VI. Интерлюдия

Холодный, пронизывающий до самых костей ветер безжалостно трепал верхушки вековых сосен, заставляя их массивные, поросшие седым лишайником ветви издавать глухой, зловещий скрип, до одури похожий на протяжные стоны умирающих исполинов. Эти древние деревья, свидетели многих темных тайн, словно пытались предупредить любого случайного путника о том, что дальше пути нет. Лес, раскинувшийся на несколько миль вокруг мрачного поместья Эйвери, был погружен в абсолютную, непроглядную, почти осязаемую тьму. Эту густую черноту не могли разогнать даже редкие, неестественно бледные лучи убывающего солнца, которые лишь изредка, словно с величайшим трудом, пробивались сквозь плотную, удушливую пелену тяжелых, свинцовых облаков, плывущих низко над самыми кронами. Воздух в этой части леса был неестественно неподвижен у земли, несмотря на бушующий в вышине ветер. Он был насквозь пропитан густым, гнетущим запахом сырой, перекопанной земли, гниющей листвы и прелой хвои, но сквозь эти естественные лесные ароматы пробивался другой, куда более страшный запах. Это был едва уловимый, но от того не менее тошнотворный, едкий металлический привкус темной магии, который, казалось, оседал прямо на корне языка, оставляя после себя ощущение ржавчины и старой запекшейся крови. Эта магия была настолько древней и извращенной, что от нее перехватывало дыхание, а в груди поселялся липкий, иррациональный страх. В самом эпицентре этой мрачной, забытой всеми богами лесной глуши, на небольшой, идеально круглой, искусственно расчищенной от многолетних зарослей поляне, располагался невероятно сложный, многоуровневый ритуальный круг. Он был вычерчен прямо на обнаженной, выскобленной дочиста каменистой почве. Линии этого гигантского чертежа были нанесены густой, мерцающей в темноте фосфоресцирующим светом смесью толченого гоблинского серебра, освященной морской соли и пепла костей магических существ. Руны, сплетенные в потрясающе сложную, математически выверенную геометрическую сеть из пересекающихся гептаграмм и концентрических колец, представляли собой древнюю, почти забытую формулу абсолютного сдерживания и уничтожения. Этот магический контур был тщательно рассчитан на то, чтобы в нужный момент поглотить и нейтрализовать колоссальный выброс смертоносной некротической энергии, не позволив ей вырваться за пределы поляны и уничтожить все живое на мили вокруг. В самом центре этого мерцающего бледным светом магического капкана, на небольшом, грубо отесанном плоском камне, выполняющем роль алтаря, покоились три артефакта. Их немыслимая историческая ценность, их принадлежность к великим Основателям Хогвартса была сейчас неизмеримо меньше той чудовищной, всепоглощающей угрозы, которую они в себе таили. Это были уже не просто реликвии; это были сосуды скверны. Чаша Пенелопы Пуффендуй, чье некогда сияющее, теплое золото теперь казалось тусклым, больным и искаженным, словно покрытым невидимой глазу, но ощутимой пленкой вековой гнили. Изящная гравировка в виде барсука выглядела теперь как оскалившееся демоническое создание, а от самой чаши, казалось, исходил едва уловимый смрад испорченного пиршества — запах прокисшего вина и гниющего мяса, извращающий саму суть того, чем славился факультет Пуффендуй: гостеприимство и жизнь. Рядом с ней лежал массивный, невыносимо тяжелый медальон Салазара Слизерина. Его гладкая поверхность была холодна как лед, а выложенная изумрудами буква «S» казалась живой. В этой гнетущей темноте зеленые камни тускло мерцали изнутри собственным, ядовитым светом, и напоминали холодные, немигающие, безжалостные глаза огромной змеи, свернувшейся кольцами и ожидающей идеального момента для молниеносного, смертоносного броска. Медальон словно шептал, издавая на границе слышимости тихое, гипнотическое шипение, от которого разум начинал мутиться, поддаваясь паранойе и агрессии. И, наконец, диадема Кандиды Когтевран — изящная, невероятно хрупкая вещь из потемневшего, потускневшего от времени и черной магии серебра. В ее центре был закреплен крупный сапфир, похожий на застывшую каплю чернильно-синей крови. От этой диадемы, созданной для усиления мудрости, теперь исходила физически ощутимая волна ледяного, парализующего отчаяния и абсолютной безысходности. Она вытягивала из окружающего пространства все светлые мысли, оставляя лишь звенящую, болезненную пустоту и осознание тщетности любого сопротивления. Эти три предмета, три крестража, три искусственно оторванных, изувеченных осколка разорванной души Темного Лорда, лежали на камне, но не были мертвы. Они пульсировали в зловещем унисоне. Словно три клапана одного огромного, черного сердца, они издавали беззвучный, но ощущаемый всем телом ритм. Тук-тук. Тук-тук. Они излучали ауру концентрированного, первобытного зла, настолько плотную, что она искажала сам воздух вокруг камня, заставляя его дрожать, как марево над раскаленной пустыней. От этого неестественного, пульсирующего присутствия волоски на руках вставали дыбом, кожа покрывалась мурашками, а инстинкт самосохранения истошно кричал лишь одно: бежать отсюда как можно дальше и никогда не оглядываться. Воздух за невидимой границей мерцающего рунического контура, где находились двое молодых людей, казался неестественно тяжелым, густым, словно застоявшаяся вода в мертвом болоте. Они инстинктивно держались на безопасной дистанции от пульсирующего зла, излучаемого артефактами, но даже здесь, в нескольких ярдах от алтаря, аура темной магии давила на плечи физическим грузом. Напряжение, повисшее в холодном ночном воздухе между ними, было настолько плотным, осязаемым и звенящим, что, казалось, достаточно одного неосторожного движения, одного резкого вздоха, чтобы пространство разорвалось на части. Его можно было резать ножом, счищать с кожи, как липкую паутину. Драко Малфой, чья фамилия и статус когда-то обязывали к безупречному лоску и королевской осанке, теперь представлял собой лишь бледную, изломанную тень прежнего себя. Он сидел на массивном, наполовину сгнившем стволе поваленного дерева, безнадежно ссутулив плечи, словно невидимый пресс вдавливал его в сырую землю. Его голова была тяжело опущена на грудь. Платиновые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас превратились в спутанную, тусклую гриву; они были всклокочены безжалостным ветром, перепачканы серой золой, мелким лесным сором и покрыты плотным слоем въевшейся дорожной пыли. На его мертвенно-бледном, болезненно заострившемся лице, утратившем последние остатки юношеской мягкости, резкими мазками залегли глубокие, иссиня-черные тени — следы хронической бессонницы и истощения. Его светло-серые глаза, когда-то искрившиеся надменным высокомерием и презрением ко всему миру, теперь были широко распахнуты, но абсолютно пусты. Они безотрывно, стеклянным взглядом смотрели на лежащие в магическом круге проклятые артефакты, однако сознание Малфоя блуждало за много миль от этой проклятой поляны, запертое в лабиринтах собственных кошмаров. Длинные, тонкие пальцы аристократа находились в непрерывном, неконтролируемом нервном движении. С маниакальным, пугающим упорством сумасшедшего он раз за разом покручивал гладкое обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки. Тяжелый металл тихо, но отчетливо скрежетал, когда Драко с болезненной силой проворачивал его, растирая кожу под ним до красных ссадин. Он делал это механически, словно это монотонное, причиняющее физическую боль действие было единственным якорем, способным удержать его в реальности и хоть как-то заглушить глухую, всепоглощающую панику, которая поднималась из самых недр его желудка, грозя перерасти в истеричный крик. Теодор Нотт располагался в нескольких шагах от Малфоя, найдя опору у массивного ствола старой сосны. Он прислонился спиной к грубой, царапающей даже сквозь одежду шершавой коре, скрестив руки на груди. В резком контрасте с судорожно метающимся, издерганным Малфоем, Нотт со стороны казался воплощением мрачного, монументального, ледяного спокойствия. Но любой, кто знал Теодора достаточно хорошо, понял бы, что эта невозмутимость — лишь виртуозно выстроенная, хрупкая иллюзия, стеклянный фасад, готовый осыпаться осколками от малейшего удара. Его темные, обычно непроницаемые глаза сейчас лихорадочно, почти безумно блестели, отражая тусклый свет магических рун, а острые скулы были сведены судорогой от того, как плотно, до скрежета зубов, он сжимал челюсти. В его тонких, дрожащих пальцах, кожа которых въелась черной сажей от недавних магических взрывов, тлела уже третья за последний, тянущийся словно вечность час, сигарета. Огонек на ее смятом конце вспыхивал яростным, зловещим красным светом каждый раз, когда Теодор делал очередную глубокую, судорожную затяжку, втягивая едкий дым в самые легкие, словно пытаясь выжечь им скопившийся внутри страх. Он резко выдыхал густой, тяжелый клуб сизого дыма, который мгновенно подхватывался ветром и бесследно растворялся в сыром, пронизывающем холодом лесном воздухе. Оба аристократа выглядели пугающе изможденными, осунувшимися, навсегда потерявшими свою юность. Казалось, за эти несколько месяцев бесконечной параноидальной борьбы, постоянного, липкого страха быть раскрытыми и рек пролитой крови, они постарели на добрый десяток лет, превратившись в живых призраков самих себя. Они ждали. И это вынужденное бездействие, это парализующее ожидание было самой изощренной, самой мучительной пыткой из всех возможных, превосходящей по своей жестокости даже Непростительные проклятия. Каждая секунда растягивалась в часы, каждый шорох падающего листа заставлял их сердца пропускать удар и инстинктивно тянуться к волшебным палочкам. Им оставалось дождаться только одного — ее знака. Единственного, условленного сигнала от той, что сейчас по собственной воле находилась в самом центре тьмы. От той, что проникла в защищенное десятками древних, смертоносных и непредсказуемых заклинаний родовое поместье Эйвери. Там, в окружении роскоши и безумия, она играла в смертельную, отчаянную игру в кошки-мышки с самыми фанатичными, самыми преданными и абсолютно невменяемыми последователями Темного Лорда, где любая ошибка, любой неверный взгляд или дрогнувший голос означали не просто смерть, а долгую и мучительную агонию. И они ничего не могли сделать, кроме как стоять в этом ледяном лесу, глотать дым, стирать пальцы в кровь о кольцо и молиться тем богам, в которых они давно перестали верить. Драко издал сдавленный, прерывистый вздох, похожий на звук рвущегося пергамента. Этот звук зародился где-то глубоко в его измученных легких и с трудом вырвался сквозь плотно сжатые, потрескавшиеся