, стоило мне переступить порог комнаты, обрывая фразу на полуслове. Я слышала это в их сухих, уклончивых ответах о «поручениях» Лорда. Я ощущала это в тошнотворном запахе гари, озона и чужой, сладковатой крови, который они подолгу, до красноты кожи, пытались смыть с себя в душе, словно надеялись смыть и память о содеянном. Но имела ли я моральное право судить их? Ведь и я возвела вокруг себя стену лжи. Я скрывала от них не меньше. Я молчала о ядовитом шепоте Беллатрисы, проникающем в подсознание, о приступах дикой тошноты, подступающей к горлу во время её садистских «уроков», о тех грязных сделках, которые мне приходилось ежедневно заключать с собственной истерзанной совестью, чтобы просто выжить. Мы жили в странном, сюрреалистичном спектакле, где каждый играл роль, написанную безумным режиссером. Внешне всё оставалось прежним: мы всё так же просыпались вместе на одной огромной кровати, переплетаясь конечностями, словно щенки в поиске тепла, пытаясь согреться друг об друга в этом холодном доме. Мы уходили по делам, каждый в свой персональный, изолированный ад. Мы возвращались в разное время, морально истощенные, опустошенные до дна, и снова падали в забытье рядом. Но тех былых бабочек в животе, того трепетного, сладкого предвкушения от случайного касания пальцев уже не было. Они умерли. Вместо них внутри, где-то в солнечном сплетении, поселился холодный, скользкий, пульсирующий ком постоянной тревоги. Помнится, как-то давно, тихим вечером в гостиной Слизерина, когда мир за окнами подземелий еще казался относительно нормальным, Миллисента Булстроуд, лениво перелистывая глянцевые страницы «Ведьмополитена», вскользь упомянула статью о том, что многие пары не переживают «кризис трех лет». Тогда мы лишь высокомерно посмеялись над этим, переглянувшись. Мы были вместе чуть меньше двух лет, и мне казалось, что наша связь выкована из стали, что она нерушима. Какая глупость. Теперь я понимала жестокую истину: война искажает не только пространство, но и время. Она ускоряет его течение, спрессовывает события. Один год здесь идет за пять, а то и за десять лет мирной жизни. И та метафорическая пропасть, о которой рассуждали с умным видом маггловские психологи и волшебные целители душ, начала разрастаться между нами с пугающей, катастрофической скоростью. Это была уже не просто трещина на фасаде наших отношений. Это был гигантский каньон, черный разлом, на дне которого гнили наши недосказанные слова, утаенные грехи и взаимные страхи, которые мы больше не решались озвучить. — Я в душ и спать, — наконец произнесла я. Эти простые, бытовые слова упали в вязкую тишину комнаты тяжело и глухо, словно камни, брошенные в глубокий колодец, но так и не достигшие дна. Звук собственного голоса показался мне чужим — слишком плоским, лишенным интонаций, механическим. Я продолжала стоять в дверном проеме, вцепившись пальцами в деревянный косяк, будто это был единственный якорь, удерживающий меня в реальности. Я смотрела на них пристально, почти жадно, с болезненным вниманием археолога, пытающегося по осколкам восстановить облик утраченной цивилизации. Я сканировала их профили, пытаясь найти в резких тенях и напряженных линиях тех, прежних Тео и Драко. Тех мальчишек, которых я знала до того, как черная тушь Меток въелась в их кожу, до того, как тень Лорда накрыла наш мир непроницаемым куполом, до того, как этот бесконечный кошмар стал нашей единственной реальностью. Теодор шевельнулся первым. Отблеск каминного пламени скользнул по его высокой, аристократичной скуле, выхватывая её из полумрака и делая лицо похожим на застывшую, трагическую маску античного актера — прекрасную, но пугающе безжизненную. В его глазах, обычно