VII. И вспыхнет пламя

Погода в этот крайний, безвозвратно уходящий день августа сгущалась с пугающей неотвратимостью, наливалась такой свинцовой, осязаемой тяжестью, словно сама природа, обладая неким древним и непостижимым разумом, кристально ясно предчувствовала неминуемую беду. Казалось, окружающий мир замер в парализующем, первобытном страхе перед надвигающейся катастрофой. Небо над нашими запрокинутыми головами больше не было небом — оно напоминало огромный, воспаленный, гноящийся синяк на теле мироздания, раскинувшийся от одного невидимого горизонта до другого. Темно-фиолетовые, глубокие бордовые и почти иссиня-черные, как свежая сажа, тучи не просто плыли — они агрессивно клубились, закручивались в тугие, пульсирующие воронки и тяжелыми, влажными пластами наслаивались друг на друга. Они образовывали над землей абсолютно непроницаемый, физически давящий на самые плечи, удушливый купол, сквозь монолитную толщу которого не мог пробиться ни один, даже самый отчаянный, тонкий и болезненный луч медльно умирающего где-то там, за этой пеленой, солнца. Дневной свет был безжалостно поглощен, сожран этой хтонической, бурлящей массой без малейшего остатка, погрузив мир в противоестественные, преждевременные сумерки. Воздух вокруг нас стал невыносимо спертым, невероятно густым и тяжелым, как застоявшаяся, покрытая ядовитой ряской вода в мертвом, проклятом болоте, где веками не было жизни. Он лип к покрытой испариной, ледяной от крайнего нервного напряжения коже, словно невидимая паутина. Каждый вдох затруднял дыхание, заставляя сжавшиеся легкие гореть огнем, и оседал на пересохших, потрескавшихся губах едким, тошнотворным и пугающе знакомым металлическим привкусом — густой, тошнотворной смесью перенасыщенного озона, ржавого железа чужой, давно пролитой крови и надвигающейся колоссальной грозы, которая все никак не могла разразиться очищающим, спасительным для этой земли ливнем. Ветер, обычно приносящий такое долгожданное, ласковое облегчение и прохладу в конце долгого, душного лета, сегодня мутировал, превратившись в зловещий, заунывный и полный ненависти шипящий шепот тысяч невидимых призраков. Он вел себя непредсказуемо: то затихал совершенно, заставляя мир вокруг мгновенно погружаться в звенящую, плотную, ватную тишину, от которой болезненно закладывало уши, а сердцебиение учащалось до панического ритма, то внезапно, без всякого предупреждения, срывался с цепи, как голодная невидимая свора. В такие жуткие моменты он с маниакальной жестокостью бросал нам прямо в лица сухие, скрученные, преждевременно пожелтевшие листья и мелкую, колючую пыль. Эти ломкие листья царапали нежную кожу на щеках, словно высохшие, безжалостные костлявые когти восставших мертвецов, пытающихся в последнем, отчаянном порыве черной зависти утащить живых за собой, в спасительную тьму под сырую, растерзанную землю. Деревья, растущие вокруг, казались изуродованными стражами: плотным, непроницаемым кольцом обступив территорию поместья Эйвери, они извивались в неестественных, мучительных, почти человеческих позах. Их черные, покрытые струпьями коры, искореженные болезнью и темной магией ветви, лишенные почти всей своей листвы, жалко и безнадежно тянулись к свинцовому небу, будто воздевая руки в немой мольбе о пощаде, которой в этом проклятом, насквозь прогнившем и забытом богом мире давно уже не существовало. Где-то очень далеко, за невидимым из-за плотной пелены сгустившегося мрака горизонтом, глухо, угрожающе и утробно рокотал гром. Его низкие, вибрирующие раскаты отдавались дрожью в самой земле, проходя через подошвы ботинок, напоминая ритмичный, неумолимый и методичный барабанный бой перед массовой, безжалостной казнью на древнем эшафоте. Каждая тягучая секунда, каждое крошечное, растянутое до бесконечности мгновение этого изматывающего вечера были насквозь, до самого основания пропитаны вязким, парализующим волю и разум ожиданием неминуемой, жестокой смерти. Мы с Поттером, плечо к плечу, неподвижно замерли перед высокими, массивными, выкованными из непроницаемо-черной стали