VII. В плену иллюзий

Министерство Магии изменилось до неузнаваемости. Если раньше, даже в самые смутные времена правления суетливого Фаджа или жесткого Скримджера, здесь бурлила жизнь, то теперь Атриум превратился в роскошный, но леденящий душу склеп. Прежний дух — запах растворимого кофе, шорох тысяч пергаментов и бесконечный гул голосов, сливавшийся в единое дыхание государственной машины, — исчез безвозвратно. Бумажные самолетики служебных записок больше не разрезали воздух стаями беспокойных птиц; воздух теперь был тяжелым и неподвижным. Стены, облицованные черным полированным камнем, жадно поглощали скудный свет, не давая ни единого блика. Вместо золотого Фонтана Братства, который пусть и лицемерно, но все же символизировал единство магических рас, теперь в центре зала возвышалась чудовищная статуя из черного мрамора. «МАГИЯ — СИЛА». Эта гротескная композиция давила на психику одним своим видом: благородные волшебники с суровыми лицами восседали на тронах, сложенных из переплетенных, искаженных мукой тел магглов. Их каменные глаза смотрели в никуда, а застывшие в безмолвном крике рты основания статуи казались настоящими. Я шла сквозь этот монументальный кошмар, и каждый мой шаг отдавался от высоких сводов резким, ритмичным эхом. Цок. Цок. Цок. Стук моих каблуков звучал как метроном, отсчитывающий время новой эпохи. Это был звук власти. Звук холодной, безжалостной неотвратимости. Толпа расступалась передо мной, словно воды Красного моря. Точнее, то, что осталось от прежней толпы. Рядовые клерки, бледные, с затравленным выражением глаз, вжимали головы в плечи, пытаясь слиться с темными панелями стен, стать невидимыми. Они напоминали загнанных крыс, которые физически ощущают присутствие ядовитой змеи, но в панике не могут понять, с какой стороны она нанесет смертельный бросок. Зато другие — «новая элита» этого режима — приветствовали меня. Мимо проплыл Яксли, высокий и грузный, с этим своим вечным, приклеенным к лицу выражением превосходства хищника, насытившегося кровью. Заметив меня, он кивнул — коротко, почти по-родственному, признавая равную. Я ответила едва заметным наклоном головы — ровно настолько, чтобы формально соблюсти этикет, но не выказать ни капли уважения, которого он, по моему мнению, не заслуживал. Следом за ним, нарушая мрачное величие зала, семенила группа егерей. Это были грязные наемники, от которых разило дешевым табаком, перегаром и немытым телом. Отбросы общества, которых пустили в святая святых британской магии. Они сально ухмылялись, провожая меня взглядами, но ни один из них не посмел открыть рот или отпустить скабрезную шутку. Они прекрасно знали, какие люди стоят за моей спиной, и, что гораздо важнее, они звериным чутьем ощущали ту густую тьму, что теперь окружала каждого из ближнего круга Лорда. Я едва сдержала гримасу отвращения, сохранив лицо бесстрастным. Мерлин, во что превратилось правительство? Бандитский притон в декорациях дворца. Волдеморт, при всем своем неоспоримом величии и чудовищной магической мощи, был отвратительным политиком. Или, вернее будет сказать, ему было глубоко плевать на политику как таковую. Он презирал административную рутину, считая её уделом слабых и ничтожных умов. Именно поэтому он создал этот симулятор власти. Марионеточное правительство. Гротескный театр теней, где куклы дергаются на ниточках животного страха и под ударами Непростительных заклятий. Пока я поднималась в лифте, безучастно глядя на свое безупречное отражение в золотой решетке, мысли в голове роились холодные, злые и расчетливые. Истинная власть не должна быть столь… вульгарно очевидной. Власть — это не когда ты приставляешь волшебную палочку к горлу каждого, кто посмел косо взглянуть. Это грубо. Это примитивно. Это метод пещерного тролля с дубиной, а не высшего существа, претендующего на бессмертие. Настоящая, абсолютная власть — это когда подданные сами, с радостью и благоговением, несут тебе свою свободу на серебряном блюдечке, искренне веря, что это необходимо для их же собственного блага и процветания. А что мы видим здесь? Страх. Везде липкий, унизительный, парализующий страх. Imperio как главный инструмент управления. Пий Толстоватый — Министр Магии под заклятием подвластия. Какая злая ирония. Глава государства, у которого нет собственной воли даже на то, чтобы самостоятельно выбрать цвет носков утром. Это не управление, а оккупация. И как любая оккупация, она нестабильна по своей природе. Нельзя вечно сидеть на штыках, даже если эти штыки магические. Рано или поздно кто-то поймет, что король голый, а Министр — просто кукла с остекленевшим взглядом, из которой торчат нитки. Лифт мелодично дзынькнул, объявляя первый уровень. Коридор, ведущий к кабинету Министра, утопал в полумраке и был устлан ковром такого глубокого фиолетового цвета, что в этом освещении он казался черным, словно пролитая чернильная тьма. Охрана у дверей — двое громил в парадных мантиях Аврората, но с лицами серийных убийц из Лютного переулка — молча расступилась передо мной. Им не нужно было спрашивать пропуск. Слухи о том, что я вхожа в Эйвери-менор — неофициальную штаб-квартиру Пожирателей, — служили лучшим ключом к любым дверям. Кабинет Министра Магии встречал посетителей не как центр управления великой страной, а как роскошный мавзолей, воздвигнутый в честь умирающей бюрократии. Пространство было подавляюще огромным: потолки терялись в затененной вышине, а тяжелые бархатные портьеры на окнах, казалось, были созданы не для того, чтобы украшать, а чтобы навсегда отрезать обитателя комнаты от солнечного света и реальности. Здесь царил полумрак, густой и осязаемый, в котором, словно призраки прошлого, плавали пылинки. Но хуже всего был запах. Это был не аромат старой бумаги и чернил, присущий архивам. Здесь пахло застоявшимся воздухом, который не обновлялся неделями, затхлостью безнадежности и — я могла поклясться — кислым, металлическим душком животного страха. Пий Толстоватый, формальный правитель магической Британии, казался маленьким и незначительным на фоне собственного монументального стола из черного дуба. Столешница была погребена под лавиной свитков, докладов и декретов — бумажных стен, которыми он пытался отгородиться от мира. Он работал с пугающей механической монотонностью: макал перо, ставил размашистую подпись, прикладывал печать. Шлеп. Скрип. Шлеп. Его взгляд был расфокусирован, устремлен в какую-то точку сквозь пространство и время. Звук моих каблуков по паркету разорвал эту мертвую тишину подобно выстрелу. Пий вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Рука, державшая дорогое перо фазана, судорожно дернулась, и густая чернильная капля сорвалась с кончика, расплываясь на гербовой бумаге уродливой, жирной кляксой — черной слезой на лице официального документа. Он медленно поднял голову. В его мутных, слегка остекленевших глазах происходила тяжелая, болезненная борьба. Заклятие обволакивало его разум плотным серым туманом, подавляя волю, стирая личность, превращая человека в послушную куклу. Но сейчас сквозь эту пелену пробилось что-то острое, истинно человеческое — паника. Его зрачки сузились, фокусируясь на мне. Он узнал меня. Он прекрасно знал, чьим голосом я говорю на самом деле. Мерлин, и это — наш лидер? Какое же жалкое, дрожащее ничтожество. Человек, обладающий властью казнить и миловать, вздрагивает от стука женских набоек, как нашкодивший первокурсник. — Добрый день, Министр, — произнесла я. Мой голос звучал мягко, почти ласково, но я знала, что моя улыбка похожа на оскал сытой змеи. Я входила в этот кабинет не как просительница, а как хозяйка, решившая навестить псарню и проверить, как ведут себя её цепные псы. При звуках моего голоса пешка Лорда побледнела еще сильнее. Кровь отлила от его лица настолько стремительно, что кожа приобрела желтоватый оттенок старого, ломкого пергамента. — Мисс Уизли? — его голос дал петуха, предательски дрогнув на первом же слоге. Он попытался выпрямиться, вернуть себе хоть каплю достоинства, но вышло лишь жалко. — Столь… неожиданный визит. Чем могу помочь? Я не ответила сразу. Медленно, смакуя каждый шаг, я направилась к его столу. Я видела, как он напрягся, ожидая, что я остановлюсь в зоне для посетителей, как того требовал протокол. Но я прошла дальше. Я обошла массивную столешницу сбоку, демонстративно нарушая все мыслимые границы его личного пространства, вторгаясь в зону его безопасности. Подойдя вплотную, я слегка развернулась и присела на край полированного стола, опираясь на него бедром. Теперь я возвышалась над ним. С этой точки мне было удобно смотреть сверху вниз на человека, в руках которого формально находились судьбы миллионов. — У меня для вас поручение от Милорда, — произнесла я тихо, понизив голос до интимного шепота. Эффект был мгновенным. При упоминании Хозяина его зрачки расширились, поглощая радужку. Пий судорожно сглотнул, кадык на его дряблой шее дернулся. Дрожащими пальцами он отложил испорченный документ и перо, словно они жгли ему руки. — Я… я слушаю, — пролепетал он, подавшись вперед. В его позе читалась рабская покорность. — Я готов исполнить любую волю… Я перебила его легким, небрежным взмахом руки, словно отгоняла назойливую муху. — О, не спешите, Пий. Не суетитесь. Воля Милорда — это не список покупок в Косом переулке, где вы просто ставите галочки. Это философия. Я наклонилась к нему еще ближе. Теперь мое лицо было в дюжине дюймов от его лица. В нос ударил его парфюм — дорогой, тяжелый, пряный одеколон, которым он, очевидно, поливал себя не жалея. Но даже эта ароматическая завеса не могла скрыть пробивающийся сквозь неё кислый, отталкивающий запах несвежего пота. Запах страха. — Скажите мне, Министр, — начала я вкрадчиво, лениво вертя волшебную палочку между длинными пальцами, позволяя древку скользить по коже, — как вы думаете, какова ваша роль? Нет, не то, что написано в заплесневелом уставе Министерства. В чем глубинная суть фигуры, сидящей в этом кресле? Он часто заморгал, сбитый с толку внезапным переходом от приказов к риторике. Imperio не делало человека идиотом, но оно делало мышление вязким, словно мысли продирались через болото. Ему требовалось время, чтобы сформулировать ответ, не прописанный в его подсознании кукловодом. — Руководить… — начал он неуверенно, его взгляд бегал по моему лицу, ища подсказку. — Исполнять законы… поддерживать порядок во имя