губы, неся в себе концентрат чистейшего, едва сдерживаемого отчаяния. Его пальцы в очередной раз с неистовой, почти маниакальной силой крутанули гладкое кольцо на безымянном пальце. Металл с тихим, зловещим шорохом скользнул по воспаленной коже, оставляя после себя очередную микроскопическую ссадину. Этот едва уловимый, но такой безнадежный звук заставил Теодора вздрогнуть. Нотт медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление пространства, оторвал тяжелый взгляд от тускло тлеющего, осыпающегося серым пеплом окурка и посмотрел на сжавшегося друга. — Она справится, — произнес Тео. Его голос, иссушенный едким сигаретным дымом и долгими часами изматывающего, парализующего молчания, прозвучал в темноте неестественно громко. Эти два коротких слова разорвали гнетущую, наэлектризованную атмосферу леса, словно безжалостный удар кнута, заставив густой, застывший от ужаса воздух вновь прийти в движение. Деревья вокруг них казались безмолвными, равнодушными свидетелями надвигающейся катастрофы, их кривые ветви чернели на фоне едва заметного, пугающего зарева. Теодор тяжело, с глухим шорохом отлепился от шершавого ствола многовекового ствола. Грубая кора оставила глубокие, саднящие вмятины на плотной ткани его мантии и на его плече, но он даже не поморщился. Сделав один длинный, нарочито решительный шаг к Драко, он словно пересек невидимую черту. Его темные глаза сейчас напоминали два бездонных, холодных колодца. Он вперил в Малфоя пронзительный, почти гипнотический взгляд, отчаянно пытаясь через этот зрительный контакт передать блондину хотя бы жалкие остатки собственной выдержки. Драко выглядел сломанным: его аристократическая бледность сменилась пепельно-серым оттенком, а тонкие пальцы судорожно комкали край рубашки. — Ракель — сильнейшая волшебница, Малфой, — каждое слово Нотт чеканил с пугающей, почти фанатичной убежденностью, словно тяжелым молотом забивал гвозди в крышку гроба их общих страхов. — Сильнейшая из всех, кого мы когда-либо знали. Он шагнул еще ближе, так близко, что мог разглядеть лихорадочный блеск в серых глазах друга. — Она поклялась стать нашей женой. Ты слышишь меня? Она дала слово. Уизли не бросит нас. Слова Теодора, несмотря на их стальной, непререкаемый тон, на самом деле были лишь отчаянной, хрупкой мантрой. Они были призваны успокоить не только Драко, балансирующего на самой грани истерики, готового в любую секунду сорваться с места и броситься вперед. В первую очередь, эти слова должны были укротить ту дикую панику, что ледяными, безжалостными когтями скреблась внутри самого Нотта, разрывая его внутренности в клочья. Под маской холодного спокойствия его собственное сердце билось о ребра так болезненно, что перехватывало дыхание. Одно только упоминание этой фамилии — Уизли. В их прошлой, бесконечно далекой и беззаботной жизни чистокровных аристократов этот звук вызвал бы лишь высокомерную, презрительную усмешку, привычно кривящую тонкие губы. В холодных коридорах Хогвартса это имя было синонимом нищеты и предательства крови. Но теперь… Теперь, в искаженной реальности это имя трансформировалось в абсолютную святыню. Оно стало для них двоих синонимом личного спасения, смыслом каждого вдоха, единственным надежным якорем, который мертвой, отчаянной хваткой удерживал их трещащий по швам рассудок на самом краю зияющей бездны полного безумия. И если эта бездна поглотит ее, она неизбежно заберет и их. Ракель Уизли. Девушка с непокорными волосами цвета расплавленного золота и жидкого пламени, чья хрупкая внешность скрывала характер, выкованный из самой прочной гоблинской стали под ударами судьбы. Эта сумасшедшая слизеринка умудрилась сделать невозможное: она не только выжила в беспощадной мясорубке магической войны, но и подчинила себе, покорила и навсегда присвоила изломанные души двух слизеринцев. Она связала их вместе нерушимой клятвой, вырвав из мрака обещанием вечности. Драко медленно, словно на его шее висел пудовый камень, поднял опущенную голову. Его покрасневшие, воспаленные серые глаза, полные невысказанного ужаса, встретились с темным, непроницаемым взглядом Теодора. Малфой судорожно сглотнул, его кадык дернулся. Он открыл было рот, чтобы ответить, чтобы позволить ядовитому страху и разъедающим сомнениям вырваться наружу вместе с потоком слов, но горло перехватило спазмом, и ни единого звука так и не сорвалось с его пересохших губ. И ровно в этот самый момент, на границе затянувшегося вдоха, произошло то, чего они так исступленно ждали и до дрожи в коленях боялись. Металл на их безымянных пальцах резко, агрессивно и невыносимо болезненно нагрелся. Это не было мягкое, согревающее тепло успокаивающей магии. Это был обжигающий плоть жар, словно эти золотые ободки только что, раскаленными добела, вытащили из пылающего кузнечного горна и силой надели на их руки. Сигнал. Время пришло. Пора. Секундное, парализующее оцепенение спало мгновенно, словно сброшенная змеиная кожа, уступив место годами вышколенным, звериным рефлексам выживания. Недокуренная сигарета безвольно выпала из разжавшихся пальцев Нотта, с тихим шипением исчезнув в высокой, покрытой ледяной росой траве. Драко вскочил на ноги с поразительной, кошачьей грацией, его лицо в долю секунды преобразилось, мышцы разгладились, превращая измученную физиономию в непроницаемую, смертоносно-холодную маску убийцы. Движения обоих парней утратили всякую нервозность; теперь они были резкими, механически четкими и пугающе синхронными, словно у двух частей одного сложного часового механизма. Они одновременно, плечом к плечу, шагнули к мерцающей границе рунического круга. Их руки привычным, плавным движением нырнули в глубокие потайные карманы черных мантий, извлекая оттуда длинные, изогнутые предметы, которые тускло, угрожающе блеснули. Клыки василиска. Древняя, пожелтевшая кость монстра, насквозь пропитанная одним из самых агрессивных и смертоносных ядов на планете, казалась в их крепко сжатых ладонях неестественно тяжелой, излучающей концентрированное, осязаемое зло, готовое разрушить то, что не поддавалось обычной магии. Не сговариваясь, повинуясь лишь единому внутреннему импульсу и многолетней привычке понимать друг друга без слов, они одновременно шагнули вперед и пересекли мерцающую серебряную линию. В ту же секунду реальность вокруг них неузнаваемо исказилась. Ступить в зону рунического круга оказалось сродни погружению на дно ледяного, мертвого океана. Давление темной магии было настолько чудовищным, осязаемо плотным, что оно физически сдавило грудные клетки, едва не ломая ребра. Воздух здесь превратился в тягучий, ядовитый кисель, пропитанный миазмами тысячелетней злобы. Каждый вдох давался с мучительным трудом, словно парни пытались дышать толченым стеклом; легкие горели огнем от невидимого, разъедающего слизистую яда, густо разлитого в замкнутом пространстве. Драко, превозмогая невыносимую тяжесть, давящую на плечи, плавно опустился на одно колено прямо перед поблескивающей во мраке чашей Пуффендуя и потускневшей диадемой Когтеврана. Он крепко, до побеления костяшек, перехватил желтоватый клык василиска обеими руками, чувствуя его ледяную, смертоносную шероховатость, и медленно, преодолевая сопротивление самого пространства, поднял его высоко над головой. Теодор, двигаясь абсолютно зеркально, сделал то же самое, смертоносной тенью нависнув над пульсирующим, словно гнилое сердце, тяжелым медальоном Слизерина. На долю секунды время замерло. Они переглянулись в последний раз сквозь густую, вибрирующую тьму. В расширенных глазах друг друга они прочли одну и ту же пульсирующую мысль, один и тот же немой приказ: сделать это максимально быстро, не дав разуму поддаться панике, сделать это ради нее — ради их спасения. С глухим, почти звериным, синхронным рычанием, в которое они вложили все остатки своих сил и весь свой накопившийся страх, они с безжалостной силой обрушили ядовитые клыки василиска на беззащитные артефакты. Раздался звук, который по своей природе просто не мог принадлежать миру живых. Это был далеко не просто физический скрежет безжалостно сминаемого, ломающегося благородного металла или сухой хруст раскалывающегося драгоценного камня. Это был пронзительный, вибрирующий на грани ультразвука, многоголосый вопль агонии, от которого волосы вставали дыбом. Тяжелый медальон с тошнотворным хрустом прогнулся внутрь под сокрушительным ударом Нотта; его изящные золотые створки, украшенные змеевидной буквой, с жалобным звоном разлетелись в разные стороны. Из образовавшейся уродливой, рваной трещины немедленно хлынула густая, непроницаемо-черная субстанция, до омерзения похожая на кипящую, булькающую смолу. Чаша и диадема под безжалостными ударами Малфоя издали звенящий, вибрирующий, тошнотворный стон, словно живые существа, изрыгая из своих изуродованных недр нескончаемые потоки такой же мерзкой, пульсирующей тьмы. Осколки истерзанной души Волдеморта, грубо и болезненно лишенные своих надежных физических оболочек, яростно вырвались на свободу. Они извивались в слепой агонии, отчаянно пытаясь защититься, стремясь уничтожить, разорвать на куски своих дерзких обидчиков. Черная смолистая субстанция за доли секунды вскипела и превратилась в ревущий, ураганный шторм концентрированного зла. Извивающиеся, склизкие щупальца густого мрака, сотканные из чистейшей ненависти, страха и невыносимой боли, хищными змеями метнулись к Драко и Теодору. Они тянулись к их лицам, стремясь поглотить их, проникнуть в поры, выпить их молодые жизни до самой последней капли. Воздух мгновенно наполнился сводящим с ума, липким шепотом тысяч неупокоенных, мертвых голосов; этот звук проникал прямо в мозг, грозясь разорвать барабанные перепонки и выжечь рассудок. Но рунический круг, начертанный с идеальной точностью, безукоризненно выполнил свое предназначение. Как только первые капли черной бури, извиваясь, коснулись защитной серебряной границы, вырезанные на земле руны агрессивно вспыхнули ослепительным, режущим глаза, раскаленным золотым светом. Мощнейший магический барьер стремительно взмыл вверх, образуя над местом ритуала идеальный, непроницаемый светящийся купол, намертво запирая бушующую энтропию внутри себя. Черный шторм в слепой ярости бился о гладкие стенки магического купола, бешено закручиваясь в восходящую спираль, издавая влажные, хлюпающие звуки и визги, от которых кровь мгновенно стыла в жилах. Драко и Теодор, рефлекторно отскочившие далеко назад в ту же самую секунду, как их руки нанесли роковые удары, теперь тяжело, прерывисто дышали, судорожно закрывая перепачканные лица дрожащими руками от слепящего, невыносимого света и внезапно