воротами. Тяжелые железные прутья, некогда искусно переплетенные безумным кузнецом в виде извивающихся, готовых к броску клыкастых ядовитых змей и шипастых, густо покрытых острыми, как бритва, лезвиями лоз, казались монолитной, абсолютно непреодолимой для простого смертного стеной. Эта страшная преграда служила не только физической, но и ментальной, непреодолимой границей, навсегда отделяющей последнюю жалкую иллюзию привычной человечности от абсолютного, первозданного, хтонического мрака, безраздельно царившего за ними. Само старинное поместье угрожающе возвышалось вдалеке — мрачная, уродливая, угловатая и асимметричная громадина, сложенная из почерневшего от времени и проклятий камня. Его темные, узкие, похожие на бойницы и покрытые вековой, нетронутой пылью окна смотрели на нас сверху вниз пустыми, черными, абсолютно слепыми глазницами гигантского, давно истлевшего мертвеца, который терпеливо и безмолвно выжидает свою обреченную добычу. От самой сырой земли, от каждого скрученного, пожухлого и больного стебелька мертвой травы исходил едва уловимый, но моментально выворачивающий желудок наизнанку, тошнотворный запах застарелой гнили, старой, въевшейся в камень запекшейся крови и концентрированной, тяжелой, удушливой темной магии. Эта осязаемая скверна глубоко, на многие метры вниз въелась в саму почву за долгие месяцы изощренных, садистских пыток, нечестивых, богомерзких кровавых ритуалов и жертвоприношений, проводимых жестокими, потерявшими человеческий облик хозяевами этого навеки проклятого, отрезанного от света места. Я медленно, словно преодолевая невидимое, густое, похожее на патоку сопротивление самого искаженного пространства, подняла правую руку. Мои онемевшие пальцы крепко, до болезненного побеления суставов и судорог в мышцах сжали знакомое, отполированное гладкое древко волшебной палочки, ища в ней последнюю опору. Взмахнув ею — невероятно резким, хлестким, отточенным годами войны до совершенного, пугающего своей бездушностью автоматизма движением, в котором не было ни малейшей предательской слабости или дрожи, — я молча, не произнося ни звука, наблюдала за тем, как вершится магия. Из ниоткуда, прямо из тяжелого, наэлектризованного, пахнущего грозой и искрящегося невидимой статикой воздуха, с громким, режущим слух змеиным шипением и лязгом начали материализоваться толстые, массивные, сплошь покрытые бурой, въевшейся вековой ржавчиной железные путы, готовые исполнить мою непреклонную волю. Возникшие из ниоткуда цепи не просто упали на него — они, подчиняясь злой, искаженной магии, тяжелыми, ледяными стальными змеями метнулись к худым, истощенным долгими скитаниями запястьям Гарри. Они грубо, с хищной стремительностью обвились вокруг них, плотно смыкая свои смертоносные кольца. Раздался резкий, глухой, лязгающий звук ударившегося друг о друга металла, который словно заржавленный нож безжалостно разорвал гнетущую, вибрирующую от напряжения тишину этого мертвого места. Холодный, не знающий ни жалости, ни сострадания металл глубоко впился в его бледную, покрытую запекшейся кровью, въевшейся грязью и сетью мелких, саднящих царапин кожу. Гарри инстинктивно, повинуясь рефлексам загнанного зверя, дернулся, пытаясь отстраниться от источника боли и сбросить оковы. Его изможденное лицо на короткую долю секунды исказила резкая, уродливая гримаса нескрываемого страдания, когда бездушное, неумолимо стягивающееся железо с отвратительным влажным хрустом сдавило хрупкие кости запястий, грозя вот-вот сломать их пополам. — Извини, это для правдоподобности, — произнесла я. Мой голос прозвучал ровно, абсолютно безжизненно, совершенно лишенным каких-либо привычных человеческих эмоций, словно говорил искусно созданный механизм, а не живой человек. В этом ледяном тоне не проскользнуло ни единой капли раскаяния или сожаления, ни малейшей тени предательского сомнения в правильности своих действий — лишь абсолютно холодный, до дрожи выверенный, циничный расчет идеально выдрессированного, послушного солдата, давно привыкшего беспрекословно выполнять