искрящихся насмешкой, сейчас плескалась лишь темная, густая тоска. — Останься, душа моя, — донесся до меня его голос. Тихий, бархатный, обволакивающий. Душа моя. Раньше, в той другой жизни, от этого обращения у меня сладко замирало сердце и подкашивались колени. Оно звучало как обещание, как молитва, как признание в вечной преданности. Теперь же эти два слова полоснули по нервам, прозвучав почти как изощренная издевка. Горькая ирония застряла комом в горле. Какая душа, Тео? О чем ты говоришь? О той, что уже давно разорвана на мелкие, кровоточащие лоскуты? О той, что покрыта уродливыми рубцами от Непростительных — пусть в меня и не летели зеленые лучи, но каждое ментальное насилие, каждая увиденная смерть оставляли на душе шрамы куда страшнее физических. Моя душа была похожа на выжженное поле, и называть её так ласково было кощунством. — Мы давно не сидели вот так, вместе, — продолжил он, не сводя с меня внимательного взгляда. В его тоне сквозила такая отчаянная, почти детская мольба, такая обнаженная уязвимость, что мое сердце, вопреки доводам рассудка, болезненно сжалось, пропуская удар. Это был голос не Пожирателя Смерти, а потерянного парня, который боится темноты. — Мы скучаем по тебе, — добавил Драко. Он не повернулся. Малфой продолжал смотреть в огонь, но я видела, как побелели костяшки его длинных пальцев, до хруста сжимающих хрустальный стакан с огневиски. Казалось, еще мгновение — и стекло не выдержит, лопнет, впиваясь осколками в ладонь. Его голос был тихим, глухим, словно пробивался сквозь толщу воды. Он был полностью лишен привычных капризных, тягучих ноток, того высокомерного растягивания гласных, которое когда-то так меня раздражало. Сейчас в нем звучала лишь беспросветная, свинцовая усталость и острая, почти физическая нужда в тепле. Едва сдержав порыв истерически хохотнуть, я закусила губу до боли, чувствуя металлический привкус крови. Соскучились? Правда? Серьезно? Мы спим в одной постели каждую ночь, переплетаясь телами в поисках спасения от ночных кошмаров, но между нами лежат километры лжи и недосказанности. Мы «соскучились» не друг по другу настоящим — искалеченным и мрачным. Мы соскучились по удобной иллюзии нормальности. Мы тоскуем по тому времени, когда наши руки были чисты, когда мы не были убийцами, соучастниками, заложниками. Смех рвался наружу из грудной клетки — злой, колючий, неправильный смех, рожденный от осознания тотального абсурда происходящего. Три сломленных, изувеченных войной человека пытаются склеить разбитую вдребезги вазу, старательно делая вид, что паутины трещин не существует, что если закрыть глаза, то всё станет как прежде. Но я не засмеялась. Я не имела права на этот срыв. Я не позволила истерике, царапающей горло изнутри, вырваться наружу. Вместо этого я сделала глубокий, судорожный вздох, насильно загоняя этот порыв обратно, в самые темные уголки сознания — туда же, где уже хранились все мои невыплаканные слезы, задушенные крики и невысказанные, ядовитые обвинения. Я медленно развернулась, с усилием отлепляясь от спасительного дверного косяка, который до этого момента удерживал меня в вертикальном положении. — Хорошо, — выдохнула я. Это одно слово прозвучало не как согласие, а как капитуляция. Как белый флаг, поднятый над руинами крепости. Я направилась к ним, чувствуя, как каждый шаг дается с невероятным трудом, словно воздух в комнате сгустился до состояния киселя, и я иду сквозь толщу воды, преодолевая сопротивление среды. Достав палочку, ленивым, почти небрежным взмахом и тихим шепотом Accio я подозвала свободное массивное кресло. Оно с глухим, протяжным скрежетом проехало по паркету и замерло рядом с ними, замыкая нашу странную