нахлынувшего жара. А затем активированный круг нанес свой безжалостный ответный удар. Серебряные линии на земле вспыхнули невыносимо ярким, очищающим добела пламенем. Этот огонь, ревущий так оглушительно, словно работающий на полной мощности реактивный двигатель, беспощадно ударил в самый центр светящегося купола, жадно пожирая бьющуюся в бессильной истерике живую тьму. Это не был обычный, обжигающий плоть огонь; это была безжалостная магическая реакция тотальной аннигиляции. Свирепое пламя закружилось в ослепительном водовороте, слой за слоем сжигая черный шторм, расщепляя саму суть темной магии, безвозвратно превращая ее в абсолютное ничто, в звенящую пустоту. Огонь жадно охватил расколотые на части артефакты, безжалостно плавя древнее, зачарованное золото и серебро, на глазах превращая величайшие, бесценные реликвии легендарных основателей Хогвартса в жалкие, бесформенные, тихо дымящиеся лужицы серого шлака. Пронзительный, многоголосый вопль умирающей, окончательно разорванной души постепенно стих, навсегда оборвавшись на самой высокой, болезненной ноте, оставив после себя лишь запах озона и звенящую лесную тишину. Внезапно, разрезая звенящую, почти неестественную тишину, которая тяжелым, ватным одеялом легла на лес после окончательного исчезновения ревущего магического шторма и полного уничтожения крестражей, пространство разорвалось. Всего в каком-то жалком метре от тяжело, прерывисто дышащих слизеринцев, чьи легкие все еще судорожно пытались захватить чистый воздух, раздался оглушительный, резкий хлопок аппарации. Этот звук не был похож на обычное, мягкое перемещение волшебника; он был подобен пушечному выстрелу в тесном, закрытом помещении, громовому раскату, ударившему прямо над головами. Он безжалостно разорвал плотный, все еще пропитанный едким озоном, горелым металлом и гарью воздух, ударив по чувствительным барабанным перепонкам с такой сокрушительной силой, что на краткий, дезориентирующий миг оба парня совершенно оглохли, слыша лишь тонкий, болезненный писк внутри собственных голов. Звук был настолько невероятно громким, пугающе чужеродным и абсолютно неожиданным в этой глухой, изолированной от всего мира лесной чаще, что инстинкты, вбитые в их подкорку долгими, изматывающими месяцами непрерывной войны, постоянных пряток и паранойи, сработали гораздо быстрее рационального разума. Драко и Теодор рефлекторно, повинуясь единому, безупречно слаженному мышечному импульсу, вскинули свои палочки. Они мгновенно, без единого слова перешли в глухие боевые стойки, прижимаясь плечом к плечу, сузив глаза и готовясь к отражению неминуемой, смертельной атаки любого врага, который мог их выследить. Воздух прямо перед ними внезапно сгустился, приобретая текстуру мутного стекла, и задрожал мелкой, лихорадочной рябью; само пространство визуально исказилось, растянулось и лопнуло, словно невидимый гигант грубо, с треском разорвал тонкую ткань объективной реальности. Из глубины этой закручивающейся пространственной воронки, обдав парней ледяным сквозняком, на усыпанную влажной, гниющей хвоей и скользкой жухлой листвой землю с глухим, болезненно-тяжелым стуком рухнуло человеческое тело. Падение было абсолютно неконтролируемым, пугающе безвольным, полностью лишенным даже малейшей инстинктивной попытки сгруппироваться, выставить руки или смягчить удар — так страшно, с хрустом ломающихся под тяжестью веток, падает только набитый мокрым песком мешок с костями или уже остывший мертвец. Молодые люди замерли на своих местах, словно в одночасье превратившись в безжизненные соляные столбы. Они даже перестали дышать, напряженно, до рези в глазах вглядываясь в неподвижную фигуру сквозь медленно оседающий, рассеивающийся сизый дым жесткого магического перемещения. Человек лежал на земле ничком, неловко уткнувшись лицом прямо в грязную, сырую землю и перепревшие листья. Его конечности были неестественно, пугающе изломанно раскинуты в разные стороны под совершенно неправильными углами, напоминая сломанную деревянную марионетку, у которой обезумевший кукловод жестоким рывком оборвал все управляющие нити. Нижняя половина его тела была частично скрыта струящейся, завораживающе переливающейся в тусклом, пробивающемся сквозь кроны деревьев лунном свете тканью мантии-невидимки, похожей на застывшую ртуть. Этот легендарный, бесценный артефакт, очевидно, предательски сполз в момент жесткого, неуклюжего приземления из воронки аппарации, невольно обнажив перед слизеринцами потертые, изодранные на коленях, густо измазанные засохшей грязью маггловские джинсы и старые, стоптанные до дыр кроссовки. Парни, в ту же долю секунды мгновенно забыв о всякой хваленой слизеринской осторожности, сорвались с места и отчаянно бросились к лежащему на земле телу. Волшебные палочки все еще были крепко зажаты в их побелевших пальцах, но сейчас, в этот момент, они казались им совершенно бесполезными деревяшками против того всепоглощающего ледяного, парализующего ужаса, что стальной хваткой сковал их колотящиеся сердца. Драко рухнул вниз, совершенно не заботясь о том, что ледяная, пропитанная влагой и гниющими листьями жижа мгновенно испачкала тонкую ткань его дорогих брюк, обжигая колени холодом. Его трясущиеся, непослушные пальцы вцепились в гладкую, струящуюся поверхность мантии-невидимки, срывая ее остатки с неподвижного тела. Легендарная ткань скользнула по изломанной спине упавшего с легким, почти призрачным шелестом, стекая на землю, словно ртутная вода, и наконец открывая бледное, безжизненное лицо. Это было то лицо, которое Малфой в самых глубоких тайниках своей души искренне надеялся больше никогда в своей жизни не увидеть. Знаменитый шрам в виде молнии, всегда служивший маяком для всего магического мира, сейчас превратился в уродливую, воспаленную рану: его пересекала свежая, глубокая царапина, из которой все еще медленно сочилась темная кровь, тут же смешиваясь с въевшейся в поры землистой грязью и густой черной сажей. Круглые, до боли знакомые и всегда казавшиеся такими нелепыми очки были разбиты вдребезги. Искореженная металлическая оправа чудом цеплялась за одно ухо, погнутая под неестественным углом, а вокруг неподвижной головы, прямо на влажной, темной почве, тускло мерцали мелкие осколки разбитых линз, похожие на рассыпанный впопыхах дешевый хрусталь. Перед ними лежал Гарри Поттер. Тот недосягаемый Мальчик-Который-Выжил, непреклонный символ Сопротивления, последняя отчаянная надежда всего истерзанного магического мира и, по совместительству, самая невыносимая, вечная заноза в заднице для каждого слизеринца, когда-либо переступавшего порог Хогвартса. И прямо сейчас, судя по его устрашающему внешнему виду, это был парень, который только что умер во второй раз, и теперь уже окончательно. Его тело выглядело абсолютно, пугающе безжизненным, превратившись в пустую оболочку. Впалая грудная клетка, скрытая под курткой, не вздымалась ни на единственный жалкий миллиметр. Кожа на его лице и шее уже успела приобрести тот специфический, до тошноты пугающий восковой оттенок с трупным синеватым отливом, который безошибочно выдает настоящих, давно остывших покойников. Вокруг его тела больше не ощущалось ни привычной, трещащей от напряжения ауры могущественной магии, ни банального тепла живого человеческого существа — там осталась лишь звенящая, гнетущая пустота, высасывающая остатки надежды. С противоположной стороны, тяжело, с хрипом втягивая ртом лесной воздух, на колени рухнул Нотт. Его утонченное лицо, которое долгими годами тренировок было приучено не выражать ровным счетом ничего, кроме ледяного презрения, отстраненности или скуки, в этот момент необратимо исказилось. Это была жуткая, ломающая маску гримаса сложного, болезненного коктейля эмоций, в которой сковывающий внутренности шок неразрывно смешался с абсолютным, категорическим неверием в происходящее. Не позволяя себе раздумывать ни единой лишней секунды, полностью игнорируя предательскую крупную дрожь в собственных руках, Теодор протянул ладонь. Он с силой прижал два длинных пальца к сонной артерии на шее гриффиндорца, нащупав место прямо под острым углом напряженной даже в смерти челюсти. Кожа Поттера оказалась обжигающе ледяной, покрытой мерзкой, липкой предсмертной испариной, от которой по спине Нотта пробежал табун мурашек. Каждая последующая секунда растягивалась, превращаясь в долгую, мучительную и вязкую вечность. В ночном лесу стало настолько тихо, что Теодор отчетливо слышал собственное рваное, сиплое дыхание и глухой, набатный гул адреналиновой крови в собственных ушах. Драко стоял над ними обоими, не смея пошевелиться, возвышаясь как бледный, безмолвный призрак. Он сжимал свою палочку так сильно, что костяшки пальцев побелели до синевы, боясь даже сделать полноценный вдох, словно любое малейшее движение могло непоправимо разрушить этот хрупкий, стеклянный момент страшной неопределенности. В раскалывающейся от напряжения голове Малфоя хаотично роились сотни обрывочных, панических мыслей, цепляющихся одна за другую. Если Поттер мертв — значит, крестражей больше нет, и Темный Лорд наконец-то стал смертным, уязвимым человеком из плоти и крови. Значит, Ракель осталось лишь нанести последний удар и прикончить его раз и навсегда. Внезапно Теодор замер, словно пораженный мощным проклятием окаменения. Его глаза начали медленно, неверяще расширяться, когда глубоко под подушечками его пальцев, сквозь ледяную кожу шеи, вдруг пробился слабый, прерывистый, почти неуловимый, но несомненно реальный пульсирующий толчок. Затем, спустя бесконечно долгие, мучительные пару секунд звенящей тишины, заставившие сердце самого Нотта остановиться — последовал еще один. И затем еще, уже немного увереннее, ритмичнее. Кровь, вопреки всякой здравой логике, законам природы и правилам магии, продолжала упрямо бежать по венам этого абсолютно невозможного, проклятого судьбой человека, в очередной раз отказываясь сдаваться смерти. — Он жив, — со свистом, сквозь плотно стиснутые зубы выдохнул Теодор. Его пальцы намертво приросли к ледяной шее Поттера. Он не отрывал их ни на миллиметр, вцепившись в эту слабую, едва уловимую пульсацию под кожей так отчаянно, словно боялся, что стоит ему лишь убрать руку — и этот хрупкий ритм жизни тут же оборвется, растворившись в ночном небытии. Нотт медленно, словно шея у него закостенела, поднял совершенно обезумевший, дикий взгляд на застывшего, бледного как мел Малфоя. В расширенных зрачках Теодора в этот момент читалось полное, абсолютное непонимание фундаментальных законов мироздания, словно гравитация только что перестала работать прямо у них на глазах. — Какого