любые, даже самые чудовищные приказы. Маска безжалостной, идеальной, фанатично преданной своему лорду Пожирательницы Смерти, которую я носила так долго, так старательно, ежесекундно контролируя каждый свой жест, шаг и вздох, теперь почти намертво, с живым мясом и кровью приросла к моему настоящему лицу. Сейчас она была моей единственной надежной броней, моим непробиваемым щитом от окружающего безумия. Только этот непроницаемый, высеченный из камня фасад защищал мой хрупкий, израненный постоянными кошмарами и разъедающим чувством вины рассудок от полного, окончательного краха и истерики, которая билась где-то глубоко в горле и была готова в любую секунду вырваться наружу диким криком. — Ты когда-нибудь думала о смерти, Кель? — вдруг тихо, почти философски спросил он. Этот вопрос прозвучал совершенно внезапно, разрезая своим надтреснутым, сорванным от прошлых криков и ночных холодов хриплым шепотом плотную, удушливую завесу гнетущей тишины, тяжелым саваном висевшей между нами. Поттер очень медленно, словно каждое движение шеи причиняло ему невыносимую боль, повернул ко мне свое осунувшееся лицо. От этого внезапного, режущего слух своей неуместностью, интимного сокращения моего имени — имени, которое когда-то, в другой, бесконечно далекой и кажущейся теперь абсолютно чужой, вымышленной, прочитанной в красивой сказке жизни, произносили с искренним теплом и беззаботным, звонким смехом у ярко горящего, безопасного камина в Норе под тихий аккомпанемент звона фарфоровых чайных чашек — я едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть всем своим напряженным телом. Это короткое, брошенное вскользь слово ударило меня под дых гораздо сильнее, точнее и болезненнее любого, даже самого изощренного Непростительного проклятия, в одно мгновение выбивая весь кислород из легких. — В последнее время постоянно, — предельно честно, не пытаясь больше прятаться за заученными лживыми фразами, призналась я. Мой голос прозвучал глухо, надломленно, но все так же пугающе ровно, ничем не выдавая бушующей внутри меня разрушительной бури. Я заставила себя поднять подбородок и смотреть прямо в его глаза — в те некогда по-детски сияющие, полные слепой веры, а теперь навсегда потускневшие, безмерно уставшие, видевшие слишком много смертей и предательств глаза, частично скрытые за круглыми стеклами очков. Но даже сквозь эту плотную, серую пелену абсолютной безнадежности, отчаяния и крайнего физического истощения в них, на самом дне расширенных зрачков, все еще упрямо, категорически не желая сдаваться наступающей тьме, бился невероятно чистый, пронзительно-яркий изумрудно-зеленый свет. — Пока ты не привела меня к нему… могу я попросить у тебя прощения? — тяжело, с каким-то рвущим измученные легкие, надрывным и свистящим хрипом вздохнул парень. Каждый вдох давался ему с видимым трудом, словно воздух в этом проклятом месте был отравлен пеплом и густой безнадежностью. Он медленно, преодолевая невидимое сопротивление, опустил потухший взгляд на свои скованные толстым, покрытым хлопьями ржавчины металлом руки. — За что? — я лишь слегка, почти высокомерно приподняла бровь. Я изо всех сил, до настоящей, сводящей скулы физической боли в задеревенелых мышцах лица старалась удержать эту намертво приросшую ко мне маску ледяного, абсолютно отстраненного равнодушия. Это было необходимо, хотя в эту секунду внутри меня с оглушительным, закладывающим уши грохотом рушились последние, чудом уцелевшие бастионы самообладания, грозя выпустить наружу истерику. — За то, что просто стоял, как трус, и смотрел, как твоя собственная семья методично, день за днем морально убивает тебя, безжалостно растаптывает твою светлую душу в грязную лужу, и абсолютно ничего, ни единой мелочи не делал, чтобы остановить это, — слова полились из него непрерывным, обжигающим, словно кислота, лихорадочным потоком. Он говорил неестественно быстро, судорожно проглатывая окончания слов, словно панически боялся, что отпущенное ему время истечет раньше, чем он успеет выплеснуть из себя эту годами копившуюся, ядовитую вину. — За