геометрическую фигуру, образуя замкнутый треугольник отверженных. Опустившись в глубокое сиденье, я вытянула ноги к огню. Я чувствовала, как жар пламени начинает жадно лизать промокшую обувь, пробираясь к коже, но это было лишь внешнее воздействие. Физическое тепло касалось тела, но внутри меня, в той самой «душе», о которой говорил Тео, всё ещё царил ледяной, пронизывающий холод Ла-Манша — холод одиночества, страха и безнадежности, который никакой камин был не в силах растопить. Драко молча подался вперед, нарушая застывшую тишину комнаты. Его движения были плавными, но в них сквозила резкость человека, чьи нервы натянуты до предела. Он наклонился к низкому столику из темного дерева, заставленному пустыми флаконами и пергаментами. Его бледные пальцы сомкнулись на горлышке хрустального графина. Звякнуло стекло о стекло — звук получился неожиданно громким, резким и чистым, словно удар колокола. В этой удушливой, пропитанной запахом старой пыли и темной магии атмосфере, он прозвучал неуместно празднично, почти кощунственно. Янтарная густая жидкость плеснула в тяжелый тумблер, ловя блики умирающего огня в камине. Драко наполнил стакан щедро, не жалея содержимого, и протянул его мне. Я приняла предложенное, мгновенно ощутив холод массивного граненого хрусталя подушечками пальцев. Контраст между ледяным стеклом и жаром, исходящим от камина, заставил кожу покрыться мурашками. Я медлила секунду, вдыхая аромат — дымный, торфяной, с нотками дубовой бочки. Первый глоток прошел по горлу жидким огнем, обжигая слизистую и заставляя перехватить дыхание. Огденовское «Старое пламя» выжигало вкус пепла, который преследовал меня последние дни, и растворяло свинцовую усталость, скопившуюся в мышцах. Кровь побежала быстрее, согревая изнутри. Это был старый, выдержанный виски из неприкосновенных запасов — тех немногих бутылок, что чудом уцелели в глубоких погребах, пока орды Пожирателей и егерей не вылакали почти всё, до чего смогли добраться. — Как продвигается… поручение Лорда? — голос Теодора разрезал тишину, словно скальпель. Он сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги, и задал этот вопрос как бы между прочим, лениво взбалтывая содержимое своего стакана. Жидкость билась о стенки, создавая маленькие янтарные водовороты. — То, над которым ты работаешь со Стефаном, — уточнил он, и имя прозвучало чуть жестче, чем остальные слова. Тео старался звучать равнодушно, изображая светскую скуку, но я слишком хорошо знала эту интонацию. Я изучила её за годы дружбы и отношений. В ней, за напускной небрежностью и вальяжной позой, скрывалась стальная струна напряжения, готовая лопнуть в любой момент. Теодор намеренно не смотрел на меня, сосредоточенно изучая игру света в алкоголе, словно искал там ответы на вечные вопросы, но я видела, как его плечи под тонкой тканью рубашки едва заметно напряглись, а пальцы сжались на стакане чуть сильнее, чем требовалось. Я поднесла тумблер к губам, скрывая за широким ободком кривую, горькую усмешку. Стефан Поляков. Для меня он был просто еще одним винтиком в этой ржавой, скрипящей машине войны. В моем восприятии он оставался лишь функцией, напарником по суровой необходимости, с которым мы часами глотали пыль, разбирая бесконечные архивы в поисках крупиц информации, и прокладывали безопасные маршруты для рейдов через магические буреломы. Он был эффективен, силен и педантичен. Но для них… Даже сейчас, стоя на самом краю пропасти, когда каждый день мог стать последним, Поляков оставался соперником. Чужаком, который посмел приблизиться к тому, что они считали своим. — Продуктивно, — хмыкнула я, делая еще один большой глоток, позволяя алкоголю притупить раздражение. — Он