хера Поттер второй раз выжил после убивающего? — процедил сквозь стиснутые зубы Нотт. Драко несколько бесконечно долгих, мучительных секунд стоял неподвижно, как мраморное изваяние. Он просто смотрел сверху вниз на заострившееся лицо своего самого давнего, самого ненавистного школьного врага. Врага, который по злой, непостижимой иронии жестокой судьбы теперь превратился в их единственного, до абсурда странного и вынужденного союзника. Взгляд тусклых серых глаз Малфоя медленно скользил по треснувшим стеклам нелепых очков, по знаменитому шраму на бледном лбу, по впалым, кажущимся безжизненными щекам. А затем грудь Драко внезапно дернулась. Он издал короткий, нервный, почти лающий смешок, резким диссонансом разорвавший тишину леса. Этот звук, поначалу похожий на болезненный кашель, за долю секунды перерос во вполне осознанную, пусть и слегка истеричную, кривую усмешку, привычно исказившую его тонкие аристократические черты. Малфой чуть ссутулился, словно сбрасывая с себя многотонный невидимый груз, грозивший раздавить его насмерть. — Это же Поттер, — с усмешкой, в которой сквозила горечь пережитого, ответил Драко. Он резко выпрямился, стряхивая с себя остатки оцепенения. Уверенным движением он вскинул руку и направил кончик своей волшебной палочки прямо в центр груди лежащего без сознания гриффиндорца. — Ennervate! — хлестко, словно невидимым ударом кнута, выкрикнул он формулу, разрезая ночную тьму вспышкой магии. Яркая, ослепительная красная вспышка заклинания сорвалась с кончика полированного дерева. Она прорезала сгустившуюся тьму и с глухим, почти влажным хлопком ударила точно в грудь Гарри, мгновенно впитываясь в промерзшую, перепачканную грязью ткань его куртки. Поттер отреагировал в ту же секунду. Он дернулся всем своим изломанным, истощенным телом — так резко и неестественно, словно через его выжженную нервную систему пропустили мощный, несовместимый с человеческой жизнью разряд тока. Его спина болезненно напряглась и выгнулась тугой дугой над заледенелой землей, а суставы пугающе хрустнули. Парень пришел в себя рывком. Гнетущую тишину чащи разорвал громкий, влажный, клокочущий вдох. Гарри втянул в себя воздух с такой отчаянной жадностью, словно утопающий, который бесконечно долго бился под толщей ледяной черной воды, чьи легкие уже начали разрываться от невыносимого огня, и который лишь в самую последнюю, критическую секунду наконец-то пробил неподатливую поверхность. В диком ужасе его зеленые глаза широко распахнулись. Он совершенно ничего не понимал, слепо и часто моргая в попытках прогнать мутную пелену. С хриплым, полным боли стоном он резко приподнялся, совершив отчаянный рывок всем непослушным корпусом, и начал затравленно озираться по сторонам, ища невидимую угрозу. Его впалая грудь ходила ходуном, судорожно вздымаясь и опускаясь, со свистом втягивая спасительный лесной воздух. — Живчик, сука, — хрипло, надтреснуто рассмеялся Нотт. Он наконец-то отдернул свою дрожащую руку от ледяной шеи Поттера, словно внезапно обжегшись о забившуюся под пальцами жилку пульса. Теодор грубо, но на удивление крепко перехватил Гарри за левое предплечье, до побеления костяшек впиваясь пальцами в плотную ткань куртки. Он с силой потянул на себя, помогая дезориентированному, все еще хватающему ртом воздух гриффиндорцу сначала неловко сесть, а затем, с громким натужным кряхтением, и вовсе подняться на дрожащие, ставшие ватными ноги. Поттер сильно пошатнулся, его ослабевшие колени предательски подогнулись, и он бы неминуемо рухнул лицом обратно в сырую грязь, но Теодор жестко перехватил его, подставив свое плечо как надежную опору. — Ты определенно в любимчиках у самой Смерти, Поттер, — бросил Нотт прямо ему в ухо, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы от приложенных усилий. — Нормальные люди после такого не встают. Гарри навалился на плечо Нотта всей тяжестью своего тела, словно его собственные ноги окончательно отказались ему служить. Он часто и слепо моргал, силясь пробиться сквозь густую мутную пелену, застилающую глаза без привычных, давно разбитых вдребезги очков. Окружающий лес казался ему лишь угрожающим нагромождением размытых, враждебных теней, готовых в любой момент сомкнуться вокруг. — Я был на вокзале… с Дамблдором, — едва слышно выдохнул Гарри в стылый воздух. Слова давались ему с колоссальным трудом, каждый слог отзывался тупым спазмом в груди. Его пересохшее горло невыносимо саднило, и голос звучал пугающе неестественно — надтреснуто, сипло, с глухим скрежетом, напоминающим скрип давно заржавевшей, несмазанной дверной петли. Он нервно, словно от внезапного озноба, дернул головой, оборачиваясь назад. Там, сквозь густое, сплетенное в непроницаемую стену кружево голых, костлявых ветвей, на фоне неба зловещей громадой возвышалось поместье Эйвери, источая невидимую ауру затаившейся смерти. — Он сказал… — Гарри тяжело сглотнул вязкую, отдающую медью слюну, не в силах оторвать завороженного взгляда от едва заметных всполохов магии на горизонте. — Он сказал, что у меня есть выбор. Что я могу просто сесть в поезд… и пойти дальше. Оставить всё это. Или могу вернуться. Драко, до этого самого момента стоявший в стороне, напряженный как готовая лопнуть тетива, медленно и подчеркнуто скептически выгнул идеальную светлую бровь. Он инстинктивно скрестил руки на груди, словно закрываясь надежным щитом, отчаянно пытаясь отгородиться от полнейшей абсурдности происходящего. И хотя губы Малфоя уже кривились в надменной ухмылке, в его расширенных, лихорадочно блестящих серых глазах все еще плескалось дикое, не поддающееся никакому рациональному контролю облегчение от того простого факта, что Поттер все-таки дышит. — И ты, разумеется, со всем своим пафосом выбрал ледяную грязь, невыносимую физическую боль и сомнительную компанию двух Пожирателей Смерти вместо вечного, светлого покоя? — ядовито протянул Малфой, брезгливо оглядывая шатающуюся фигуру героя. — Поразительно. Просто эталонный гриффиндорский идиотизм, не поддающийся абсолютно никакому лечению. Гарри издал тихий, хриплый звук, отдаленно напоминающий усмешку, от которой в груди тут же разлилась тупая, тянущая боль. Он сделал над собой поистине невероятное усилие, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, и медленно выпрямил спину, решительно отстраняясь от поддерживающего его Нотта. В его расфокусированном, близоруком взгляде, только что казавшемся совершенно пустым, внезапно вспыхнула и замерцала непробиваемая, упрямая сталь — знакомое, обжигающее пламя, которое годами доводило Малфоя до белого каления в гулких школьных коридорах Хогвартса. — А я что, дебил — в мертвых ходить? — бросил Гарри, криво усмехнувшись. Его голос, вопреки тотальному физическому истощению и сорванному горлу, зазвучал хлестко, хрипло и пугающе твердо, разрезая ночную тишину, как клинок. Он медленно перевел тяжелый, потемневший взгляд сначала на замершего Драко, затем на напряженного Теодора. — Родителей я еще успею повидать. У нас впереди, смею надеяться, целая вечность для долгих семейных разговоров. А здесь… здесь у меня остались незаконченные дела. У меня здесь друзья… и любимая. И я совершенно не собираюсь оставлять их на растерзание этому безносому ублюдку и его безумным фанатикам. Это единственное, сказанное с надрывом слово — «любимая» — тяжелым камнем повисло в холодном, сыром воздухе, заставив всех троих замереть. Тишина стала настолько оглушительной, что, казалось, было слышно, как бьются их сердца. В этот краткий миг стерлись все границы: мысли каждого из них, совершенно независимо от старой ядовитой вражды, предрассудков и цвета факультетских галстуков, мгновенно устремились туда, в кромешный эпицентр магического шторма. К той единственной девушке, что именно сейчас, в эти секунды, в одиночку пробивала себе кровавый путь сквозь разбитый мрамор и толпы врагов в темных, провонявших гнилой темной магией коридорах поместья Эйвери. Гарри тяжело выдохнул, опустил глаза и непослушными, онемевшими пальцами нащупал в мокрой, жесткой траве шелковистую, скользящую ткань. Он поднял с земли свою мантию-невидимку — древний артефакт струился сквозь пальцы, словно вода. Резким, почти злым движением Поттер отряхнул ее от налипших гнилых листьев и влажных комьев земли, а затем намертво, до хруста в суставах, сжал в кулаке. Поттер точно знал одну простую истину: сама Смерть не дает вторых шансов просто для того, чтобы их бездарно тратили впустую. И умирать в третий раз в его планы совершенно точно не входило. Пространство искрило невидимым статическим электричеством, заставляя волоски на коже вставать дыбом, выдавая пульсацию магической мощи. Там, вдали, на вершине скалистой возвышенности, чернел исполинский силуэт старинного поместья. Еще несколько минут назад его острые шпили и массивные башни казались незыблемой твердыней, вечным памятником древним традициям и родовой магии, способным выдержать любую осаду, но теперь в его слепых, темных окнах начало зарождаться нечто иное, чужеродное и пугающее. Сначала это был лишь слабый, едва уловимый пульсирующий свет. Он робко пробивался сквозь плотные, многовековые витражи главных залов, отбрасывая на пожухлую траву искаженные, дрожащие цветные блики. Но с каждой проносящейся секундой это свечение набирало силу, становясь все ярче, агрессивнее. Оно стремительно меняло свой спектр, приобретая жуткий, неистовый багровый оттенок, в гуще которого то и дело вспыхивали ослепительно-белые искры и ядовито-синие, почти неоновые дуги. Это не был обычный, земной пожар, питающийся сухим деревом и кислородом. Это была первозданная стихия, вырвавшаяся за пределы человеческого понимания и контроля. Сама магия, обезумев от собственной предельной концентрации, теперь жадно пожирала саму себя, переваривая вековые чары и кровные заклятия, намертво вплетенные в фундамент здания. Внезапно пламя с оглушительным треском прорвало свинцовую крышу. Звук был таким чудовищным и низким, словно с хрустом разорвалась сама невидимая ткань мироздания, разделяющая миры. Огненные столбы, извиваясь, как мифические змеи, взметнулись невыносимо высоко в черное, беззвездное небо, скручиваясь в гигантские, ревущие спирали, от жара которых воздух пошел рябью. Древний гранит и мрамор, веками впитывавшие в себя сложнейшие защитные руны, не выдержали этой аномальной температуры — камень начал покрываться копотью, лопаться с пушечным грохотом и плавиться, стекая по стенам вниз, словно перегретый густой воск. Массивные несущие конструкции поместья вмиг покрылись густой сетью раскаленных добела, пульсирующих трещин. Внутри этого адского горнила огонь с дикой