то, что позволил нашей дружбе разрушиться, осыпаться мертвым прахом именно в тот страшный момент, когда ты нуждалась во мне больше всего на свете. За то, что тебе пришлось в полном, абсолютном и сводящем с ума одиночестве пережить в ученичестве у Беллатрисы… пережить те нечеловеческие, выворачивающие наизнанку пытки, то извращенное, гнойное безумие, которое эта тварь день за днем насильно вливала в твой разум, ломая твою хрупкую психику. За то, что тебе приходилось собственными дрожащими руками ломать саму себя, по живым, кровоточащим кускам отрывать от себя собственную человечность, чтобы гениально, без единой спасительной осечки играть роль безжалостного монстра и хладнокровной предательницы перед самим Темным Лордом, читающим мысли. За то, что ты совершенно добровольно позволяла мне ненавидеть тебя всем сердцем, презирать тебя до самой глубины души, проклинать твое имя, пока ты там, в кромешной тьме, балансируя на самом краю неминуемой гибели, тайно передавала бесценную информацию Ордену и искала эти проклятые крестражи. Хотя всем этим… всем этим кошмаром, черт возьми, по всем мыслимым законам справедливости должен был заниматься я, а не ты! — Ты не наглей, Герой, — горько, с надломом хмыкнула я. В этой кривой, болезненно вымученной усмешке было столько скопившейся за эти бесконечные, кровавые долгие месяцы ядовитой, разъедающей самые кости усталости, что она больше походила на сдавленный, предсмертный всхлип, каким-то чудом не вырвавшийся из пересохшего горла. — Все мученические лавры и почести захотел забрать исключительно себе? Помнишь, как Снейп когда-то говорил, презрительно кривя свои тонкие губы? «Мир не крутится вокруг вас, мистер Поттер». Не смей винить себя в том, на что ты физически, при всем своем горячем гриффиндорском желании спасти всех и вся, не мог повлиять. Это был мой осознанный выбор, Гарри. И только мой. Я сама, по собственной воле шагнула в этот зияющий ад. Я тебя ни в чем не виню и не имею на это ни малейшего морального права. Мой взгляд, окончательно не выдержав тяжести этого страшного, безжалостно обнажающего истерзанную душу разговора, скользнул мимо его нечесаной, покрытой серой пылью и растрепанной холодным ветром макушки. Он потерялся в чернеющих, пугающе скрюченных силуэтах мертвых, искореженных какой-то темной магией деревьев, обступивших нас плотным кольцом подобно безмолвным, строгим судьям. Война… Мерлин всемогущий, как же я всем своим изувеченным, изломанным естеством до дрожи ненавидела это короткое, хлесткое, но такое всеобъемлюще страшное слово. В нашем далеком, иллюзорно-беззаботном и пахнущем сливочным пивом детстве мы взахлеб, прячась под одеялами, читали красивые, кристально наивные сказки. Там чистый, слепящий свет неизменно, по строгим и незыблемым законам жанра побеждал любую тьму. Там благородные, безупречные в своих помыслах герои совершали великие, воспетые в легендах подвиги, облаченные в сияющие золотом доспехи, а уродливые, карикатурные злодеи всегда картинно падали поверженными в дорожную пыль под торжественные, оглушительные звуки победных фанфар. В нашей же реальности не было ни фанфар, ни золота — только грязь, кровь и бесконечные компромиссы с собственной совестью. У настоящей войны, громыхающей за пределами иллюзорно-безопасных стен, нет человеческого лица, у нее нет ни чести, ни милосердия, ни даже крошечной капли сострадания к павшим. Это слепой, вечно голодный, слюнявый и ненасытный, всепожирающий зверь. Он методично, с леденящим душу хрустом перемалывает в своих свинцовых, абсолютно равнодушных жерновах некогда счастливые, ничем не омраченные человеческие судьбы, светлые юношеские надежды и целые поколения, не оставляя после себя ничего, кроме безымянных братских могил и выжженной, пропитанной кровью земли. Эта война не разбирает, кто объективно прав, а кто виноват; кто избранный герой с великим, невыносимым, словно крест, пророчеством на хрупких мальчишеских плечах, а кто просто испуганный, до смерти запутавшийся в липких сетях чужих масштабных интриг ребенок, который просто