не задает лишних вопросов, делает то, что сказано, и умеет держать язык за зубами. «Пока не лезет ко мне со своими чувствами», — мысленно добавила я, вспоминая долгие, тяжелые взгляды Полякова, которыми он провожал меня, когда думал, что я не вижу. Его неуклюжие попытки заботы и щенячья преданность раздражали меня не меньше, чем ревность парней, но говорить об этом вслух я не стала. Это лишь подлило бы масла в огонь. Я физически чувствовала на себе их взгляды — тяжелые, липкие, собственнические. Драко, застывший в кресле, и Тео с сжатыми кулаками — они оба смотрели на меня так, словно ставили невидимое клеймо. Это было почти смешно, до абсурда нелепо: мир вокруг нас рушится, Лорд окончательно сходит с ума, разрывая душу на куски, мы все ходим под прицелом смерти, ожидая смертельное прокляте из-за каждого угла… А они всё еще не могут изжить из себя эту иррациональную, упрямую мальчишескую ревность. Словно я была редким артефактом, драгоценным трофеем, который какой-то выскочка мог увести у них из-под носа. Их эгоизм был несокрушим даже перед лицом апокалипсиса. Впрочем, сейчас, когда виски начал действовать, окутывая сознание мягким туманом, у меня не было сил ни спорить с этим, ни утешать их уязвленное самолюбие. Пусть думают, что хотят. Лишь бы мы дожили до утра. Драко резко выдохнул, и этот звук подействовал как переключатель. Он с глухим, тяжелым стуком опустил свой стакан на столешницу, едва не расплескав остатки драгоценного виски. Настроение в комнате переломилось мгновенно, с хрустом, будто кто-то перекусил сухую ветку. — Мы придумали, как убить Нагайну, — произнес Драко. Он смотрел мне прямо в глаза, и я видела, как изменился его взгляд. Серые радужки потемнели, наливаясь свинцом, и стали похожи на штормовое море перед самым ударом стихии. В них больше не было ни капли алкогольного дурмана — только ледяная сосредоточенность. — У нас есть план, — чеканил он слова, понизив голос. — Мы знаем, как заставить Лорда совершить ошибку. Как добиться того, чтобы он отпустил её от себя. Оставил без защиты. Хоть на полчаса. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось в горле бешеным ритмом. Это была та самая новость. Та призрачная надежда, ради которой мы врали, убивали и рисковали рассудком все эти месяцы. Ключ к победе. Или, по крайней мере, начало конца Темного Лорда. — Но? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. В интонации Драко, в том, как он поджал губы после своих слов, отчетливо читалось гигантское, перечеркивающее всё «но». — Но есть проблема, — подхватил Теодор. Он перестал гипнотизировать жидкость в своем стакане и теперь смотрел в огонь. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из камня, а тени под глазами залегли глубже, словно он видел в пляшущих языках костра картины грядущего апокалипсиса. — Поттер, — произнес он коротко, как приговор. — Поттер? — переспросила я, нахмурившись. Имя прозвучало настолько неуместно в контексте наших планов, что я даже растерялась. — При чем тут он? Гарри сейчас должен сидеть тише воды ниже травы под опекой Блэка. Он наверняка запрятан в самом защищенном месте Британии, и я уверена, Сириус связал его по рукам и ногам, лишь бы тот не лез на рожон, пока взрослые решают вопросы. — У него всё еще есть связь с Лордом, — тихо, почти шепотом проговорил Драко. Он подался вперед, нависая над столом, словно доверяя мне самую страшную государственную тайну. — Лорд… он сам об этом проговорился. В приступе ярости, пару дней назад, когда пытал Роули. Он орал, что мальчишка «лезет» к нему в голову. Они проникают в сознание друг друга. Неосознанно. Постоянно. Как сообщающиеся сосуды. Я замерла, чувствуя, как холод виски