яростью уничтожал целую эпоху: он слизывал бесценные исторические гобелены, превращал в ничто редчайшие фолианты в драконьей коже, расплавлял фамильные артефакты и обращал в серую пыль резную старинную мебель за считанные доли секунды. Высоко в небе над обреченным поместьем образовался колоссальный огненный водоворот. Он засасывал в себя кислород с такой чудовищной силой, что даже здесь, на опушке леса, на казалось бы безопасном расстоянии, ветер резко изменил направление. Он ударил в спины с ураганной силой, устремившись прямо к пылающему эпицентру катастрофы, сгибая стволы деревьев и срывая с них последние листья. А затем произошло нечто настолько противоестественное, что оно навсегда, до мельчайших пугающих деталей, отпечаталось на сетчатке глаз и в сознании каждого, кто стоял на кромке леса. Огромный центральный купол поместья вдруг начал деформироваться. Он неестественно раздулся, искажаясь в пространстве, словно гигантское, измученное живое легкое, вбирающее в себя последний, отчаянный вздох перед гибелью. В следующее мгновение ревущее пламя, пробивающее небеса, исчезло. Оно не погасло постепенно, а резко, с немыслимой скоростью и чавкающим звуком втянулось внутрь разрушенного здания, оставляя снаружи лишь раскаленный, светящийся во тьме остов. И в ту же миллисекунду наступила звенящая, вакуумная тишина. Она ударила по барабанным перепонкам больнее любой ударной волны. Не было ни гула огня, ни воя втягивающегося ветра, ни хруста камня. Это было жуткое, противоестественное затишье перед окончательным концом света. Время полностью остановилось, замерев в стеклянной хрупкости перед тем, как разлететься на миллиарды осколков. А потом поместье взорвалось. Земля под ногами содрогнулась в жестоком, почти тошнотворном приступе сейсмической дрожи, словно сам фундамент мира дал непоправимую трещину. Ударная волна — плотная, почти осязаемая, чудовищной толщины стена раскаленного воздуха, переплетенного с неконтролируемой высвобожденной магии — с размаху ударила по лесу. Она сметала всё на своем пути, пригибая непокорные многовековые деревья к самой земле, с хрустом ломая их толстые стволы, как сухие спички. Лишь спустя мгновение, показавшееся растянутой вечностью, до них долетел звук. Это был оглушительный, безжалостно разрывающий барабанные перепонки и выбивающий воздух из легких грохот. В этой какофонии конца света слились воедино сухой треск раскалывающегося в пыль векового камня, пронзительный, скрежещущий визг рвущегося металла и высокий, вибрирующий предсмертный стон уничтоженной древней магии, защищавшей этот дом поколениями. Осколки когда-то величественного, неприступного здания разлетелись во все мыслимые стороны, превратившись в смертоносные, непредсказуемые метеориты. Огромные, неподъемные куски пылающей кладки, искореженные до неузнаваемости стальные балки, острые куски расплавленного, текущего словно лава стекла и искореженной арматуры чертили в раскаленном воздухе хаотичные дымные дуги. Они тяжело падали с небес, с пугающей силой врезаясь в мягкую почву, оставляя после себя глубокие, дымящиеся кратеры и воронки. Один из таких смертоносных снарядов — массивный кусок белой мраморной колонны, до сих пор объятый неестественным, гудящим синим пламенем — с жутким воем пронесся прямо над их головами. Он рухнул всего в нескольких десятках метров позади, с влажным хрустом переломив надвое невероятно толстое дерево, взметнув в воздух фонтан земли и щепок. Удушающий жар от эпицентра взрыва безжалостно омыл их онемевшие лица, болезненно опаляя брови и ресницы, мгновенно высушивая кожу до состояния пергамента. Этот раскаленный ветер принес с собой едкий запах горелой плоти, оседающего пепла, токсичной серы и горький, ни с чем не сравнимый привкус безвозвратной, абсолютной потери. — Ракель! Этот крик, разорвавший гулкое, тяжело вибрирующее в груди эхо чудовищного взрыва, казалось, расколол сами небеса на кровоточащие куски. Драко и Тео закричали абсолютно одновременно, не сговариваясь, но их сорванные голоса мгновенно слились в единый, неразделимый и жуткий аккорд чистой, дистиллированной агонии. В этих двух коротких слогах, превратившихся на выдохе в дикий, надрывный вопль, не осталось совершенно ничего человеческого, ничего от их привычной аристократичной сдержанности. Это был страшный, царапающий горло звук, с которым заживо, без наркоза рвется на части человеческая душа. Звук, который издает раненое насмерть, загнанное в угол животное, в одно мгновение осознавшее свою полную обреченность и конец всего сущего. Нотт, чья спина всегда оставалась неестественно прямой при любых обстоятельствах, а врожденная аристократичная выдержка служила ему самым надежным, непробиваемым щитом от жестокостей внешнего мира, вдруг пошатнулся. Этот нечеловеческий крик, разорвавший пространство секундой ранее, словно вытянул из него все внутренние опоры, безжалостно переломал хребет его безупречного, годами выверенного самообладания. Осознание того, что именно только что произошло там, в самом недосягаемом эпицентре этого инфернального, ревущего шторма, обрушилось на него с раздавливающей, невыносимой тяжестью бетонной плиты, ломая ребра и выбивая дух. Он сделал один неуверенный, ломаный, почти пьяный шаг назад, едва не запутавшись в собственных непослушных ногах. Его глаза, обычно холодные, надменные и расчетливые, сейчас были распахнуты так широко, что, казалось, тонкая кожа век вот-вот с треском порвется от чудовищного напряжения. В расширенных до абсолютного предела зрачках, полностью поглотивших цветную радужку, маниакально и жутко плясало искаженное отражение всепожирающего адского пламени. Воздух вокруг него внезапно потерял свою привычную плотность, превратился в крошево из невидимого битого стекла и намертво, царапая слизистую, застрял глубоко в горле. Тео судорожно, с влажным хрипом хватал его приоткрытым ртом, задыхаясь, как выброшенная на выжженный, раскаленный берег рыба, будучи физически не в силах пропустить через свой парализованный, отказывающийся работать разум чудовищную реальность происходящего. Драко не устоял. В тот страшный, перечеркнувший все миг, когда ослепительная, безжалостно выжигающая сетчатку вспышка колоссального взрыва осветила мертвый, застывший лес, незримая, но невероятно прочная эмоциональная связь, которая до сих пор держала его в сознании и заставляла сердце гнать кровь по венам, с оглушительным внутренним звоном лопнула, разлетевшись на миллиарды атомов. Его длинные ноги, всегда такие уверенные, ступавшие по земле с неизменным, впитанным с молоком матери превосходством хищника, вмиг стали ватными, абсолютно бесполезными чужеродными придатками, словно в одно мгновение лишились твердых костей, напряженных сухожилий и упругих мышц. Он рухнул на сырую, пропитанную запахом озона и гари, все еще мелко содрогающуюся от взрывной волны землю так тяжело и обреченно, будто гравитация вокруг него внезапно увеличилась вдесятеро, неумолимо и жестоко придавливая его к холодной лесной грязи. Его колени с глухим, тошнотворным стуком ударились о жесткие, выступающие на поверхность узловатые корни старых деревьев, прорывая дорогую ткань брюк вплоть до мяса, но Драко даже не почувствовал физической боли. Все его нервные окончания в этот момент атрофировались, отключились за полной ненадобностью. Вся мыслимая боль этого мира, весь его безграничный, сводящий с ума черный ужас сейчас плотно сконцентрировались в его груди, выжигая нежные ткани легких едкой кислотой и навсегда останавливая омертвевшее, разорванное в кровоточащие клочья сердце. Он сидел на коленях, жалко сгорбившись, замерев, как забытое всеми мраморное изваяние на заброшенном кладбище, и смотрел прямо перед собой стеклянным, абсолютно мертвым, немигающим взглядом на гигантский ревущий костер. На костер, который только что стал погребальным для единственного человека во всей необъятной, холодной вселенной, ради которого он вообще продолжал дышать, ради которого имел хоть какой-то смысл каждый его завтрашний день. В нескольких шагах от них, словно бестелесный призрак, случайно застрявший между мирами живых и мертвых, стоял Поттер. Герой магического мира, человек, прошедший через все мыслимые круги ада, терявший близких и видевший смерть во всех ее самых отвратительных, несправедливых проявлениях, сейчас стоял совершенно неподвижно, будто скованный мощнейшим заклятием полного паралича. Его руки безвольно, тяжело, как ненужные, перерубленные плети, висели вдоль туловища; пальцы даже рефлекторно не пытались нащупать в кармане спасительную волшебную палочку. Лицо Гарри было бледным как истолченный мел, болезненно заострившимся, словно у лежащего в гробу покойника, а челюсти были сжаты до такого невыносимого, ритмичного скрипа, что, казалось, еще секунда — и с влажным хрустом начнут крошиться коренные зубы, прорезая десны. — Нет, — одними лишь бескровными, потрескавшимися губами, не издав ни единого звука, шепнул Поттер. Он не моргая смотрел на полыхающее до самых облаков пламя вдали, и в его зеленых глазах, когда-то полных упрямой надежды и жажды жизни, сейчас читалось лишь абсолютное, бесконечно горькое и безоговорочное понимание неизбежного финала. Понимание того, что никто — будь то сам великий Мерлин, Основатели или самый сильный, искусный маг во всей многовековой истории человечества — не смог бы выжить в таком замкнутом инфернальном пекле. Это было не просто физическое разрушение здания, не банальный пожар или обвал древних стен. Гробовая тишина давила на плечи, забивала легкие пополам с едким пеплом и прерывалась лишь зловещим треском догорающих вдали обломков да низким, тягучим воем раскаленного ветра, который гнал по выжженной земле серые хлопья сажи. И эту неестественную, мертвую тишину внезапно взорвал хриплый, полный слепой и совершенно неконтролируемой ярости рык Теодора. — Она не могла, блять! — этот крик вырвался из самой глубины его груди, разорвав оцепенение в клочья. Голос мгновенно сорвался, превратившись в жуткий, булькающий хрип, в котором отчетливо слышалось эхо разорванной надвое души. Издав еще один гортанный, звериный, совершенно нечленораздельный вопль, Тео вдруг резко сорвался с места. Оттолкнувшись от обугленной земли с такой силой, что из-под ботинок брызнула грязь, он, словно окончательно ослепший, бросился прямо туда. Его неумолимо тянуло в сторону пылающих руин разрушенного поместья, в самое сердце ревущего, безжалостного пламени. В его помутившемся сознании билась лишь одна безумная мысль — добраться до центра воронки и голыми руками разгребать этот раскаленный добела, плавящийся камень, пока пальцы не сотрутся