чистоты крови… защищать население от нежелательных элементов… Он бормотал заученные лозунги, фразы из передовиц «Ежедневного Пророка», пустые оболочки слов. — Скучно, — я зевнула, демонстративно, широко, прикрыв рот ладонью, всем своим видом показывая, насколько мне неинтересна его бессмысленная болтовня. — Банально. И в корне неверно. Я легко соскользнула со стола и начала медленно прохаживаться вокруг его кресла. Мои шаги были бесшумными, как у хищника, кружащего вокруг жертвы. Пий был вынужден постоянно поворачивать голову, выворачивать шею, чтобы следить за мной, не выпуская меня из поля зрения, словно опасался удара в спину. — Министр Магии — это не клерк, перекладывающий бумажки, Пий. И это даже не палач, хотя многим так кажется. Палачи есть в подвалах, они делают грязную работу. Клерки сидят в атриуме, они создают шум. — Я сделала паузу, оказавшись прямо за спинкой его кресла. — Министр — это Пастырь. Это лицо, икона, глядя на которую, общество должно верить, что завтра наступит рассвет. Даже если мы все прекрасно знаем, что этот рассвет будет кроваво-красным и многие до него не доживут. Я положила ладони на высокую спинку его кресла, обтянутую кожей дракона, и наклонилась к самому его уху. Мое дыхание коснулось его виска, и я почувствовала, как он весь сжался. — Вы думаете, ваша задача — подписывать приказы об арестах грязнокровок и предателей крови? Нет, это мелко. Ваша истинная задача — создать Иллюзию. Иллюзию нормы. Иллюзию того, что происходящий вокруг ужас, исчезновения людей, террор — это не хаос. Что это высшая, недоступная пониманию черни форма Порядка. Я снова двинулась, завершая круг, и встала перед ним. Резко уперев обе руки в столешницу, я нависла над ним, глядя прямо в его водянистые глаза, буравя их, выжигая эту мысль в его затуманенном мозгу. — Общество, Пий, подобно стаду овец. Глупых, пугливых овец. Если пастух просто бьет их хлыстом, они впадают в истерику. Они разбегаются, они блеют, они в своей панике могут затоптать даже пастуха. Они становятся неуправляемыми. Я понизила голос, делая его жестким и чеканным: — Но если пастух строит крепкий загон и убеждает овец, что за его пределами, в темноте леса, живут страшные волки… О, тогда происходит чудо. Они сами жмутся к ногам пастуха. Они лижут ему руки. Они благодарны ему за то, что он их стрижет до голого мяса. Они благодарны даже за то, что он выбирает, кого из них отправить на бойню сегодня вечером, потому что свято верят — это сакральная жертва во имя спасения остальных от клыков волков. Вы поняли меня, Министр? Вы должны не пугать их. Вы должны стать их единственной защитой от того ужаса, который мы сами же и создаем. Я брезгливо, двумя пальцами, словно держала не официальный документ, а дохлую крысу за хвост, подцепила со стола тот самый пергамент с расплывшейся кляксой. Чернильное пятно блестело в тусклом свете, как черная кровь некомпетентности. С нескрываемым отвращением я отбросила его в сторону. Свиток ударился о край стола и упал на пол, под ноги Министру, но тот даже не пошевелился, чтобы его поднять. — А вы? — мой голос хлестнул его, как бич. — Вы просто дрожите. Вы выглядите как жертва, Пий. Как загнанный зверь, ожидающий удара милосердия. Как вы можете внушать веру в Новый Порядок, если от вас разит страхом за милю? Этот запах… он пропитывает здесь всё. Я сделала паузу, обводя рукой затененный кабинет, словно указывая на невидимую гниль на стенах. — Вы превратили Министерство не в оплот власти, а в бандитский притон. В дешевую таверну, где прав тот, у кого палочка длиннее или заклятие грязнее. Это не государство, Министр. Это вульгарная анархия, неумело нацепившая маску диктатуры. Хаос, ряженый в мантию чиновника. — Но… заклятие… — прошептал он, его голос был сухим и ломким, как осенняя листва. Он попытался найти оправдание своей безвольности, цепляясь за единственное, что у него осталось — статус жертвы обстоятельств. — Я делаю то, что мне велено… Я не свободен в своих решениях… — Именно, — холодно, безжалостно отрезала я. Мои глаза сузились. — Вы делаете. Механически. Бездушно. А вы должны быть. Я подалась вперед, опираясь ладонями о столешницу, нависая над ним, подавляя его своей волей. — Вы должны излучать уверенность, Пий. Такую уверенность, чтобы от неё звенел воздух. Вы должны выходить к прессе и, не моргнув глазом, говорить о процветании, о безопасности, о великом наследии Чистой Крови, пока в подвалах ваши егеря выбивают зубы предателям и тащат людей в Азкабан. Вы должны улыбаться так, чтобы матери полукровок, глядя на вас, сами приводили своих детей на регистрацию, надеясь на вашу отеческую милость. Вы должны быть символом стабильности. А вы сидите здесь, прячетесь за шторами и потеете, как виновный школьник перед поркой. Я выпрямилась, резким движением оправив складки своей мантии. Ткань идеально легла по фигуре, подчеркивая пропасть между моим самообладанием и его распадом. — Милорд недоволен не тем, что вы делаете, Пий. Список ваших действий безупречен. Он недоволен тем, как вы это делаете. Ему не нужен испуганный лакей в кресле Министра, который вздрагивает от собственной тени. Ему нужен величественный фасад. Красивая, монументальная стена, за которой он сможет спокойно строить свой мир, не отвлекаясь на панику толпы. Вы должны стать золотой маской на лице смерти, Пий. Блестящей, неподвижной и внушающей благоговение. А пока вы — лишь дешевая, размокшая картонка. Я увидела, как он сжался в массивном кресле, словно желая исчезнуть, раствориться в обивке. Мои слова, пропитанные ядом и презрением, били хлестко, потому что они били не по нервным окончаниям, а по остаткам его мужского эго, которое еще теплилось где-то глубоко внутри. — Вот ваше поручение. Я достала из внутреннего кармана мантии плотный черный конверт, запечатанный воском без герба, и небрежно бросила его на стол. Он скользнул по полированной поверхности и остановился прямо перед носом Толстоватого, как черная метка. — Ознакомьтесь. И постарайтесь в следующий раз, когда я войду в эти двери, не выглядеть так, будто вы собираетесь обмочиться прямо в министерские брюки. Власть требует стиля, Министр. Не разочаровывайте Лорда снова. Второго шанса произвести впечатление у вас может и не быть. Развернувшись на каблуках с военной четкостью, я направилась к выходу, не дожидаясь ответа. Стук моих шпилек снова зазвучал в мертвой тишине кабинета, отбивая ритм, похожий на обратный отсчет для его жалкой, никчемной карьеры. Дверь распахнулась передо мной от взмаха палочки, и я шагнула в коридор. Прохладный воздух атриума ударил в лицо после затхлой атмосферы кабинета. Но коридор не был пуст. Прислонившись к стене с видом скучающего аристократа, стоял Люциус Малфой. Он выглядел… потрепанным. Не внешне — его мантия была безупречна, трость с набалдашником сияла, а платиновые волосы лежали волосок к волоску. Потрепанной была его аура. Он напоминал короля в изгнании, который все еще носит корону, но уже потерял королевство. Его глаза, холодные и серые, впились в меня, как только я вышла из кабинета марионетки. — Лорд стал слишком сильно доверять вчерашней подружке Поттера и члену рыжей семейки предателей крови, — едко заметил он вместо приветствия. Его голос сочился ядом, но за этой бравадой я слышала отчетливые нотки ревности. Ревности к тому, что какая-то девчонка теперь имела больше доступа к Хозяину, чем он, некогда правая рука. — Времена меняются, Люциус, — равнодушно бросила я, проходя мимо него, но замедляя шаг. — Кто-то поднимается, кто-то падает. Такова жизнь. Он оттолкнулся от стены, преграждая мне путь своей тростью. — Планируешь работать в Министерстве после выпуска? — его брови метнулись вверх, изображая фальшивое удивление. — Раз уж ты так по-хозяйски распоряжаешься в кабинете Министра. — Нет, мистер Малфой, — с усмешкой ответила я, глядя на набалдашник его трости, в которой больше не было палочки. — Я еще планирую принести пользу людям. А это заведение, как вы, вероятно, заметили, пользой не занимается уже давно. Люциус сузил глаза, изучая меня так, словно видел впервые. В его взгляде смешались раздражение, подозрение и, к моему удивлению, тень неохотного уважения. — Я начинаю понимать, что в тебе нашёл мой сын, — задумчиво протянул Малфой-старший, медленно растягивая слова. — Твоя… хватка. Твоя беспринципность. Возможно, я поспешил с выводами несколько лет назад, когда считал тебя недостойной внимания грязью. Ты быстро учишься. Его «комплимент» был оскорбительнее любого проклятия. Он оценивал меня как племенную кобылу, которая неожиданно показала хорошие результаты на скачках. Я остановилась и медленно повернула голову к нему. Моя улыбка исчезла, лицо превратилось в ледяную маску. — Люциус, без обид, — начала я мягко, но в моем голосе звенела сталь, — но твое мнение по степени важности находится в моем личном рейтинге где-то на уровне помоев. Впрочем, как и для твоего сына. Его лицо дернулось, словно от пощечины. Но я не дала ему вставить и слова. — Он выбрал меня еще до того, как Тёмный Лорд посчитал меня достойной. Еще в те времена, когда я была для вас всего лишь «типичной Уизли», по счастливой случайности попавшей в Слизерин, нищей предательницей крови в поношенной мантии. Он выбрал меня не за статус, не за «хватку» и не за близость к власти. Драко выбрал меня. То, что вы сейчас «начинаете понимать», не имеет никакого значения, потому что вы опоздали на несколько лет. Так что засуньте свое запоздалое одобрение и свое мнение себе в задницу, мистер Малфой. Оно мне не нужно. Тишина в коридоре стала оглушительной. Лицо Люциуса пошло красными пятнами, маска аристократического безразличия треснула, обнажив ярость униженного патриарха. — Как ты смеешь, мерзавка, — процедил он сквозь зубы. Он шагнул ко мне, нависая, пытаясь использовать свой рост и вес, чтобы запугать. Я была вынуждена сделать шаг назад и уперлась спиной в прохладную стену коридора. Он склонился ко мне, и я увидела безумие в его глазах. — Ты забываешься… Я гордо вздернула подбородок, с вызовом смотря прямо в его зрачки. Никакого страха. Только холодное презрение. Моя рука даже не потянулась к палочке — это было бы проявлением слабости. Только любовь Нарциссы к этому ничтожеству сдерживает меня от радикальных методов. Эта женщина приняла меня как дочь, она защищала меня, когда мир рушился, и я знала, что она, по какой-то непостижимой