в желудке превращается в лед. Мы знали, что между ними была ментальная связь, шрам болел, сны мучили… Но мы думали, что Поттер научился закрывать сознание. Что уроки окклюменции, о которых говорили в Ордене, дали плоды. Если же Лорд видит мысли Поттера, а Поттер — мысли Лорда… Границы размыты. Секретов больше нет. — Мы с Тео думаем… — Драко запнулся. Он бросил быстрый, нервный взгляд на друга, ища поддержки, будто боялся произнести следующие слова вслух. — Мы думаем, что змея — не последний крестраж. В комнате повисла звенящая, ватная тишина. Казалось, даже воздух стал гуще. Только поленья трещали в камине, выбрасывая снопы искр, которые гасли, не долетая до ковра. — Что ты имеешь в виду? — мой голос предательски упал до сиплого шепота. — Эта связь, Ракель, — голос Тео звучал твердо и глухо, как стук земли о крышку гроба. — Она ненормальна. Это не просто легилименция, не просто проклятие шрама. Это резонанс душ. Мы подняли старые трактаты, те, что в библиотеках наших семей были спрятаны в секции, запрещенной даже для Дурмстранга. Живое существо может быть сосудом — змея тому пример. Он наконец оторвал взгляд от огня и посмотрел на меня. В его глазах плескался первобытный ужас, смешанный с мрачной уверенностью ученого, который нашел ответ, но этот ответ ему не понравился. — Мы подозреваем, что Поттер — это крестраж. Последний крестраж, который Лорд создал случайно, в ту ночь в Годриковой Лощине. Секунду я просто смотрела на них, моргая, пытаясь переварить смысл сказанного. Гарри Поттер — крестраж? Мальчик-Который-Выжил носит в себе кусок гнилой, черной души того, кто убил его родителей? Это звучало как бред сумасшедшего. Как самая злая, извращенная шутка мироздания. Смех вырвался из моего горла сам собой — резкий, лающий, болезненный. Он царапнул гортань, словно осколок стекла. Я согнулась пополам, закрывая лицо ладонью, чувствуя, как истерика подступает к горлу горячей волной. Плечи тряслись. Смех рвался наружу не как проявление веселья, а как рвотный позыв, как реакция организма на несовместимую с жизнью информацию. — Вы… вы серьезно? — выдавила я сквозь этот жуткий смех, который к концу фразы стал больше похож на сухие всхлипы. — Поттер — крестраж? Значит, чтобы убить Лорда, нужно убить Гарри? Спасителя магического мира? Надежду всей Британии? Я резко отняла руку от лица. Смех оборвался так же внезапно, как начался. Мои глаза были сухими, но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Перед глазами всплыло лицо Гарри. Лохматый, с вечно съезжающими очками, упрямый и добрый до невозможности. Мой бывший друг с первого курса. Тот, кто всегда прикрывал спину. И Селеста… Мерлин, Селеста. Моя подруга, которая впервые в жизни — впервые за все эти годы одиночества и холода — почувствовала себя нужной кому-то, кроме себя самой (я не в счет, я — данность). Она любила его. Трэверс дышала им. Убить Гарри означало не просто уничтожить врага. Это означало собственноручно вырвать сердце у Селесты. Это означало предать всё, во что мы верили. — Это не смешно, — жестко отрезала я, глядя в их серьезные, мертвенно-бледные лица. Голос звенел сталью, скрывая подступающую панику. — Это совсем, блять, не смешно. Тишина, последовавшая за моими словами, была не пустой — она была наполненной. Наполненной невысказанным согласием и фактами, которые начали всплывать в моем сознании, словно утопленники, поднимающиеся на поверхность мутной воды. Я хотела продолжать кричать, хотела обвинить их в глупости, в том, что они перечитали темных фолиантов и свихнулись. Но мой разум, натренированный годами интриг и учебы, предательски начал работать против меня. Он складывал кусочки пазла, которые мы игнорировали