в кровь, пока он не найдет ее. Но ему было суждено сделать лишь несколько коротких, судорожных шагов. Поттер, чьи боевые инстинкты сработали гораздо быстрее сознательных мыслей, тенью метнулся ему наперерез. Гарри всем своим весом, с пугающей силой врезался в ополоумевшего Нотта, намертво хватая его за плечи. Словно тряпичную куклу, он грубо отшвырнул слизеринца назад, сбивая с ног, подальше от смертоносного, выжигающего кислород жара эпицентра. — Пусти меня! Пусти, сука! — не своим голосом взревел Тео, отчаянно вырываясь из железного захвата. Он беспорядочно бил руками по воздуху и по плечам Поттера, пытаясь выкрутиться из его хватки, его расширенные от ужаса глаза дико вращались, не фокусируясь ни на чем вокруг. — Стой! Там ничего нет, Тео, ты сгоришь заживо! — во весь голос рявкнул Поттер, намертво вцепившись побелевшими пальцами в плотную ткань мантии слизеринца. Гриффиндорец тяжело упирался ногами в податливую, рыхлую землю, скользя по ней подошвами, и изо всех сил сдерживал рвущегося вперед парня своим весом. — Ее там больше нет! Слышишь?! Нет! Эти страшные, окончательные слова, брошенные прямо в перекошенное лицо, подействовали на Нотта как жестокий удар колючего хлыста по открытой ране. Теодор на какую-то долю секунды замер, его тело обмякло, пока он тяжело, с сиплым хрипом и свистом втягивал в горящие легкие раскаленный, пропахший смертью воздух. Ему было жизненно, критически необходимо хоть куда-то выплеснуть эту разрушительную энергию. Эту удушающую, липкую панику, которая кислотой прямо сейчас разъедала его внутренности, жестоко прожигая черные дыры в самом рассудке. Резким, рваным движением вырвавшись из ослабевших рук тяжело дышащего Поттера, он развернулся всем корпусом. Со всей накопившейся слепой злостью, с пугающей силой тотального отчаяния он пнул толстый ствол огромного, завалившегося рядом дерева. Грубая, жесткая и шершавая кора мертвого ясеня мгновенно в клочья разодрала дорогую темную ткань брюк, безжалостно содрала кожу на ноге, пустив по голени теплую кровь, но он даже не морщился — он просто не почувствовал этой жалкой физической боли. Он тяжело размахнулся и ударил снова. И снова. Он продолжал ожесточенно, методично бить по мертвому, покрытому черной сажей и обугленному дереву, превращая собственную ногу в кровавое месиво. — Нет-нет-нет! — монотонно, страшно повторял он пересохшими, потрескавшимися губами, словно заведенная, окончательно сломанная кукла с порванным механизмом. Силы окончательно покинули Теодора, словно из него вырвали невидимый внутренний стержень, на котором держалось все его существо. Он с глухим стуком рухнул на колени. Его трясущиеся пальцы с неистовой, саморазрушительной силой впились в собственные волосы. Он тянул их с таким остервенением, словно действительно пытался содрать скальп, словно эта физическая боль могла хоть на мгновение заглушить ту невыносимую, разрывающую грудную клетку агонию, что поселилась внутри. Его широкие плечи теперь жалко горбились и содрогались в непрекращающихся, абсолютно беззвучных рыданиях. Его разум бился в клетке отрицания. Он яростно, всем своим расколотым, кровоточащим существом отказывался принимать эту новую реальность. Мир, в котором больше не зазвучит ее звонкий смех, где больше не будет ее теплого, успокаивающего голоса, ее направляющего света и самого ее присутствия, казался Теодору абсолютно пустым, бессмысленным и непригодным для жизни. Вокруг Драко в пугающем безмолвии медленно падали крупные, жирные хлопья серого пепла. Они лениво кружились в искаженном, раскаленном от пожарища воздухе, исполняя свой жуткий, погребальный танец над руинами. Пепел неумолимо оседал на его когда-то безупречно уложенных, платиновых волосах, мгновенно делая их тусклыми, грязными и безжизненными. Эти серые хлопья ложились на плечи его дорогой, сшитой на заказ темной мантии, забивались в мельчайшие складки ткани, плотным слоем припорашивали его заострившиеся черты лица и бледную, стремительно холодеющую кожу. Этот вездесущий пепел был физическим воплощением всего, что осталось от его прежнего мира. Вкус этого пепла, осевшего на пересохших губах, был вкусом тотального разрушения, невосполнимой горечи и абсолютного, необратимого конца. Драко медленно, мучительно медленно, словно преодолевая колоссальное сопротивление плотной толщи воды или пытаясь вырваться из глубокого, сюрреалистичного кошмара, приподнял правую руку. Это движение было механическим, лишенным какой-либо осознанной человеческой воли. Его расфокусированный, пустой, мертвый взгляд, который до этого был намертво прикован к эпицентру бушующего инферно, скользнул по испачканному сажей рукаву рубашки. Взгляд остановился и мучительно долго фокусировался на безымянном пальце. Там, в зловещих, неровных пульсирующих отблесках далекого зарева, слабо и тускло поблескивало обручальное кольцо. Оно было их общим, полностью осознанным выбором, молчаливым символом их великой тайны, границей их личного, надежно закрытого от всех чужих глаз мира. Металл кольца все еще хранил остатки тепла его собственного тела, но теперь это физическое тепло казалось чем-то до омерзения чужеродным, злой и жестокой насмешкой судьбы. Гладкая, идеальная поверхность темной платины сейчас воспринималась не как украшение. Кольцо вдруг показалось ему самым тяжелым объектом во всей необъятной, рухнувшей вселенной. Словно в этом крошечном крусочке благородного металла внезапно сконцентрировалась вся немыслимая масса мертвой, схлопнувшейся звезды. И эта невыносимая, гравитационная тяжесть прибивала его обессиленную руку к земле, ломала хрупкие кости пальцев и неумолимо тянула его самого следом за ней — в черную, бездонную пропасть, из которой не было возврата. Он продолжал неотрывно смотреть на платиновое кольцо. Это был символ их связи, обещание будущего, которое только что рассыпалось в серый прах. Его серые глаза, всегда такие холодные, ясные и надменные, начали краснеть и стремительно наполняться влагой. Горячие, обжигающие слезы, которых он не проливал с самого раннего детства, слезы, которые в его семье всегда считались недопустимым проявлением слабости, теперь бесконтрольно застилали его зрение. Они смывали с его перепачканного сажей лица остатки аристократической гордости, искажая холодный блеск металла, превращая его в размытое, дрожащее пятно, в котором плясали отблески проклятого пожара. Пальцы на поднятой руке медленно, словно преодолевая чудовищное, невидимое сопротивление самого пространства, сжались в кулак. Драко сжал руку так сильно, что костяшки побелели, натянувшись под грязной кожей, а аккуратно подстриженные ногти с безжалостной, отчаянной силой впились в нежную плоть ладони. Он давил и давил, инстинктивно ища спасения в физическом страдании, пока тонкая кожа не лопнула. По линиям жизни, которые теперь казались злой насмешкой судьбы, потекла теплая, липкая кровь. Но эта резкая, пульсирующая боль была ничтожна, микроскопична, абсолютно незаметна на фоне той вселенской катастрофы, того черного, зияющего провала, что разверзся в его груди, выкачивая из легких весь кислород. — Ракель не смогла сдержать пламя… — Его побелевшие губы дрогнули, едва выдавливая эти страшные слова сквозь намертво сведенные судорогой челюсти. Идеальные, точеные черты его лица исказились, ломаясь в нечеловеческой, уродливой муке. Осознание того, как именно это произошло, наконец пробило глухой, спасительный блок его защитного механизма. Истина обрушилась на разум лавиной абсолютного, парализующего ужаса. Перед внутренним взором вспыхнуло четкое, безжалостное видение, от которого хотелось вырвать себе глаза. Он словно наяву видел, как она стояла там, в самом эпицентре пылающего круга — бесконечно одинокая, хрупкая, но невероятно смелая. Видел, как древняя, хищная стихия окончательно вышла из-под контроля. Ревущее пламя, питающееся чистой магической энергией и чужой болью, взвилось до небес, сплетаясь в огненных чудовищ, и неумолимо сомкнулось над ее телом. Осознание того, что она шагнула в этот пульсирующий ад совершенно добровольно, било наотмашь. Она погибла, пытаясь спасти их всех. Пытаясь отвести смертельный, стихийный удар от него самого, от обессиленного, едва держащегося на ногах Тео, и даже от этого чертова Поттера. Мысль о том, что она сгорела заживо, стала невыносимой, сводящей с ума пыткой, ядом разъедающей рассудок. Воображение услужливо, с садистской точностью рисовало, как она захлебывалась в этой чудовищной, безжалостной магии, чувствуя нестерпимую, сжигающую нервные окончания боль. Как взбесившийся огонь с жадностью пожирал ее бледную кожу, как вспыхивали и обращались в тлен ее шелковистые волосы. Как раскаленный воздух выжигал ей легкие изнутри при каждом отчаянном, последнем вдохе, пока от нее не осталось ничего, кроме серого пепла на почерневших камнях. Этот макабрический, пропитанный гарью образ ударил его под дых с такой сокрушительной, силой, что Драко полностью потерял способность дышать. Он физически согнулся пополам, оседая на влажную землю и судорожно прижимая дрожащий, окровавленный кулак к груди. Ему казалось, словно прямо сейчас в его живот с размаху вогнали раскаленное, зазубренное копье и медленно, с изощренным наслаждением провернули его несколько раз, вырывая внутренности и разрывая сердце в кровавые клочья. Из его сорванного горла, разрывая ночную тишину, вырвался лишь глухой, сдавленный стон смертельно раненого зверя, который уже не надеется на спасение. Драко смотрел на кольцо, не моргая. Сквозь гладкую поверхность металла, сквозь удушливую серую пелену изувеченной реальности в его воспаленном, трескающемся по швам сознании проносились тысячи фрагментов воспоминаний. Они вспыхивали яркими, болезненными сверхновыми, безжалостно ослепляя своей живостью и создавая невыносимый контраст с мертвым, выжженным пейзажем вокруг. Каждое воспоминание оставляло кровоточащий след в его разуме. Ее улыбка. Чуть насмешливая, вечно прячущаяся в уголках губ, когда она в очередной раз ловила его на надменной высокомерной фразе. Эта улыбка была мощнейшим оружием, способным обезоружить его за долю секунды. Она играючи разрушала все его барьеры и многовековые ментальные щиты, выстроенные годами холодной аристократической выучки в Малфой-мэноре. Рядом с этой улыбкой он забывал о том, кем должен быть, и становился просто собой — уязвимым и настоящим. Ее запах. Неповторимая смесь сливочной карамели, горького черного кофе, который она пила литрами бессонными ночами, готовясь к своим бесконечным исследованиям, и едва уловимого, тонкого аромата ночного жасмина. Этот запах всегда был для него абсолютным синонимом