причине, всё ещё привязана к этому человеку. К сожалению, матушка Драко будет весьма расстроена, если с ее мужем что-то случится «случайно». Хотя Теодор миллион раз предлагал решить эту проблему. «Один взмах, душа моя, — говорил он с ленивой улыбкой, вращая кинжал. — Просто отправь этого труса к праотцам, и дело с концом. Никто даже не заплачет, кроме Цисси, но мы её утешим». И сейчас, глядя в перекошенное злобой лицо Люциуса, я подумала, что предложение Тео становится всё более заманчивым. — Я не забываюсь, Люциус, — тихо ответила я, не отводя взгляда. — Это вы забыли, что ваша фамилия больше не служит вам щитом. Отойдите. Или я буду вынуждена напомнить вам, почему Лорд доверяет мне, а не вам. — Ракель? Голос прозвучал настолько неожиданно, словно гром среди ясного неба в этом мрачном коридоре. На долю секунды моя ледяная маска дала трещину. Сердце пропустило удар, а рука инстинктивно дернулась, но я тут же заставила себя застыть, возвращая самообладание на место, как выбитый сустав — с болью и щелчком. Я медленно повернула голову. Персиваль Игнатиус Уизли. Мы не разговаривали с лета 1995 года. Два года тишины, разделенные идеологической пропастью и хлопнувшей дверью Норы. Я прекрасно помнила тот день, когда он, напыщенный и слепой в своей лояльности Фаджу, отрекся от нас. Тогда, будучи глупой девчонкой-подростком, я не понимала его. Я не могла уложить в голове, как можно променять тепло родного дома и преданность отца на холодный кабинет и министерский значок. Какая ирония. Жизнь — лучший шутник, и у неё чертовски мрачное чувство юмора. Теперь, глядя на него сквозь призму прожитых лет и принятых решений, я видела не предателя, а свое отражение. Зеркальное, искаженное, но узнаваемое. Он отрекся от семьи ради карьеры и слепой веры в Систему. Я отреклась от семьи ради любви к Драко и Теодору и необходимости выжить в этой Системе. Мы оба стали чужаками среди своих, выбрав разные пути, ведущие в одну и ту же тьму. Перси выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, очки в роговой оправе казались слишком тяжелыми для его осунувшегося лица. Он перевел настороженный взгляд с меня на Люциуса, который все еще нависал надо мной, пытаясь восстановить пошатнувшееся достоинство. — Все в порядке? — нахмурился брат, и в его голосе, помимо привычных канцелярских ноток, проскользнуло что-то давно забытое. Тревога. Искренняя, братская тревога, от которой у меня внутри всё сжалось. Я натянула на лицо самую светскую, самую фальшивую из своих улыбок. — Да, мистер Уизли, — мой голос был ровным, лишенным родственной теплоты. Официальным. — Лорд Малфой сегодня просто плохо себя чувствует. Переутомление, знаете ли. Нервы. Думаю, ему стоит взять отгул и подышать свежим воздухом в поместье. Люциус выпрямился, оправив мантию с брезгливостью, словно одно присутствие двух Уизли рядом пачкало его драгоценный бархат. Он понял, что момент упущен. Публичный скандал в коридоре, да еще и при свидетеле из верхушки Отдела магического транспорта, был ему не на руку. — Какая трогательная забота, — выплюнул он, скривив губы в презрительной усмешке. Его холодные глаза скользнули по Перси, затем снова впились в меня, обещая расплату позже. — Не буду мешать вашему… семейному воссоединению. Вижу, кровь действительно тянется к крови, какой бы гнилой она ни была. Он смерил меня взглядом, полным яда: — Смотри не споткнись, взбираясь так высоко, девочка. Падать будет больно. Даже если мой сын попытается тебя поймать. Стукнув тростью об пол, Люциус развернулся и, шурша мантией, удалился прочь по коридору, унося с собой ауру уязвленного самолюбия. Я выдохнула, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя усталость. Мне нужно было уйти. Срочно. Я не была готова к разговору с Перси. Я могла ставить на место Пожирателей, могла дерзить Министру, но смотреть в глаза брату, которого не видела два года, было выше моих сил. — Хорошего дня, мистер Уизли, — бросила я сухо, пытаясь проскользнуть мимо него вслед за Малфоем, только в другую сторону. Но Перси оказался быстрее. Он сделал шаг в сторону, перекрывая мне путь, и его рука, немного нерешительно, но твердо легла на мое плечо, удерживая на месте. — Ракель, стой, — его голос дрогнул, сбрасывая официальный тон. — Пожалуйста. Не уходи. Я замерла, глядя на носки своих туфель. — Мне нужно работать, Перси. У меня поручение от Министра. — К чёту Министра, — неожиданно резко сказал он, и это ругательство из уст правильного Перси прозвучало так дико, что я невольно подняла на него глаза. Он выглядел растерянным, словно маска важного чиновника сползла, обнажив испуганного парня, который просто скучал по сестре. — Мы не чужие люди. Я не видел тебя… Мерлин, я не видел тебя целую вечность. Я слышал слухи, но… видеть тебя здесь, такой… Он запнулся, подбирая слова, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. — Я прошу тебя не как помощник Министра, и не как сотрудник Отдела, — тихо, почти шепотом произнес он, глядя мне прямо в душу теми же карими глазами, что были у отца. — Я прошу диалога на правах твоего старшего брата. Удели мне пять минут. Пожалуйста. — Пять минут, — процедила я сквозь зубы. Прежде чем он успел опомниться, я схватила его за предплечье — жестко, совсем не по-сестрински — и толкнула в узкий боковой проход, скрытый за статуей какого-то забытого волшебника с отбитым носом. Перси охнул, врезавшись плечом в каменную кладку, но устоял. Я выхватила палочку. Резкий взмах. — Muffliato! Гудение Министерства, стук каблуков и шелест пергаментов мгновенно стихли, сменившись ватным жужжанием в ушах. Теперь нас никто не мог услышать, даже если бы стоял в метре от ниши. — Говори, — бросила я, прислонившись спиной к холодной стене и скрестив руки на груди. — Только быстро. Если Яксли увидит нас вместе, проблемы будут у обоих. У меня — за общение с «предателем крови», у тебя — за сговор с «пособницей Пожирателей». Перси поправил очки дрожащей рукой. Он выглядел сбитым с толку моей агрессией, но в его глазах светилась решимость, которую я редко видела у него раньше. Обычно эта решимость касалась толщины дна котлов, но сейчас речь шла о чем-то более весомом. — Это насчет Малфоя, — выпалил он, понизив голос, хотя под пологом тишины в этом не было нужды. Я закатила глаза, уже собираясь снять заклинание и уйти. — Перси, если ты собираешься читать мне лекции о том, что Малфои — это зло, то ты опоздал лет на пять. Я знаю, кто он. Я знаю, кто его отец. И я знаю, что я делаю. — Нет, ты не понимаешь! — он шагнул ко мне, хватая ртом воздух. — Я не о том… Я встречался с Люпином. Имя Ремуса заставило меня замереть. Упоминание члена Ордена Феникса в стенах Министерства, захваченного Волдемортом, было сродни самоубийству. — Ты идиот? — прошипела я. — Зачем ты называешь имена? — Послушай меня! — перебил он, и в его голосе прорезалась истерическая нотка. — Люпин… он пытался убедить меня, что с тобой всё будет в порядке. Что ты не одна. Я кричал на него, говорил, что ты связалась с чудовищем, с сыном Люциуса… А он сказал мне то, что не должен был говорить. Перси оглянулся на пустой коридор за моей спиной, словно ожидая удара, и снова впился в меня взглядом: — Он сказал, что Драко… что Драко передает информацию Ордену. Тишина под куполом заклинания стала оглушительной. — Что? — мой голос прозвучал глухо, как из бочки. — Люпин сказал, что Малфой — их источник, — быстро зашептал Перси, видя мою реакцию. — Уже второй год. Самые важные сведения о передвижениях Пожирателей, о планах Сам-Знаешь-Кого… Они получают их от Драко. Ракель, он… вы на нашей стороне? Мир на мгновение качнулся. Драко? Мой Драко? Тот высокомерный принц Слизерина, который при мне называл Поттера «очкастым ублюдком» и с каменным лицом сидел на собраниях в офисе? Тот, с кем я делила постель, страхи и самые темные секреты? Первой реакцией была острая, жгучая вспышка обиды. Предательство. Он молчал. Два года. Два чертовых года мы варились в этом котле лжи, спасали друг другу жизни, держались за руки, пока мир рушился, а он скрывал от меня такое? Я чувствовала себя дурой. Влюбленной идиоткой, которую водили за нос. Неужели он не доверял мне? Неужели считал, что я побегу к Лорду? Я открыла рот, чтобы высказать какое-нибудь едкое опровержение, но слова застряли в горле. Потому что перед глазами всплыло лицо Андромеды Тонкс. Я вспомнила пергамент, который сожгла сегодня утром в камине. Вспомнила зашифрованное послание, переданное через Кричера для Сириуса на прошлой неделе. Списки арестованных магглорожденных. Даты рейдов. Жар прилил к щекам, вытесняя холод обиды. Какая ирония. Я злилась на Драко за то, что он агент Ордена, в то время как сама тайно сливала информацию его же тетке и его двоюродному дяде. Мы оба лгали друг другу, глядя в глаза, и оба делали это ради одной и той же цели. Мы были двумя шпионами, живущими под одной крышей, боящимися раскрыться даже друг другу, чтобы… чтобы что? Чтобы защитить любимого человека от лишнего знания? Или потому что паранойя стала нашим вторым именем? Губы сами собой растянулись в нервной, кривой усмешке. Перси отшатнулся, увидев это странное выражение на моем лице. — Ракель? — осторожно позвал он. Я прикрыла глаза рукой и издала короткий, лающий смешок. Мерлин великий. Осталось только узнать, что Теодор тоже двойной агент и по ночам вяжет носки для эльфов по заказу Грейнджер. Тогда наша триада точно побьет все мыслимые рекорды по уровню недоверия и абсурда. Трое влюбленных, трое слизеринцев, и у каждого за пазухой камень размером с Хогвартс. Мы не отношения строим, мы строим карточный домик из государственных тайн. — Ракель, скажи мне, это правда? — настаивал Перси, вцепившись взглядом в мое лицо. — Ты знала? Я убрала руку от лица. Маска вернулась на место, но теперь в глазах плясали бесята истерического веселья. — Перси, — сказала я мягко, но с той долей стали, которая заставила его выпрямиться. — Забудь, что ты слышал от Люпина. Никогда, слышишь, никогда не повторяй это вслух. Даже в своих мыслях. — Но… — Драко Малфой — Пожиратель Смерти, — отчеканила я, глядя брату прямо в переносицу. — А я — его верная спутница. Это официальная версия. И единственная, которая позволит нам всем дожить до завтрашнего утра. Ты понял меня? Перси сглотнул, его кадык нервно дернулся. Он медленно кивнул. — Я понял. — Вот и отлично, — я взмахнула палочкой, снимая чары. Шум коридора ворвался