годами. «Грядет тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда… рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов…» Слова пророчества, которые мы заучили наизусть, зазвучали в голове новым, зловещим набатом. «И Тёмный Лорд отметит его как равного себе». Я зажмурилась, чувствуя, как пульсирует висок. Равного себе. Равного… Чем можно уравнять величайшего темного мага и младенца? Силой? Нет. Знаниями? Смешно. Душой. Они разделяют одну душу. Вся странность Гарри, все эти необъяснимые таланты… Змеиный язык. Парселтанг — это родовой дар Слизерина. У Поттеров его в крови не было. Откуда ему взяться, если не передаться вместе с куском чужой сущности? Шрам, который болит при приближении Лорда. Это не просто индикатор опасности, это притяжение подобных полюсов. — Шестнадцать лет назад… — прошептала я, открывая глаза и уставившись в одну точку на полированной поверхности стола. — В Годриковой Лощине. Заклятие срикошетило. Тело Лорда было уничтожено, но душа… Душа была настолько нестабильна из-за уже созданных крестражей, что просто раскололась от удара. Я подняла взгляд на Тео. Он кивнул, медленно и мрачно. — Именно, — подтвердил он своим тихим, профессорским тоном, от которого сейчас мороз шел по коже. — Осколок отлетел. И инстинктивно искал единственное живое существо в комнате, чтобы зацепиться за жизнь. Мальчика. — Гарри выжил, не потому что он особенный, — продолжила я за него, чувствуя вкус желчи во рту. — Он выжил, потому что Лорд превратил его в свой якорь. Сам того не ведая, он сделал своего врага бессмертным хранилищем собственной жизни. Картина сложилась. И она была чудовищна. Дамблдор… Старик наверняка догадывался. Все эти взгляды, вся эта странная отстраненность, смешанная с заботой. Он растил Гарри не как воина. Жертвенного агнца, который должен в нужный момент пойти под нож, чтобы великое добро восторжествовало. — Должен быть способ, — я вцепилась пальцами в край стола так, что ногти побелели. — Извлечь его. Вырезать. Высосать дементором, я не знаю! Есть же ритуалы очищения? Экзорцизм? Древняя магия крови? Я переводила взгляд с Драко на Тео и обратно, умоляя их дать мне хоть соломинку. Хоть призрачный шанс. Малфой отвел глаза. Он снова потянулся к стакану, но рука его дрогнула. — Мы искали, Ракель, — глухо отозвался он. — Мы перерыли всё. Секцию Ноттов, архивы Малфоев, даже те свитки, которые отец вывез из Египта десять лет назад. — Крестраж — это не паразит, которого можно вытравить зельем, — вступил Тео, и в его голосе звучала безысходность хирурга, объявляющего неоперабельный диагноз. — Он сливается с носителем. Становится частью сущности. Чтобы уничтожить кусок души, нужно уничтожить вместилище. — Безвозвратно, — добавил Драко. — Вместилище должно быть разрушено так, чтобы не подлежать восстановлению. Если это медальон — его надо расплавить адским пламенем или пронзить ядом василиска. Если это живой человек… Он не договорил. Ему и не нужно было. — Человек должен умереть, — закончила я мертвым голосом. В комнате повисла тяжелая тишина. Чтобы спасти мир, Гарри Поттер должен умереть. Чтобы убить чудовище, мы должны убить друга. И самое страшное — я понимала, что если мы скажем об этом Гарри… этот идиот, этот благородный гриффиндорский герой… он согласится. Он пойдет на это сам. А Селеста? Я представила её лицо. Её улыбку, когда она получает письма от Гарри. Как она сияет, когда говорит о планах на лето. Если Гарри умрет, это уничтожит её. Она не переживет этого. Или переживет, но превратится в пустую оболочку, в тень той девушки, которую я знала. Я почувствовала, как по щеке скатилась одинокая, злая слеза. Мы проиграли. Даже если мы победим в войне, мы уже проиграли.