дома и безопасности. Сейчас этот драгоценный аромат пыталась навсегда вытравить из его легких едкая, удушливая гарь магического пожара, но фантомный запах жасмина продолжал стоять в носу, сводя с ума своей безжалостной недосягаемостью. То, как она смотрела на него сегодня утром. О, Мерлин, это было всего двенадцать часов назад, но казалось, что прошли тысячелетия, сменились целые эпохи и рухнули цивилизации. Она стояла у залитого солнцем окна, свет мягко падал на ее лицо, делая ее похожей на сошедшую с древнего холста богиню. Она заботливо поправляла воротник его мантии своими тонкими, вечно прохладными пальцами. Он помнил каждое невесомое прикосновение к своей шее. Помнил, как она уверенно, с упрямой искоркой в глазах, обещала, что все пройдет хорошо. Что она досконально изучила все древние трактаты, что выведенные ею формулы безупречны. Что она сможет удержать эту дикую, нестабильную магию под полным контролем, направив ее колоссальную мощь в нужное русло. Что она обязательно, во что бы то ни стало, вернется к ним до заката. Он поверил ей безоговорочно. Он всегда ей верил, потому что она была той гравитационной силой, которая двигала планеты в его личной вселенной, задавая смысл каждому дню. Но теперь планеты сошли с орбит и с оглушительным, всеразрушающим грохотом столкнулись, обратившись в мертвую пыль. — Она мертва, — произнес Драко. Он произнес это так тихо, едва разлепив пересохшие, покрытые пеплом губы, но звук этих двух коротких слов, казалось, изменил саму плотность пространства. Для него они прозвучали громче, чем прогремевший минуту назад чудовищный взрыв, разорвавший небосвод на части. Эти слова поставили финальную точку. Они отсекли прошлое от несуществующего настоящего глухой железобетонной стеной, замуровав его заживо на этой выжженной пустоши. — Черт! Драко сильно, до рези и цветных пятен зажмурился, пытаясь хотя бы на секунду спрятаться от этой кошмарной реальности во тьме под веками, но даже там был лишь безжалостный огонь. Он резким, ломаным рывком запрокинул голову к затянутому черным, маслянистым дымом небу, словно ища там ответы, которых не существовало. Мышцы на его шее натянулись как корабельные канаты, бледная кожа пошла красными пятнами, жилы вздулись от невероятного напряжения, и из его растерзанной, горящей груди вырвался крик. Он острым клинком прорезал густую дымную пелену, поднимаясь к слепым, равнодушным небесам, и в итоге бессильно терялся в жадном, утробном реве пламени. Огонь продолжал с маниакальным, почти осознанным наслаждением пожирать остатки древнего поместья, стирая в серый порошок то, что еще утром было их общим, светлым будущим. Вскинув голову к небесам, он кричал, безжалостно срывая голосовые связки, чувствуя на языке солоноватый металлический привкус собственной крови. Он кричал, постепенно срываясь на жалкий хрип, на булькающие, нечеловеческие звуки. Он кричал до тех пор, пока в сведенных судорогой легких не закончился последняя капля воздуха, пока перед глазами не потемнело окончательно, а реальность не начала милосердно растворяться по краям. И в этот момент, корчась от невыносимой боли в эпицентре своего собственного, только что созданного личного ада, он желал лишь одного. Он исступленно молил всех богов, в которых никогда в жизни не верил: чтобы это ревущее, ненасытное адское пламя сделало всего один шаг вперед, поглотило его целиком, обратив в такой же серый пепел, и забрало с собой туда, где сейчас, в абсолютной темноте, была она. Драко, Тео и Гарри сидели абсолютно молча, замерев, как каменные изваяния, брошенные и забытые на выжженном поле давно проигранной битвы. Их тела, изломанные усталостью и болью, отказывались подчиняться, а разум погрузился в глухое, спасительное оцепенение. По их искаженным горем лицам, густо испачканным едкой черной сажей, засохшей чужой и собственной кровью, липким потом и глубоко въевшейся пылью, безостановочно катились безмолвные, тяжелые слезы. Они оставляли светлые, влажно блестящие дорожки на грязной коже, но никто из троих даже не пытался их смахнуть или скрыть эту слабость. Гордость больше не имела никакого значения. У них просто не осталось на это ни физических, ни моральных сил — только зияющая, пульсирующая пустота в груди. Драко и Теодор, чьи израненные, покрытые ссадинами руки дрожали мелкой, совершенно неконтролируемой судорогой, мысленно прощались со своей невестой. С той единственной девушкой, которая каким-то немыслимым чудом стала для них абсолютно всем миром, самым светлым, искренним и непорочным явлением, которое они когда-либо знали в своей проклятой, полной холодной тьмы и жестокости жизни. Они отдали бы все на свете, перерезали бы глотки кому угодно, лишь бы поменяться с ней местами, но бездушная магия сделала свой выбор. Гарри сидел чуть поодаль, безнадежно ссутулившись и так крепко обхватив грязными, дрожащими руками острые колени, что побелели костяшки пальцев. Мальчик-Который-Выжил навсегда прощался с лучшей подругой. С той, кто понимала его лучше всех на свете, кто не задумываясь, не побоялась шагнуть за ним в самую беспросветную, смертоносную тьму, чтобы вытащить его оттуда любой ценой — даже ценой собственного последнего дыхания. Однообразный гул ненасытного, проклятого пламени внезапно разорвали резкие, хлесткие хлопки аппарации. Они прозвучали невероятно, оглушающе громко, разрезая плотный, удушливый воздух, словно оружейные выстрелы перед казнью. Один за другим из сгустившегося, искажающегося от раскаленного марева и насквозь пропахшего смертью и гарью пространства начала появляться так называемая группа поддержки. Это была дюжина тяжело дышащих, натренированных авроров с палочками наготове и ключевые члены Ордена Феникса. Первым из пространственной воронки материализовался Люпин. Обостренные инстинкты оборотня уже сканировали воздух, но вместо запаха чужаков улавливали лишь едкую гарь и тяжелый аромат безнадежности. Рядом с ним, едва не потеряв равновесие на неровной земле, возник Блэк. Его впалые, потемневшие от хронического недосыпа, застарелой боли и грызущей тревоги глаза лихорадочно и дико блестели. Он молниеносно сканировал задымленное пространство, хищно поворачивая голову в отчаянном поиске скрытых угроз или затаившихся в тенях фигур. Следом из невидимых, искажающих реальность порталов вырвались Билл и Артур Уизли. Последним, тяжело и уверенно чеканя шаг своими массивными, закованными в плотную драконью кожу ботинками, из воронки аппарации шагнул Кингсли Шеклболт. Его палочка описала короткую дугу, мгновенно воздвигая вокруг прибывших мерцающий золотистый щит, отрезающий их от невыносимого жара. Все они бросились сюда с замирающим сердцем, переполненные адреналином, приготовившись к жестокой, кровавой битве на истощение, к коварной засаде упивающихся властью Пожирателей Смерти, к самому худшему и безнадежному сценарию из всех возможных. Но их напряженные до предела нервы встретили лишь пустоту. Вместо торжествующих криков врагов и вспышек убивающих проклятий их встретила мертвая тишина трех сломленных, потерявших всё юношей, неподвижно сидящих на обугленной земле, и торжествующий, всепоглощающий рев проклятого огня, пожирающего камни. — Гарри?! — хрипло выдохнул Блэк, и в этом надломленном звуке смешались абсолютное неверие, животный ужас и сумасшедшая, рвущая душу надежда. Деревянная палочка в его руке беспомощно дрогнула и медленно опустилась вниз. — Ты жив? Но ты же… ты же чёртов крестраж! Я думал, ты мертв! Боже мой… Сохатик! Не помня себя, мужчина сорвался с места. Он кинулся в сторону крестника, совершенно не обращая внимания на обжигающие, тлеющие угли под ногами, и с размаху рухнул перед ним на колени, в кровь раздирая ткань брюк о раскаленные камни. Сириус отчаянно, до болезненного хруста в костях захватил Гарри в объятия, прижимая его худую фигуру к своей груди так крепко, словно пытался физической силой удержать его душу в теле, не дать ей уйти за грань. Он судорожно гладил его перепачканные жирной сажей и пылью волосы, шептал бессвязные слова утешения, не обращая совершенно никакого внимания на пугающую, стеклянную безжизненность во взгляде крестника и его обмякшее, никак не реагирующее на объятия тело. Тем временем Билл, как многоопытный разрушитель проклятий, привыкший работать в экстремальных условиях, мгновенно оценил окружающую обстановку. Его мозг работал четко и холодно: врагов не было. Изувеченных тел Пожирателей Смерти не было. Змеелицего Темного Лорда тоже не было. Только ревущее проклятое пламя, жадно пожирающее остатки древнего строения, и трое парней, замерших на земле в позах абсолютного, беспросветного отчаяния. Его цепкий, натренированный в египетских гробницах взгляд безумно заметался по дымящемуся пепелищу, быстро выхватывая знакомые силуэты. Поттер. Нотт. Малфой. И тут его сердце пропустило один долгий, глухой, болезненный удар, а дыхание перехватило. Только одного человека отчаянно, неправильно не хватало в этой картине. — Где Ракель? — его голос дрогнул, жалко ломаясь на последнем слоге, выдавая нахлынувшую панику. Забыв о всякой осторожности, многолетнем опыте и строгих аврорских протоколах, он сорвался с места. Билл кинулся прямо в сторону слизеринцев — Нотта и Малфоя, тяжело, с присвистом втягивая в легкие обжигающий, раскаленный воздух. Он бежал, слепо спотыкаясь о неровности оплавленной, превратившейся под действием чудовищных температур в уродливое стекло земли. — Где моя сестра?! — закричал он так громко, надрывно и страшно, что в ту же секунду сорвал голос. В расширенных, потемневших глазах взрослого мужчины сейчас плескалась такая ярость и такая всепоглощающая, физически разрывающая грудную клетку боль за сестру, как будто никогда и не было той чудовищной, непреодолимой пропасти непонимания, разделившей их семью на долгие годы. Как будто не он стоял в празднично украшенной гостиной Норы в ночь того злополучного Рождества, брызжа слюной от гнева и крича, безжалостно швыряя ей в побледневшее лицо самые ужасные, самые непоправимо жестокие слова, которые только мог придумать уязвленный разум. Как будто не из-за него она тогда, резко развернувшись на пятках, убежала в слезах под ледяной, пронизывающий до костей зимний ветер, когда на первой полосе утреннего выпуска «Ежедневного Пророка» вышла та грязная, кричащая статья про её скандальные отношения с Теодором Ноттом и Драко Малфоем. Отношения, которые, по мнению шокированной, традиционной семьи, разрушили все мыслимые приличия и навсегда растоптали безупречную, выстраиваемую годами репутацию Уизли. Как будто не он, ее некогда самый любимый старший брат, клявшийся в далеком детстве