обратно, как прорванная плотина. — А теперь иди работать, старший помощник младшего заместителя. И ради всего святого, не смотри на меня так, будто хочешь обнять. Я развернулась на каблуках и зашагала прочь, чувствуя спиной его растерянный взгляд. Мне нужно было найти Драко. И Теодора. Нам троим предстоял очень интересный разговор. Или, зная нас, очень интересное молчание. Резкий, сухой хлопок трансгрессии отозвался в ушах не просто привычным звоном, а болезненным набатом, от которого, казалось, завибрировали зубы. К этому звуку примешивался гул собственной крови, бешено, до темноты в глазах стучащей в висках, загоняя адреналин в каждую клетку тела. Мир вокруг перестал вращаться, и я осознала, что стою в холле нашего дома. Это место всегда было нашим убежищем. В отличие от мрачных мэноров чистокровных, наш дом был светлым, уютным, пропитанным успокаивающим, чуть земляным запахом многочисленных растений, которые я с такой любовью поливала, и сухим, благородным ароматом старых книг, заполняющих стеллажи от пола до потолка. Но сейчас этот уют казался насмешкой. Не теряя ни секунды на то, чтобы отдышаться, я рванула по лестнице вверх. Я перепрыгивала через две ступеньки за раз, мои шаги глухо тонули в мягком ворсе ковра, но дыхание вырывалось с хрипом. Меня гнала вперед ярость — чистая, обжигающая, смешанная с каким-то диким, пьянящим облегчением от того, что пазл наконец сложился. Это чувство подстегивало меня лучше любого Imperio, заставляя мышцы работать на пределе возможностей. Дверь в нашу спальню не просто открылась — она распахнулась от яростного удара моей ладони, с силой врезавшись в стену. Глухой стук дерева о штукатурку прозвучал как выстрел в тишине дома. Комната тонула в тягучем, интимном полумраке, разбавленном лишь мягким, золотистым свечением магических светильников, левитирующих у массивного изголовья огромной кровати. Воздух здесь был совсем иным: влажным, плотным и теплым, словно в тропиках. Пахло терпким сандалом, дорогим мылом с нотками цитруса и чем-то неуловимо мужским, мускусным — запахом, который я знала лучше, чем свой собственный, запахом, который въелся в мои поры и сны. Драко был там. Он только что вышел из смежной ванной комнаты, и дверь за ним еще не успела закрыться. Густые облака пара все еще клубились за его спиной, молочно-белым ореолом окружая его высокую фигуру, придавая ему сходство с каким-то мифическим существом, сошедшим с небес — или поднявшимся из преисподней. На нем не было абсолютно ничего, кроме белоснежного махрового полотенца. Оно было небрежно, на скорую руку обернуто вокруг бедер и сидело преступно, опасно низко, едва держась на острых тазовых костях и открывая вид на косые мышцы живота. Крупные, тяжелые капли воды стекали с мокрых, потемневших от влаги платиновых волос. Они прозрачными дорожками сбегали по его шее, очерчивали острые ключицы, скатывались в ямку на горле и терялись в рельефе грудных мышц, блестя на бледной, почти алебастровой коже, словно драгоценные камни. Я замерла, вцепившись пальцами в дверной косяк. Весь мой пыл, вся заготовленная, полная яда тирада комом застряла в горле, перекрывая кислород. Вид полуобнаженного Малфоя всегда, с самого первого раза, действовал на меня гипнотически, отключая логику. Но сейчас, после долгих месяцев изматывающего напряжения, страха и недомолвок, он казался почти нереальным. Слишком красивый. Смертельно опасный хищник в своей естественной среде обитания. И, как внезапно и горько оказалось, совершенно мне незнакомый человек. На секунду внизу живота предательски, привычно потеплело. Воспоминания о том, что мы трое — я, Драко и Тео — вытворяли в этой самой комнате, накрыли меня удушливой волной жара. Я посмотрела на шелковые простыни, которые помнили наши сплетенные тела, наши стоны и шепот. Я знала каждый дюйм этого тела, стоящего передо мной. Я знала, как он запрокидывает голову и хрипло стонет, когда Тео властно хватает его за шею, а я, теряя контроль, царапаю его спину. Я знала вкус его кожи — соленой, горячей. Но, Мерлин побери, я, оказывается, совершенно не знала, что творится у него в голове. Эта мысль, холодная и отрезвляющая, словно ушат ледяной воды, вернула злость на место, вытесняя неуместное вожделение. Драко вздрогнул от неожиданности, наконец заметив меня. Он увидел, как я застыла в дверях — с горящими безумным огнем глазами, с грудью, вздымающейся от бега, и растрепанными после аппарации волосами. — Ракель? — он нахмурил светлые брови, и его рука инстинктивно дернулась, перехватывая край полотенца, словно он боялся, что оно упадет. Но в его серых, как грозовое небо, глазах вместо тревоги вспыхнул знакомый, тягучий, темный огонь. Он проследил за моим взглядом, жадно скользящим по его мокрому торсу, и истолковал это молчание и напряжение совершенно превратно. Он не подозревал. Даже близко, даже на йоту не подозревал, о чем мы будем говорить через секунду. Эта его непоколебимая самоуверенность, эта маска порочного принца, которую он носил перед всем миром и не снимал даже здесь, перед нами, взбесила меня окончательно. Малфой думал, что контролирует ситуацию. Он ошибался. Я оттолкнулась от косяка и преодолела расстояние между нами в два широких, решительных шага. Не давая ему опомниться, не давая времени на слова, я всем телом навалилась на него, жестко, почти грубо оттесняя назад. Драко вынужденно отступил, его влажные лопатки встретились с дорогими тиснеными обоями, и он издал удивленный, резкий выдох, когда я оказалась вплотную к нему, вжимаясь бедрами, не оставляя и дюйма свободного пространства между нами. Моя ладонь легла ему на обнаженную грудь, прямо туда, где под влажной, горячей кожей гулко и сильно билось сердце. Я чувствовала его ритм подушечками пальцев — спокойный, размеренный ритм. Ритм лжеца, который привык скрывать правду годами. Мои пальцы медленно поползли вниз, и ногти с силой, оставляя мгновенно розовеющие белесые следы, царапнули по грудине, жестко очерчивая кубики пресса. — Соскучилась? — нагло, с ленивой грацией ухмыльнулся он. Его голос упал до хриплого, вибрирующего шепота, от которого обычно у меня подкашивались колени. В его взгляде читалось нескрываемое предвкушение. Он думал, это игра. Очередная сцена страсти, прелюдия к животному сексу, которую мы так любили разыгрывать, чтобы сбросить чудовищное напряжение войны. Правда была в том, что в последнее время из-за изматывающих нагрузок, рейдов и миссий, в этой комнате мы только спали. В прямом, самом невинном смысле этого слова. И сейчас он решил, что я пришла за своим. Я не ответила. Вместо этого моя ладонь резко скользнула в сторону, на его левое предплечье. Туда, где черные магические чернила уродливо въелись в бледную кожу, оскверняя её. Черная метка. Змея, выползающая из черепа. Символ рабства, символ смерти, клеймо убийцы. Я провела подушечками пальцев прямо по контуру рисунка, ощущая, как под кожей мгновенно напряглись, окаменели мышцы. Он всегда ненавидел, когда я трогала её, он стыдился этого клейма, но сейчас даже не дрогнул, не отстранился, позволяя мне это прикосновение, принимая его как часть нашей извращенной игры. — Ты такой напряженный, — промурлыкала я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал обманчиво мягко, бархатисто, скрывая за этой патокой бритвенно-острую сталь. Моя вторая рука опустилась ниже, пальцем поддевая край влажного махрового полотенца, касаясь горячей, словно раскаленной изнутри кожи внизу живота, там, где начиналась дорожка светлых волос, уходящая в паховую впадину. Это было жестоко. Я знала, какие кнопки нажимать, знала, как его тело реагирует на меня даже сейчас, когда разум кричал об опасности. Я использовала нашу близость как оружие, выворачивая наизнанку все то доверие, которое мы строили годами. Драко шумно втянул воздух через стиснутые зубы, его ноздри раздулись. Кадык нервно дернулся. Его руки, до этого момента безвольно висевшие вдоль тела, словно плети, поднялись и легли мне на талию. Сначала осторожно, почти невесомо, будто боясь обжечься, потом увереннее, жестче, сжимая плотную ткань мантии до побеления костяшек, притягивая меня еще ближе, хотя ближе было уже некуда. Тепло его полуобнаженного тела прожигало меня даже через слои одежды, посылая электрические разряды вдоль позвоночника. Мы стояли так близко, что я чувствовала, как напряглось каждое его сухожилие, как твердость его желания уперлась мне в бедро, предательски выдавая его возбуждение. — Ты сегодня… живая, — выдохнул он, наклоняясь ко мне, и в его затуманенном взгляде читалось явное намерение поцеловать. Его ресницы дрогнули, губы были в миллиметре от моих, источая жар и запах мятной зубной пасты. — Мне это нравится. Безумие тебе к лицу, Ракель. Я позволила ему коснуться моих губ — легкое, дразнящее касание, обещание, которому не суждено было сбыться, — и тут же отстранилась ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза. Я хотела видеть этот момент. Я хотела запечатлеть его в памяти. Мой палец продолжал медленно, почти мучительно водить по кромке полотенца, чувствуя, как его тело отзывается на ласку мелкой дрожью. Я держала его на крючке, убаюкивала зверя, прежде чем вонзить кинжал. — Скажи мне, милый, — начала я, и мой голос упал до тихого, тягучего шепота, словно густой, темный мед, отравленный смертельным ядом кураре, — как давно ты служишь Ордену Феникса? Я шепнула это ему прямо в приоткрытые, влажные губы, чувствуя, как его горячее дыхание смешивается с моим. Я почувствовала вкус его выдоха, который застрял у него в горле. Эффект был мгновенным. Сокрушительным. Словно я ударила его заговоренным ножом под ребра, прямо в брюшину, провернув лезвие. Его руки, только что сжимавшие мою талию в предвкушении страстной ласки, судорожно сжались, причиняя реальную физическую боль, словно он пытался удержаться за меня, чтобы не упасть в пропасть. Тело окаменело. Вся та вальяжная расслабленность, вся игривость и порочная похоть, что витали в воздухе секунду назад, испарились из его глаз за долю секунды. Их место занял чистый, животный ужас и могильный, ледяной холод, от которого, казалось, температура в комнате рухнула на десять градусов. Его зрачки расширились так стремительно, что почти полностью поглотили серую радужку, превращая глаза в две черные дыры. Он замер, перестав дышать. Даже сердце под моей ладонью, казалось, пропустило один удар, споткнулось, а затем забилось в таком бешеном, паническом галопе загнанного зверя, что я чувствовала эти удары всей поверхностью ладони, словно птица билась о прутья клетки, пытаясь вырваться наружу. — Откуда?.. — выдохнул он. Голос сорвался, превратившись в сиплый хрип. Это было признание. Не отрицание, не попытка обратить всё в шутку, не гневное возмущение. Страх. Он попытался отстраниться, создать дистанцию, чтобы проанализировать угрозу, включить свои защитные ментальные барьеры, закрыться от меня окклюменцией, но я не позволила. Я прижалась к нему еще сильнее, используя его же замешательство и шок против него, вжимая его в стену так, что ему некуда было деваться. — Не важно, — отрезала я, перехватывая инициативу, мой тон стал жестким, командирским. Моя рука на его животе перестала быть ласковой; я сжала пальцы в кулак, почти вонзая ухоженные острые ногти в нежную кожу чуть выше бедра, причиняя боль, чтобы удержать его блуждающее внимание. — Почему, Драко? Почему ты скрывал это от меня два чёртовых года? Я видела, как в его голове со скоростью света проносятся тысячи мыслей. Я буквально физически ощущала этот лихорадочный мыслительный процесс. Он просчитывал варианты. Он искал утечку информации. Он взвешивал риски. Он решал, кто я сейчас перед ним — его любимая женщина, его партнер, или враг, который сдаст его Темному Лорду через пять минут. Это колебание, это сомнение в его глазах оскорбило меня сильнее, чем сам факт лжи. После всего, что мы прошли, после всей крови, грязи и боли, он всё ещё сомневался во мне. — Ты не должна была знать, — наконец прошипел он, и в его голосе прорезались холодные, надменные стальные нотки Малфоя, привыкшего контролировать любую, даже самую провальную ситуацию. Он пытался надеть маску, но она трещала по швам. — Это ради твоей же безопасности. Чем меньше ты знаешь, тем меньше у них поводов пытать тебя, если нас раскроют… — Не смей! — рявкнула я, перебивая его жалкие, шаблонные оправдания. Звук моего голоса эхом отразился от высокого потолка. — Не смей кормить меня этим дерьмом про безопасность! Мы спим в одной постели, Драко! Мы едим за одним столом, мы строим наше будущее, пока мир рушится нам на головы! Мы делили одни секреты на троих! Или… не все? Внезапная, страшная догадка пронзила меня, холодная и острая, как длинная медицинская игла, вошедшая прямо в мозг. Я отшатнулась от него на шаг, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а комната начинает слегка кружиться. Гнев, который питал меня последние полчаса, сменился горькой, удушающей обидой, от которой защипало в глазах. — Тео, — выдохнула я, и это имя повисло в воздухе между нами. Это прозвучало не как вопрос, а как приговор. Как констатация факта предательства. Драко молчал. Он стоял у стены, прижатый моим гневом, неестественно бледный даже для себя, с растрепанными мокрыми волосами, прилипшими к лбу, и съехавшим полотенцем, которое едва прикрывало его наготу. Он выглядел как падший ангел, пойманный на месте преступления, разрушенный и прекрасный в своем падении. Но он не отвел взгляда. И в этом тяжелом, виноватом молчании я нашла самый страшный ответ. — Нотт ведь знал, да? — мой голос дрогнул, предательски выдавая боль, которую я пыталась скрыть за яростью. — Конечно, он знал. Вы же, черт возьми, неразлучники. Правая и левая рука. Слизеринские принцы. А я кто? Красивая декорация? Удобная грелка для постели? Глупая девочка, которую нужно оберегать от взрослых игр, пока мужчины решают судьбы мира? Я снова шагнула к нему, сокращая дистанцию, и с силой ткнула указательным пальцем ему в обнаженную грудь, туда, где еще минуту назад ласкала кожу, и где под ней билось его лживое сердце. — Многое вы еще скрываете от меня? — Мой голос сочился сарказмом, скрывающим истерику. — Может, Теодор на самом деле внебрачный сын Темного лорда? Или у нас в подвале, в винном погребе, живет Поттер и пьет наше лучшее эльфийское вино? Говори! Я хочу знать всё дерьмо, в которое вы меня втянули вслепую! — Ракель, послушай… — Драко наконец опомнился, пелена шока спала. Он перехватил мою руку, которой я тыкала в него, его длинные пальцы были холодными и влажными, но хватка была железной. — Тео узнал случайно. Год назад. Я не говорил ему специально, клянусь, он… он вычислил меня. Ты же знаешь Нотта, от него ничего нельзя скрыть. — О, конечно! — Я попыталась вырвать руку, но он не отпустил, наоборот, притянул меня к себе, заставляя смотреть ему в глаза. — Тео гений, а я слепая идиотка! Это ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что он чуть не убил меня, когда узнал! — рявкнул Драко в ответ, впервые повысив голос. В его серых глазах вспыхнул отчаянный огонь. — Он прижал меня к стене палочкой к горлу, точно так же, как ты сейчас! Мы чуть не разнесли половину библиотеки! Он молчал не потому, что мы сговорились против тебя, Ракель. Он молчал, потому что я умолял его. Я взял с него Непреложный обет молчания касательно тебя. Слова повисли в густом, влажном воздухе спальни. Непреложный обет. Это меняло дело, но не уменьшало боль. — Ты заставил его поклясться жизнью, чтобы он врал мне? — прошептала я, чувствуя, как силы покидают меня. — Ты понимаешь, как это звучит, Драко? Вы оба… вы сделали меня чужой в собственном доме, в собственной семье. Я смотрела вам в глаза каждый день, я лечила ваши раны после рейдов, я любила вас обоих, а вы… вы носили маски. Даже со мной. Драко отпустил мою руку, но не отошел. Дистанция между нами, ранее заполненная гневом и недосказанностью, теперь вибрировала от иного напряжения — густого, тяжелого, пропитанного запахом надвигающейся бури. Он медленно поднял ладони и обхватил мое лицо, заставляя поднять голову. Его пальцы были ледяными, но этот холод странным образом обжигал кожу. Вода с его мокрых волос капала мне на щеки, стекала по вискам, смешиваясь с непролитыми слезами, которые стояли в моих глазах соленой пеленой. Мы дышали в унисон — рвано, тяжело, словно только что вынырнули с огромной глубины. — Не маски, — тихо, но твердо произнес он, глядя мне в душу своим пронзительным, серо-стальным взглядом, в котором сейчас бушевал океан отчаяния. — Никогда с тобой. Мои чувства, моя преданность тебе — это не ложь. Это единственная правда, которая у меня осталась. Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что я оттолкну его раньше, чем он успеет выплеснуть эту ядовитую правду. — Работа на Орден — это… это способ выжить, Ракель. Способ гарантировать, что когда Лорд падет — а он падет, слышишь меня? Этот безумец потянет нас всех в могилу, — у нас троих будет шанс. У тебя будет шанс не сгнить в Азкабане, не быть растерзанной оборотнями Фенрира, не сойти с ума в пыточных подвалах Министерства. Я продал душу старому маразматику, которого собственноручно же и убил, — его голос дрогнул на упоминании Дамблдора, и тень старой, незалеченной вины исказила его черты, — не ради идеологии. Плевать мне на их светлые идеалы. Я сделал это ради нас. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство с агрессивной решимостью смертника. Полотенце, которое он до этого удерживал лишь чудом, окончательно соскользнуло, мягкой белой грудой опадая на темный паркет. Он остался стоять передо мной абсолютно нагим, лишенным всякой защиты, всякого прикрытия. Но сейчас ему было плевать на наготу. В этом жесте не было стыда или смущения, лишь какая-то отчаянная честность. Словно снимая одежду, он сдирает с себя кожу, показывая все шрамы, все уродство своих поступков. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня рушатся плотины. Ярость все еще кипела в крови, но теперь к ней примешивалось что-то еще — болезненное, тянущее чувство сопричастности. Он предал меня, спасая. Он лгал мне, чтобы сохранить мне жизнь. Это была извращенная логика войны, логика Слизерина, и, видит Мерлин, я понимала ее слишком хорошо. — Ради нас? — переспросила я, и мой голос был полон яда, хотя руки сами собой легли на его обнаженные плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются напряженные мышцы. — Ты решил все за меня, Малфой. Ты, в своем бесконечном высокомерии, решил, что я слишком слаба, чтобы знать правду. Ты превратил меня в пешку в своей партии, даже не спросив, хочу ли я играть! — Я не превращал тебя в пешку! — выдохнул он мне в лицо, его руки на моих скулах сжались сильнее, почти до синяков. — Я пытался сделать тебя королевой, которую не тронут, когда доска перевернется! Ты думаешь, мне было легко? Смотреть тебе в глаза и видеть там доверие, зная, что я встречаюсь с Люпином и передаю сведения о наших же соратниках? Каждая ложь выжигала меня изнутри! — Тогда сгорай дотла! — выкрикнула я, ударяя ладонями по его груди, пытаясь оттолкнуть, но на самом деле лишь цепляясь за него, как утопающий за обломок корабля. — Сгорай, но не смей делать это в одиночку! Ты вышвырнул меня за борт ради моей же «безопасности»! — Потому что я не мог рисковать тобой! — прорычал он, и в этом звуке, вырвавшемся из самой глубины его грудной клетки, прозвучала звериная, пугающая собственническая нота. Его лицо было так близко, что я видела каждую искорку безумия в серой стали глаз. — Тео может постоять за себя, у него нет мишени на спине! Я могу выкрутиться, я всю жизнь только и делаю, что изворачиваюсь! Но ты… — Его голос сорвался на хрип. — Беллатриса и так тренировала тебя, не щадя! Мы с Ноттом возвращались в комнату, валились с ног от усталости, а ты уже спала, свернувшись клубком, вся опустошенная, бледная как полотно. Думаешь, я не знаю, как проходят «уроки» моей тетки? Она и мой уровень проверяла своими садистскими методами, наслаждаясь каждым криком. Но с тобой она была особенно жестока. Ты ходила по дому словно призрак, от прежней Ракель осталась только прозрачная оболочка… Он запнулся, жадно ловя ртом воздух. Его зрачки расширились от ужаса, который был не здесь и не сейчас — это был страх прошлого, который он прокручивал в голове тысячи раз, сидя в темной гостиной и глядя в огонь. — Я видел, как свет гаснет в твоих глазах, и я сходил с ума от бессилия! — выдохнул он. — Я бы сжег этот мир, Ракель. Я бы позволил Адскому пламени пожрать Хогвартс, Министерство, всех их, но тебя бы это не вернуло. Я эгоист. Я хотел сохранить тебя живой, дышащей, теплой… даже если ценой за это будет твоя ненависть ко мне. Его признание повисло между нами, тяжелое, неоспоримое и густое, как кровь. Он стоял передо мной — нагой, лишенный всякого стыда, уязвимый в своей открытости и абсолютно разбит. Капли воды с волос стекали по его ключицам, по груди, но он не замечал холода. И я ненавидела его в этот момент. Ненавидела за то, что он был прав в своей жестокой заботе. Ненавидела за то, что он любил меня так сильно, так отчаянно и так искаженно, как умеют любить только сломленные войной люди. — Ты идиот, — прошептала я, чувствуя, как по щекам снова текут горячие слезы, но на этот раз не от ярости, а от горького бессилия. — Самовлюбленный, благородный идиот. Ты думаешь, я бы сломалась? Ты правда считал меня настолько хрустальной? Думаешь, я бы не смогла нести этот груз с тобой, плечом к плечу? — Я боялся проверять, — глухо ответил он. Драко подался вперед, склоняясь ко мне так близко, что наши лбы соприкоснулись. Его дыхание опаляло мою мокрую от слез кожу. — Я просто… до смерти боялся, — прошептал он, закрывая глаза, словно ища у меня прощения. — Ты и так за последние месяцы перенесла больше, чем должна была вынести любая душа за всю жизнь. Я не мог добавить к этому еще и свой груз. В этот момент в воздухе что-то незримо щелкнуло. Струна, натянутая между нами до предела, лопнула с оглушительным звоном, и мощная волна адреналина, смешанного с острой болью и безумным, неконтролируемым влечением, накрыла нас с головой. Слова кончились. Они стали бессмысленным шумом. Осталась только первобытная потребность подтвердить, что мы живы, что мы здесь, что, несмотря на всю ложь, страх и предательство, мы по-прежнему принадлежим друг другу. Драко издал сдавленный горловой звук, похожий на стон раненого зверя, и впился в мои губы поцелуем, в котором не было ничего нежного или осторожного. Это было столкновение двух стихий, битва, попытка поглотить друг друга целиком. Его губы были жесткими, требовательными, солеными от моих слез и его пота. Он целовал меня так, словно хотел передать мне воздух из своих легких, потому что в комнате его не осталось — весь кислород сгорел в этом пламени. Я ответила с той же слепой яростью, кусая его губы до крови, вплетая пальцы в его мокрые светлые волосы и с силой оттягивая их назад, заставляя его запрокинуть голову, открывая беззащитную шею. Он зарычал, вибрируя всем телом, схватил меня за бедра жестким, властным движением и резко толкнул назад. Мир завертелся каруселью размытых теней. Мы пошатнулись, сбивая по пути тяжелый напольный подсвечник. Тот с грохотом покатился по паркету, но никто из нас даже не вздрогнул — внешний мир перестал существовать. Драко вел меня спиной вперед, не разрывая поцелуя ни на секунду, его руки лихорадочно блуждали по моему телу через плотную ткань мантии, сжимая, присваивая, оставляя невидимые клейма на ребрах, талии, бедрах. Моя поясница врезалась в острый край массивного дубового письменного стола, заваленного свитками пергамента и стратегическими картами. Боль от удара лишь подстегнула меня, отрезвила и опьянила одновременно. Драко навалился сверху, прижимая меня лопатками к столешнице, не глядя, смахивая рукой стопку толстых книг и тяжелую хрустальную чернильницу. Звук падающих фолиантов и бьющегося стекла потонул в нашем тяжелом, рваном дыхании. Черная тушь растекалась по полу темной лужей, как наша общая тьма, выплеснувшаяся наружу. — Люблю тебя, — хрипло выдохнул он мне прямо в губы, отрываясь лишь на долю секунды. Его глаза горели лихорадочным, безумным блеском, в котором мешались мольба и приказ. — Ненавидь меня, проклинай меня, бей меня, но ты — моя. — Заткнись, Малфой, — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мои дрожащие пальцы лихорадочно нащупывали завязки тяжелой бархатной мантии на шее. Одним резким движением я дернула узел. Тяжелая ткань, пропитанная запахом дождя и древней магии, соскользнула с моих плеч. Шурша, она упала к ногам, образуя темное бархатное кольцо вокруг нас, отсекая остальной мир. Я осталась стоять перед ним, прижатая к столу, в одном лишь тонком, почти невесомом шелковом платье цвета ночного неба на тонких бретелях. Шелк, холодный и скользкий, облегал тело как вторая кожа, ничего не скрывая, а лишь подчеркивая мою уязвимость перед ним. Теперь мы были равны. Его обнаженная, грубая сила против моей обнаженной, утонченной хрупкости. Его горячая кожа против моего прохладного шелка. Драко замер. Время остановилось. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моей фигуре — по высокой груди, часто вздымающейся от дыхания, по изгибу талии, по бедрам, обрисованным тканью. В этом взгляде было столько голода, столько немого восхищения и боли, что у меня подогнулись колени. Он смотрел на меня не как на трофей, а как на единственное спасение в рушащемся, горящем мире. Как на алтарь, перед которым он готов пасть ниц. Его руки, грубые от постоянных тренировок и сражений, но сейчас дрожащие от сдерживаемого трепета, коснулись моих бедер. Сквозь тонкий шелк я чувствовала жар его ладоней — он словно прожигал ткань, оставляя на коже невидимые отпечатки. Драко медленно, мучительно медленно провел руками вверх, очерчивая изгиб моей талии, словно скульптор, проверяющий совершенство своего творения, которое он считал давно утраченным. — Ты настоящая, — прошептал он, и его голос был похож на шорох сухих листьев. — Теплая. Живая. Он шагнул вплотную, раздвигая мои колени своим бедром, властно занимая пространство между моих ног. Я судорожно втянула воздух, когда его обнаженная грудь коснулась моей, скрытой лишь тонкой преградой платья. Контраст текстур — его горячая, чуть влажная кожа и прохладный, скользкий шелк — послал электрический разряд вдоль моего позвоночника. Драко наклонился, но не к губам. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, туда, где бешено билась жилка пульса. Я почувствовала, как его горячий, влажный язык проводит длинную линию от ключицы к уху, пробуя меня на вкус, впитывая запах моего страха и желания. Его дыхание обжигало чувствительную кожу, заставляя меня запрокинуть голову и тихо выдохнуть его имя. — Драко… Этот звук подействовал на него как спусковой крючок. Его руки сжались на моей талии, и он резким движением подсадил меня выше, усаживая прямо на край стола. Я инстинктивно обхватила его торс ногами, скрещивая лодыжки за его спиной, притягивая его к себе, не желая оставлять ни миллиметра расстояния. Под моими бедрами зашуршал пергамент. Древние карты, планы наступлений, списки погибших — всё это сейчас сминалось, комкалось, уничтожалось под тяжестью наших тел. Война, лежащая на этом столе, становилась просто бумажной подстилкой для нашей страсти. Его пальцы нашли тонкие бретельки платья на моих плечах. Он не стал их рвать. С какой-то пугающей, гипнотической сосредоточенностью он медленно сдвинул одну, затем вторую. Шелк беззвучно заскользил вниз, обнажая грудь, задерживаясь на талии, сбиваясь складками на бедрах. Драко отстранился лишь на мгновение, чтобы посмотреть. В тусклом свете ламп, отражавшемся в луже пролитых чернил на полу, я видела, как расширились его зрачки, поглощая радужку. Он смотрел на мое обнаженное тело с благоговением умирающего, увидевшего свет в конце туннеля. Но в этом взгляде была и тьма — собственническая, жадная тьма Малфоев, которая требует обладать всецело, без остатка. — Моя, — снова выдохнул он, и это прозвучало как приговор. Он накрыл мою грудь ладонью, сжимая мягкую плоть, и большим пальцем грубовато провел по отвердевшему соску. Я выгнулась дугой, чувствуя, как острая, сладкая боль пронзает низ живота. Мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы на бледной коже. Я хотела оставить на нем след. Я хотела, чтобы завтра, когда он наденет свою безупречную рубашку и застегнет все пуговицы, под ними горели метки моего безумия. Драко склонился, и его губы захватили мою грудь. Он целовал, кусал и ласкал с неистовым голодом, словно хотел выпить меня до дна. Каждое прикосновение его языка, каждое движение губ было наполнено отчаянием человека, который слишком долго голодал. Я зарылась пальцами в его волосы, прижимая его голову ближе, направляя, требуя большего. В комнате стало невыносимо жарко. Воздух сгустился, пропитался запахом озона, мускуса и чего-то неуловимо горького — запахом надвигающейся бури. Его рука скользнула ниже, под сбившийся подол платья, оглаживая внутреннюю сторону бедра. Кожа там была нежной, чувствительной, и от его прикосновения я вздрогнула всем телом. Он медленно, дразняще вел ладонью выше, минуя край чулок, заставляя меня извиваться в ожидании. — Скажи это, — прорычал он мне в губы, его пальцы замерли в опасной близости от эпицентра моего жара. — Скажи, что ты ненавидишь меня. Скажи, что хочешь, чтобы я остановился. Это была провокация. Жестокая игра. Он знал ответ. — Я ненавижу тебя, — прошептала я, кусая его нижнюю губу и чувствуя металлический привкус крови. — Ненавижу за то, что ты заставил меня ждать. Драко издал низкий, торжествующий рык. Его пальцы, наконец, достигли цели, бесцеремонно вторгаясь во влажное тепло моего тела. Я вскрикнула, запрокидывая голову, ударяясь затылком о пустоту, где секунду назад был воздух, а теперь была только пульсирующая темнота удовольствия. Он двигался ритмично, жестко, выбивая из меня стоны, которые мешались с моим рваным дыханием. Он не давал мне пощады, заставляя балансировать на грани, но не позволяя упасть. Его глаза неотрывно следили за моим лицом, ловя каждую гримасу наслаждения, каждое помутнение взгляда. Он управлял мной, как марионеткой, дергая за нити желания, которые сам же и натянул. — Ты здесь. Ты со мной, — шептал он безумно, покрывая поцелуями мою шею, ключицы, плечи. Я чувствовала его твердую, горячую плоть, прижавшуюся к моему бедру. В этом не было романтики цветочных лепестков. Это была страсть на руинах. Мы были двумя выжившими, которые пытались доказать самим себе, что смерть еще не выиграла. Я потянула его на себя, обхватывая ногами его талию еще крепче, требуя заполнить ту пустоту, которая разъедала меня изнутри последние месяцы. — Сделай это, Драко, — выдохнула я, глядя прямо в его стальные глаза. — Сейчас. Он не стал медлить. Одним мощным, слитным движением он вошел в меня до упора. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Боль и наслаждение смешались в ослепительную вспышку. Я впилась зубами в его плечо, чтобы не закричать, а он замер на секунду, давая нам обоим привыкнуть к ощущению абсолютного единства. Мы были единым целым — сложным, изломанным, порочным, но неделимым организмом. И когда он начал двигаться, сначала медленно, почти осторожно, а затем все быстрее, жестче, яростнее, я поняла, что в этом ритме бьется само сердце нашей обреченной любви. Каждый толчок был ударом по страху, каждый стон — победой над тишиной смерти. Стол жалобно скрипнул, когда Драко усилил напор. Тяжелая чернильница, чудом уцелевшая до этого момента, покатилась к краю и с глухим стуком упала на пол, разлетаясь осколками. Черная лужа медленно растекалась по камню, но никто из нас не обратил на это внимания. Его движения стали рваными, почти лихорадочными. Драко вбивался в меня с такой силой, что каждый толчок отдавался в позвоночнике, вытряхивая из головы последние связные мысли. Я чувствовала, как край столешницы впивается мне в спину, причиняя боль, но эта боль лишь подстегивала, становясь еще одним подтверждением реальности происходящего. — Больше… — бессвязно шептала я, царапая его спину, чувствуя под пальцами напряженные, как стальные канаты, мышцы. — Драко, еще… Он перехватил мои запястья одной рукой, прижимая их к столу над моей головой, лишая меня возможности двигаться, но давая точку опоры. Его лицо исказилось в гримасе, где наслаждение граничило с мукой. Пот выступил на его лбу, и прядь платиновых волос прилипла к виску. Сейчас он не был аристократом, не был Пожирателем Смерти или спасителем. Он был стихией. — Не смей закрывать глаза, — хрипло приказал он, замедляясь лишь на секунду, чтобы поймать мой взгляд. — Я хочу видеть, как ты ломаешься. Я хочу видеть всё. Я распахнула глаза, встречаясь с его потемневшим, почти черным взором. В нем бушевал шторм. Мы смотрели друг на друга, задыхаясь, связанные не только телами, но и этим безумным, отчаянным моментом, когда мир за стенами комнаты перестал существовать. Напряжение внутри меня скручивалось в тугую, горячую спираль. Оно росло с каждым его движением, с каждым трением влажной кожи о кожу, подступая к горлу, заставляя сердце биться где-то в ушах. Драко почувствовал это. Он всегда чувствовал меня. Он отпустил мои руки, чтобы снова обхватить меня за талию, прижимая к себе так плотно, словно хотел вплавить меня в себя. Его темп стал неистовым, беспощадным. — Ракель… Мое имя на его губах прозвучало как молитва и проклятие одновременно. Спираль внутри лопнула. Меня накрыло волной ослепительного жара, выгибающего тело, заставляющего кричать, заглушая треск поленьев в камине. Мир разлетелся на тысячи искр. Я чувствовала, как мышцы сокращаются вокруг него, и слышала его сдавленный рык, когда он, не в силах больше сдерживаться, излился в меня, содрогаясь всем телом. Мы замерли, судорожно хватая ртом воздух, мокрые от пота, переплетенные конечностями. Драко упал лбом мне в плечо, его тяжелое дыхание обжигало кожу. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце напротив моего — два загнанных зверя, нашедших убежище друг в друге. Тишина возвращалась в комнату медленно, неохотно. Сначала я услышала треск огня, затем — далекий вой ветра за окном. Реальность, которую мы так старательно отгоняли, начинала просачиваться обратно сквозь щели в каменной кладке. Драко пошевелился первым. Тишина в комнате казалась почти оглушительной после сорванных стонов и тяжелого, сбитого дыхания, заполнявших её минутами ранее. Он медленно поднял голову; его серые глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас казались расплавленным серебром. Взгляд, уже немного прояснившийся, но все еще затуманенный тяжелой, тягучей негой, скользнул по моему лицу, словно он заново изучал каждую черту. Тонкие пальцы потянулись к моей щеке, и он убрал прилипшую влажную прядь волос. Этот жест был неожиданно нежным, почти трепетным — пугающий контраст с той первобытной бурей, что мы только что пережили на этом самом столе. — Ты вся в чернилах, — хрипло, едва слышно заметил он. Его голос, обычно по-аристократически ровный и холодный, сейчас надломленно вибрировал от недавнего, изматывающего напряжения. В этих простых словах не было ни насмешки, ни упрека — только констатация факта. Я увидела, как уголок его искусанных губ едва заметно дрогнул, медленно складываясь в подобие той фирменной, надменной малфоевской ухмылки. Но сейчас, в полумраке растерзанного кабинета, она была лишена всякого привычного яда, высокомерия и защитной брони. Это была улыбка человека, который на краткий, украденный миг позволил себе стать просто юношей, а не солдатом в чужой войне. Я медленно опустила взгляд, чувствуя, как прохладный, пропитанный сыростью и пылью древних фолиантов воздух комнаты начинает неприятно покалывать мою разгоряченную, влажную кожу. На моем плече, спускаясь по впадинке ключицы и расплываясь по левому бедру, действительно остались темные, причудливо размазанные следы. Это была сажа и магическая тушь от испорченных пергаментов, прямо на которых мы только что безрассудно, жадно любили друг друга, сметая все на своем пути. Смятые, безнадежно испорченные стратегические карты соскользнули с массивного дубового стола на пол, превратившись в жалкие комки. Пунктирные планы предстоящих битв, извилистые маршруты ночных патрулей Пожирателей и кроваво-красные точки запланированных засад буквально отпечатались на моей коже. Они выглядели словно татуировки какой-то древней, безжалостной войны — символы, вплетенные в сами наши судьбы, клеймящие нас даже в моменты наивысшей близости. — А ты весь в царапинах, — парировала я, не отрывая взгляда от его лица. Мой голос прозвучал куда жёстче и суше, чем я ожидала. Я медленно протянула руку, невесомо, кончиками пальцев проводя по его тяжело, прерывисто вздымающейся груди. Там, на алебастрово-бледной, безупречной коже, так резко контрастирующей с тенями комнаты, ярко алели глубокие, воспаленные следы моих ногтей. От ключиц и вниз, к ребрам. Это были мои собственные метки — жестокие, но честные доказательства того, что этот сжигающий нас заживо момент не был иллюзией или игрой измученного разума. Драко резко, но без малейшей агрессии перехватил мою скользящую руку. Его длинные, аристократичные пальцы с побледневшими костяшками сомкнулись на моем запястье — не грубо, но с непоколебимой твердостью собственника. Он медленно поднес мою ладонь к своему лицу, закрыл глаза и горячо, влажно прижался губами к сбитым костяшкам моих пальцев. Когда он снова открыл глаза, его пронзительный, ртутно-серый взгляд впился в мой. В этом простом, почти старомодном, бесконечно уязвимом жесте было скрыто целое признание, которое мы оба слишком боялись произнести вслух. Глухое признание того, что мы оба безнадежно, непоправимо повреждены. Что мы оба по самые локти испачканы чужой кровью, въевшимися чернилами приказов и удушающими ожиданиями наших семей. Но именно эта общая сломанность, эти острые края наших искалеченных душ делают нас идеально подходящими, намертво принадлежащими друг другу. Он осторожно высвободился, неохотно, с едва заметной заминкой разрывая физический контакт, от которого мы оба зависели, словно от воздуха. Но он не отошел далеко. Вместо этого он плавно потянулся к резной спинке стула, где висела его одежда, схватил свою чистую, идеально выглаженную рубашку из черного шелка и накинул её мне на обнаженные плечи. Он заботливо, почти благоговейно укрыл мою наготу от пробирающей до костей сырости нашего дома. Тонкий, прохладный шелк скользнул по разгоряченной коже, вызывая легкую дрожь. Запах его дорогого одеколона — острая, морозная мята и глубокий, древесный аромат кедра — смешанный с терпким, тяжелым и откровенным запахом нашего секса и пота, мгновенно окутал меня с головой. Этот запах создал вокруг меня хрупкую, обманчивую иллюзию абсолютной защиты. Утонув в его рубашке, я на какую-то долю секунды почувствовала себя так, словно война, Темный Лорд и все наши страхи остались где-то за тысячу миль отсюда. Я плотнее запахнула воротник, сжимая ткань в кулаках, и чуть отстранилась назад, позволяя жестокой реальности снова, шаг за шагом, проникнуть в мрачную комнату. — Но наш разговор все равно состоится, когда Тео вернётся, — хмыкнула я, раздраженно откидывая спутанные, прилипшие к лицу пряди волос назад. Я отчаянно пыталась придать своему голосу прежнюю строгость и деловой тон, собирая себя по кусочкам. — Ты не сможешь вечно отвлекать меня подобным образом, как бы ты ни старался. Кстати, где он? Лицо Драко на долю секунды заледенело. Глаза потемнели, а аристократичные черты заострились, превратившись в безжизненную мраморную маску, болезненно напоминая о суровой, кровавой реальности, ожидающей нас прямо за тяжелыми дубовыми дверями этой комнаты. — Лорд его вызвал, — небрежно, слишком наигранно отмахнулся блондин, дернув плечом. Чтобы скрыть промелькнувшую в глазах тревогу, он быстро схватил с измятой постели свою волшебную палочку и сделал короткий, элегантный, отточенный годами взмах. Теплое, покалывающее заклинание окатило нас обоих с ног до головы, словно невидимый душ. Магия мгновенно, без следа очистила кожу от липкого пота, смазанных топографических чернил и запекшейся крови от моих царапин. Очередной небрежный взмах — и помятые пергаменты на столе сами собой разгладились, шелестя, и аккуратно сложились в стопку, словно ничего и не было. Малфой отложил палочку из боярышника на край стола и снова посмотрел на меня. Напряжение покинуло его лицо, и в серых радужках заплясали теплые, озорные искры, которые я видела так мучительно редко со времен шестого курса. — У меня сегодня свободный день. Никаких собраний Внутреннего Круга, никаких ночных рейдов, — он шагнул ближе, нарушая мое личное пространство. Драко тяжело оперся руками о край деревянного стола по обе стороны от моих бедер, буквально беря меня в плен своих рук. — Как насчёт пикника? Сады сейчас пустуют, патрули сняты до вечера. — Малфой, если ты вдруг забыл или не знал, пикник — это всего лишь социально приемлемая прелюдия к сексу на природе, — я закатила глаза, изображая вселенскую усталость от его манер, но не сумела сдержать предательскую, теплую улыбку. Мои руки сами собой потянулись к нему, хватая за бёдра и мягко потянув его на себя. — Я всегда говорил, что ты самая умная ведьма нашего несчастного поколения, — горячо прошептал он в самые мои губы. Его дыхание обожгло мою кожу за мгновение до того, как он снова накрыл мой рот жадным, глубоким поцелуем, заставляя забыть обо всем на свете. Иной раз, глядя в их