быть ее нерушимым щитом и защитником, открыто презирал свою маленькую принцессу за ее неправильную, порочную, но такую искреннюю любовь. Сейчас все эти слова и принципы казались не стоящими даже горсти того пепла, что оседал на его плечи. Имела значение только она. Гарри медленно, словно находясь глубоко под толщей темной, плотной и ледяной воды, преодолевая колоссальное физическое сопротивление собственного истощенного разума, повернул голову на этот полный отчаяния крик Билла. Его некогда пронзительно-зеленые глаза, всегда служившие для Ордена Феникса безотказным маяком надежды и незыблемым символом грядущей победы, теперь окончательно потускнели и выцвели. В них больше не осталось ни единой искры жизни, ни того яростного, упрямого огня, который заставлял преданных людей идти за ним на верную смерть. Сейчас на старшего Уизли смотрели глаза глубокого старца, в одиночестве повидавшего конец света; два осколка мутного, мертвого стекла, способные отражать лишь безумно пляшущие отблески пожирающего остатки поместья пламени. — Она мертва, Билл, — абсолютно безжизненно, пугающе ровным и пустым голосом ответил Поттер. — Ракель была там. В самом эпицентре Адского пламени. Она сама вызвала его, хладнокровно сплетя заклинание такой чудовищной силы, что оно мгновенно выжгло даже кислород вокруг, — продолжил Гарри, и его надломленный голос звучал в воцарившемся оцепенении как монотонный, неотвратимый удар похоронного колокола. — Она убила Темного Лорда… убила весь его Ближний круг этим проклятым огнём, не оставив ни одному из них ни единого шанса на спасение или бегство. Мы находились здесь, когда плавящиеся стены начали рушиться им на головы. Но она сгорела сама. Не успела — или не захотела — покинуть поместье до того, как этот неконтролируемый ад вырвался за пределы ритуального зала и сожрал всё на своем пути. — Она могла аппарировать! — рявкнул в слепом, неконтролируемом бешенстве Сириус. Его рвало на части от внезапного, безжалостного осознания: эта хрупкая, безрассудная девочка с непокорным характером только что сделала то, на что так и не решился никто из них — многоопытных ветеранов Ордена, убеленных сединами мракоборцев и великих стратегов. Она поставила точку. Ценой самой себя. — Какого черта?! — голос Блэка сорвался на глухой, хриплый рык загнанного в угол пса. Он заметался перед сидящими на земле юношами, нервно меряя шагами пространство и взметая тяжелыми ботинками клубы сизого пепла, который еще недавно был чьими-то жизнями. — Почему вы отправили её туда одну, в самое пекло?! Вы двое были здесь, сидели в безопасности, прячась за барьерами, и просто смотрели, как она горит заживо, а Гарри находится в лапах Волдеморта?! В этом и заключался ваш великий, секретный план, о котором вы никому ни единого гребаного слова не говорили?! Мы-то, идиоты, думали, вы придумали что-то стоящее, какую-то хитроумную стратегию спасения, а вы… вы просто отправили девчонку на верную, мучительную смерть! В ответ на эту яростную тираду раздался лишь сухой, надломленный смешок. Этот жуткий, совершенно неуместный звук вырвался изо рта Малфоя. — Над всем периметром поместья мы наложили мощнейший антиаппарационный барьер, чтобы никто, ни один ублюдок с Меткой не смог оттуда вырваться, — хрипло, монотонно, едва ворочая непослушным, пересохшим от жара языком, произнес Драко, так и не повернув головы в сторону Блэка. Слова давались ему тяжело, словно камни, царапающие горло. Сидящий плечом к плечу с Малфоем Теодор судорожно зажмурился. Из-под плотно сжатых ресниц выкатились новые, обжигающие слезы бессилия, прочерчивая светлые, чистые полосы на его впалых щеках, покрытых толстым слоем жирной сажи и каменной пыли. Нотт обхватил голову дрожащими руками, до боли впиваясь пальцами в волосы, словно пытался физически выдавить из своего разума неотступно преследующие его воспоминания о её последних минутах. — У неё были порт-ключи, — продолжил блондин, и на этих словах его безучастный голос наконец-то предательски дрогнул, выдавая ту агонию, что скрывалась за маской апатии. — Мы сами их делали. Целая дюжина порт-ключей, настроенных на разные абсолютно безопасные локации далеко за пределами этого проклятого купола. Но я… Мерлин, я не знаю, почему она ими не воспользовалась! Ей нужно было всего лишь сжать в руке зачарованный кулон и произнести активатор, чтобы пересечь границу барьера, но она… она, видимо, не успела. Или этот проклятый огонь слишком быстро отрезал ей путь к отступлению, сжигая кислород. Или… — Драко судорожно сглотнул, и по его грязной щеке скользнула одинокая слеза, — или она просто хотела лично, до самой последней секунды убедиться, что Волдеморт сгорит дотла. И шагнула прямо в огонь. Артур Уизли пошатнулся, словно невидимый великан нанес ему сокрушительный, пробивающий грудную клетку удар. В одно бесконечно долгое мгновение этот всегда добрый, суетливый и по-мальчишески жизнерадостный человек, чья улыбка согревала даже в самые темные времена, постарел на двадцать лет. Глубокие, резкие морщины прорезали его лоб и щеки, а из легких словно разом выбили весь кислород. Ноги отказались его держать. Потеряв равновесие, он грузно, с глухим, болезненным стуком рухнул на колени прямо в грязный, обжигающе горячий пепел, усеявший землю вокруг поместья. Тонкая ткань его брюк мгновенно пропиталась сажей и копотью, но он даже не почувствовал жара. Внутри него разливался могильный холод. — Моя девочка… моя маленькая девочка… — едва слышно прошептал он. Звук его голоса был таким надломленным и хрупким, что казалось, он вот-вот рассыплется в пыль. Из его добрых, выцветших глаз брызнули горькие, неудержимые слезы. Они катились по покрытым сажей щекам, прокладывая светлые дорожки, и падали в проклятую землю. Плечи главы семейства Уизли затряслись в крупном, беззвучном рыдании. Он судорожно вцепился дрожащими пальцами в собственные волосы, пока его разум безжалостно воспроизводил картины прошлого: хлопок входной двери, искаженное гневом лицо дочери, ядовитые слова, брошенные в запале ссоры. — Я так и не получил её прощения, — его голос сорвался на болезненный всхлип, он раскачивался из стороны в сторону, словно в бреду. — Я позволил ей уйти тогда, в ту зимнюю ночь. Я стоял и смотрел, как она уходит во тьму, и не остановил ссору… Я не сказал ей, что люблю её. Что она моя кровь, несмотря ни на факультет, ни на её выбор, ни на что вообще. Мерлин милосердный, что… что будет с Молли? Как я посмотрю ей в глаза? Как я войду в дом и скажу ей, что нашей дочери больше нет? Что стрелка на её часах навсегда замерла? Что мы сами, своей слепотой и гордыней, прогнали её в объятия смерти? Никто не ответил ему. Никто не посмел нарушить это священное, ужасающее горе. Билл, всегда такой сильный, уверенный в себе не выдержал. Он рухнул на колени рядом с отцом, вжимаясь лицом в свои покрытые шрамами и ожогами ладони. Из его груди вырвался глухой, звериный вой, полный отчаяния. Он проклинал всё на свете: свою непробиваемую правоту, свои резкие, жестокие слова, которые он кричал ей в лицо, обвиняя в предательстве семьи. Он проклинал свое дурацкое гриффиндорское высокомерие, делившее мир лишь на черное и белое, не позволившее ему разглядеть истинные мотивы младшей сестры. Кингсли Шеклболт, прошедший через десятки сражений и видевший слишком много смертей, стоял неподвижно. Его лицо, высеченное из темного камня, оставалось суровым, но в глазах плескалась глубочайшая, бездонная скорбь. Он сделал тяжелый, полный осознания шаг вперед, неотрывно глядя на опадающие в океан огня почерневшие руины. Министр магии медленно, почти ритуально достал свою волшебную палочку и опустил её кончик к земле в знак величайшего, безоговорочного уважения к павшему воину. — Она умерла великой героиней, Артур, — произнес Кингсли, и в его словах не было ни фальши, ни дежурного утешения, лишь голая, тяжелая правда. Он хотел, чтобы эта истина навсегда отпечаталась в памяти каждого выжившего, словно клеймо, выжженное раскаленным железом прямо на их подкорке, не оставляя пространства для сомнений. — Ракель Септима Уизли спасла наш мир, добровольно пожертвовав собой. При упоминании её полного, официального имени Билл, судорожно вздрогнул, словно от жестокого удара невидимым хлыстом по обнаженной спине. Его лицо исказилось от внезапной вспышки агонии; старший брат резко подался вперед, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Это прозвучало как эпитафия. Как окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. — Я думаю, она с самого начала знала, что не выберется оттуда живой, — голос мракоборца стал тише, но от этого прозвучал лишь страшнее. — Она спланировала абсолютно все, шаг за шагом выстраивая эту безупречную ловушку. Она прекрасно понимала то, чего не хотели видеть мы: Темного Лорда можно уничтожить наверняка, лишь заперев его в одной клетке с собой, лишив любой возможности к отступлению. Та, кого мы в своем слепом, высокомерном неведении так долго считали предательницей идеалов Света… Та, кто, как мы были абсолютно уверены, променяла свою семью и перешла на сторону Врага ради привилегированного статуса, грязного богатства и извращенной любви Малфоя и Нотта… она переиграла их всех. И Пожирателей, и нас. Кингсли тяжело сглотнул, обводя помертвевшим взглядом застывшие фигуры соратников. — И она спасла нас. Мы все — каждый маг, который завтра откроет глаза в свободном мире — перед этой хрупкой девочкой в таком неоплатном, колоссальном долгу, который мы не сможем вернуть до конца своих никчемных дней. А впереди огонь продолжал безумно бушевать. Это был уже не просто пожар, а разумная, всепоглощающая стихия, с ревом выбрасывающая в затянутое дымом небо гигантские снопы оранжевых, багровых и ядовито-зеленых искр. Адское пламя жадно, с чавкающим треском доедало остатки величайшего зла столетия, плавя камни древнего поместья, обращая в ничто темные артефакты и превращая саму историю в невесомую серую пыль. Но для тех, кто стоял снаружи — измученных, покрытых ранами членов Ордена, скованных теперь не столько ужасом битвы, сколько сокрушительным горем и страшным, запоздалым прозрением, — этот огонь сжег не только Темного Лорда. Он выжег их собственные сердца до самого основания. Он выпотрошил их души, оставив после себя лишь горький, царапающий глотку удушливый пепел непоправимых сожалений, миллионы так и не высказанных вовремя слов любви, извинений и вечную, саднящую, как открытая рана, память. Память о юной, гордой слизеринке, чья душа, скрытая за маской безразличия и цинизма, на поверку оказалась неизмеримо ярче, глубже и смелее, чем у любого прославленного рыцаря Света.