измученные, осунувшиеся лица, в эти заострившиеся скулы и запавшие глаза, обрамленные глубокими тенями бессонных ночей, мне казалось, что я ненавижу их обоих. Ненавижу Теодора за его пугающую, непроницаемую тьму, за этот мертвенный холод в глазах и пугающую склонность к саморазрушению, которая заставляла его раз за разом искать смерти на поле боя. Ненавижу Драко за его отчаянные, сломанные амбиции, за вечно дрожащие пальцы и бесконечные, унизительные компромиссы с собственной совестью, которые медленно, но верно вытравливали из него человека. Но эта вспыхивающая, жгучая ненависть была лишь тонкой защитной реакцией, хрупкой коркой льда на поверхности бездонного океана безумной, больной, всепоглощающей любви. Я любила их так сильно, что это чувство физически сдавливало легкие, ломало ребра изнутри, не оставляя кислорода ни для чего другого. Это была не та любовь, о которой слагают песни. Это была одержимость, выкованная в крови, пепле и постоянном животном страхе потери. В далеком, безмятежном детстве, еще до того, как красный паровоз Хогвартс-экспресса впервые увез меня навстречу моей сломанной судьбе, я любила наблюдать за взрослыми. Я смотрела на родителей, на Молли и Артура Уизли, на их тихие вечера на кухне Норы, пропахшей пирогами с патокой и старой древесиной. Я видела их теплые, понимающие взгляды, их беспрекословную, тихую поддержку друг друга, когда достаточно было одного прикосновения к плечу, чтобы разделить любую тяжесть. Тогда, будучи наивным ребенком с веснушками и ветром в волосах, я робко допускала мысль, что когда-нибудь в далеком будущем и меня ждет такая же простая, чистая и кристально понятная любовь. Не то чтобы я когда-либо отчаянно стремилась к созданию классической семьи и домашнему очагу — ни тогда, ни сейчас это не было моей истинной целью, но эта картина дарила иллюзию безопасности. Да и как вообще можно мечтать о семье, о детях и тихих вечерах в наших реалиях? Когда сам воздух, кажется, пропитан паранойей, предательством и запахом сожженных заживо, когда ты засыпаешь с крепко зажатой палочкой под подушкой, вздрагивая от каждого шороха в коридоре. Когда ты до самого конца не уверена, откроешь ли глаза завтрашним утром, мысли о светлом будущем кажутся нелепой, почти преступной роскошью. Мы не строили планов дальше, чем на следующие двадцать четыре часа. В итоге вместо уютного, пахнущего корицей счастья из детских сказок я получила нечто совершенно иное. Я получила больную, искореженную войной, ядовитую любовь на троих. Мы напоминали троих смертников, оказавшихся в самом эпицентре бушующего шторма, на обломках тонущего корабля. Каждый из нас захлебывался в своей собственной персональной тьме, тонул по отдельности в разъедающем чувстве вины, в навязанных с рождения долгах и непростительных грехах, которые уже никогда не смыть с наших рук. Теодор молча сходил с ума от голосов прошлого, Драко ломался под гнетом ожиданий Лорда и метки на левом предплечье. Но при этом мы судорожно, до кровавых следов от ногтей, цеплялись друг за друга. Мы отчаянно пытались спастись, вытащить друг друга на поверхность, заставить сделать еще один вдох, даже если это означало пойти ко дну всем вместе, сцепившись намертво. В самые темные ночи, когда кошмары не давали закрыть глаза, мы просто сидели на полу, прижавшись друг к другу. Ледяные руки Драко в моих волосах, тяжелая голова Теодора на моих коленях. В эти моменты не было ни Темного Лорда, ни Ордена Феникса. Были только мы. Они были моей каменной стеной, моей абсолютной защитой, а я — их единственным якорем, удерживающим остатки их рассудка в этом мире. Я знала наверняка, без единой тени сомнения: эти парни готовы пойти ради меня на абсолютно всё. Разрушить мир, сжечь города, убить любого, кто посмеет косо на меня посмотреть. И они доказывали это не красивыми, пустыми обещаниями под луной, а страшными, порой невероятно жестокими действиями, раз за разом ставя мою жизнь выше своей собственной. И я не была исключением. Я заразилась их безумием. Тео и Драко стали моим миром, моим единственным смыслом и светом в этом бесконечном мраке. И ради того, чтобы они продолжали дышать, чтобы их сердца продолжали биться, я собственными руками перечеркнула все, во что когда-либо верила. Ради них я хладнокровно, глядя прямо в глаза тем, кого когда-то называла семьей, предала так называемую «светлую сторону». Я навсегда отрезала себя от рода Уизли, от их благородных идеалов и глупого самопожертвования. Я добровольно шагнула во мрак, встав в одни ряды с последователями Волдеморта, позволив выжечь на своей коже знак принадлежности к тьме. Моя душа была продана, разорвана на куски и брошена в огонь ради их жизней. Я стала чудовищем, чтобы спасти тех, кого любила. И если бы мне дали шанс вернуться в прошлое и все исправить — глядя в глаза Драко и чувствуя биение пульса Теодора под своими пальцами, я бы без колебаний сделала этот страшный выбор снова. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что не переживу эту войну. Эта уверенность проросла во мне глубоко, пустила ледяные, узловатые корни прямо под ребра, оплела легкие, мешая дышать, и теперь цветет ядовитым осознанием скорого конца. Это не внезапная паника, не истеричный страх смерти, а холодное, расчетливое принятие неизбежного. Каждый раз, когда на наступает момент, призывая предстать перед Темным Лордом, мое сердце пропускает удар, а затем начинает биться тяжело и глухо, словно отсчитывая последние секунды. Это не просто клеймо подчинения. Это раскаленный железный поводок, натяжение которого грозит оторвать голову, стоит лишь сделать неверный шаг или отвести взгляд не в ту секунду. Шагая по холодным мраморным полам офиса к залу собраний, я слышу лишь эхо собственных шагов, которое кажется оглушительным в этой мертвой тишине. Портреты на стенах отворачиваются, пряча нарисованные лица в тенях своих рам, словно даже они не могут вынести того ужаса, что поселился в этих стенах. Я до боли сжимаю челюсти, впиваюсь ногтями в ладони так, что на коже остаются кровавые полумесяцы, и методично выстраиваю в разуме самые прочные, самые глухие стены окклюменции. Кирпич за кирпичом, из черного обсидиана и гладкого льда, я прячу свои истинные эмоции на самое дно сознания. Один прокол. Одна дрогнувшая мысль, один мимолетный образ в моей голове, когда рубиновые глаза Волдеморта, похожие на две кровоточащие раны, впиваются в мое сознание — и нам конец. Легилименция Лорда похожа на лезвие бритвы, скользящее по обнаженному мозгу, и я должна улыбаться, пока оно режет. Я до одури, до тошноты боюсь, что он узнает правду. Узнает, что под масками его самых преданных, самых сломленных слуг скрываются те, кто методично, шаг за шагом роет ему могилу. Что мы с Драко и Тео — три искалеченные, рано повзрослевшие тени, рискуя всем, что у нас осталось, собираем его крестражи. Если бы кто-то знал, чего нам стоит каждая вылазка… Мы выискиваем эти осколки его гниющей души, от которых фонит такой темной магией, что потом сутками рвет кровью. Мы прячем их, накладывая десятки сложнейших чар, сплетая наши магические ядра воедино, чтобы в один момент уничтожить всё разом. Это наше безумное искупление, наш единственный, отчаянный шанс на месть за искалеченные судьбы, за отнятую юность и разрушенные семьи. Но страх разоблачения висит над нами дамокловым мечом, его острие уже царапает кожу на затылке. Если он поймет, зачем мы на самом деле проникаем в древние хранилища, если догадается, почему мы так отчаянно ищем артефакты основателей — смерть покажется нам величайшим милосердием. Нас не убьют сразу. Нас будут свежевать заживо, сводить с ума Cruciatus, и мы будем умолять о смерти сутками, захлебываясь собственным криком. Иногда, возвращаясь в свою комнату после собраний, я падаю на кровать прямо в мантии. Лежа без сна в холодной постели, вслушиваясь в завывания ветра за окном, я смотрю в темный потолок и думаю: а что я оставлю после себя, если завтра моя удача иссякнет? Каков будет мой след в этом мире, когда мое тело исчезнет в пламени или сгниет в подвалах? Ответом служит лишь звенящая пустота. Ничего. Абсолютно ничего, что могло бы создать светлую, добрую память. Я не стану героиней, чье имя будут с благоговением шептать на уроках истории магии в Хогвартсе. Для истории я останусь Пожирательницей смерти. Пешкой. Фанатичкой. Мир искренне считает меня предательницей. Каждая статья местных газет отдается фантомной болью в груди. Я до сих пор помню взгляды прохожих — смесь жгучего презрения и невыразимого разочарования. Для волшебников Британии, как и для всех остальных из Ордена, кто когда-то был мне дорог, с кем я делила тайны и смеялась у камина, я — беспринципная тварь, трусиха, переметнувшаяся на сторону победителя ради спасения собственной шкуры. Они видят лишь черную мантию и те ужасные, непростительные поступки, которые мне пришлось совершить ради нашего прикрытия. Они смотрят на меня с отвращением и болью, и самое страшное, самое разрушительное в этом то, что в какой-то степени они абсолютно правы. Я не могу крикнуть им правду, не могу оправдаться, потому что одно неверное слово подпишет смертный приговор не только мне, но и парням, которые сейчас полагаются на меня больше, чем на самих себя. Я давно считаю себя монстром. Глядя в зеркало по утрам, я больше не вижу ту смелую девочку с горящим взглядом, которая верила в справедливость. От нее осталась лишь бледная, исхудавшая оболочка с потухшими глазами, под которыми залегли глубокие тени. Я вижу убийцу. Я вижу человека, который перешагивал через чужие жизни, который произносил непростительные проклятия ровным голосом, чтобы сохранить три свои. И тот факт, что я всем своим существом ненавидела каждую секунду, что я до крика не хотела пытати, не хотела лгать, предавать и разрушать, — нисколько меня не оправдывает. Слезы, пролитые в темноте, не воскресят тех, кто пал. Благие намерения и тайная охота за крестражами не смывают чужую кровь с моих рук; она въелась под кожу, и я чувствую ее запах повсюду. Я стала тем самым чудовищем, с которыми когда-то клялась бороться. Я пустила тьму в свою душу, чтобы обмануть саму Тьму. И если платой за окончательное уничтожение Лорда, за то, чтобы в мире снова светило солнце, станет моя собственная никчемная жизнь и вечное проклятие моего имени в учебниках истории… что ж. Я готова заплатить эту цену. До последнего кната.