имел несчастье случайно оказаться не в том месте и не в то время. Моя душа уже очень, очень давно, кажется, в какой-то прошлой жизни, превратилась в выжженную дотла, бесплодную и безжизненную пустошь, где совершенно не осталось места ни для животворящего света, ни для искренней радости. Эту мертвую пустыню густо, словно снегом, усеивал лишь серый, едкий и горький пепел моих собственных, навсегда разрушенных детских идеалов и иллюзий. Я совершенно добровольно, не строя воздушных замков и с широко открытыми глазами шагнула в эту Бездну. Я позволила липкой, удушливой, как смола, тьме обволочь меня с ног до головы, проникнуть глубоко под кожу, отравляя кровь. Я покорно позволила безумной, захлебывающейся собственным маниакальным хохотом Беллатрисе раз за разом вырезать на моем пульсирующем, беззащитном сознании свои больные, невообразимо изощренные узоры чистой агонии с помощью непростительного проклятия — и все это жуткое саморазрушение делалось лишь ради одного. Ради крошечного, призрачного, едва уловимого, как утренний туман, шанса на то, что такие люди, как Гарри, те немногие, в ком еще чудом остался непорочный свет, смогут когда-нибудь в будущем увидеть завтрашний, по-настоящему чистый и мирный рассвет без запаха гари. И пусть меня до конца времен проклянут неблагодарные потомки, но это мое падение не было какой-то возвышенной, пафосной жертвой во имя пресловутого «великого блага», которым так любил лицемерно, по-стариковски бравировать покойный Альбус Дамблдор, трусливо пряча свои проницательные глаза. Нет, в моем поступке не было ни капли романтики. Это была всего лишь сухая, жестокая, безжалостная математика выживания. И ради того, чтобы получить правильный, спасительный результат в этом кровавом уравнении, я была абсолютно готова стать ничем — абсолютным нулем, пустотой, стертой с лица земли. — Можешь пообещать мне одну вещь? — его до боли тихий, болезненно надломленный, хриплый голос внезапно вырвал меня из затягивающей, как зыбучие пески, пучины тяжелых, густых и почти физически осязаемо мрачных мыслей, в которых я беспросветно тонула последние несколько затянувшихся минут. Поттер медленно, словно преодолевая колоссальное земное притяжение, поднял взлохмаченную голову. Он твердо, не моргая и не отводя взора, посмотрел мне прямо в глаза. И в этом пронзительном, обжигающем тусклой, но глубокой зеленью взгляде, направленном на меня сквозь покрытые сеткой трещин и мутные от пыли стекла круглых очков, больше не было ни единой капли прежнего юношеского страха перед неизвестностью. Не было ни терзающих душу сомнений, ни той наивной, отчаянной и светлой надежды на внезапное чудо, которая всегда, вопреки любой логике, вела его вперед через все преграды. Теперь там плескалась лишь абсолютная, пугающая своей взрослостью, монументальная и непоколебимая решимость человека, который окончательно дошел до самого конца своего извилистого пути, заглянул за грань и теперь полностью осознанно, шаг за тяжелым шагом, добровольно идет на свой персональный эшафот. — Все что угодно, Гарри. Абсолютно все, — так же тихо, почти шепотом ответила я. Мой голос прозвучал на удивление сухо и ровно, не дрогнув ни на йоту, хотя в этот момент я физически, до комка в горле чувствовала, как где-то очень глубоко внутри, прямо под сводящими ребрами, натягивается до опасного предела и жалобно, тонко звенит, грозя вот-вот лопнуть от невыносимого напряжения, невидимая струна моего хваленого самоконтроля. Я с неистовой силой впилась ногтями в собственные озябшие ладони, протыкая кожу, только чтобы хоть немного отвлечься на эту пульсирующую физическую боль от надвигающейся истерики. — Когда меня… когда я умру от руки Волдеморта, — он произнес это табуированное, страшное имя удивительно спокойно, без своей привычной запинки или содрогания, словно зачитывая вслух сухой, непреложный и неизбежный медицинский факт из истории болезни, — будь с Селестой, пожалуйста. Столько времени, сколько потребуется. Не отходи от нее ни на шаг, умоляю. Сказав это, парень судорожно, словно утопающий, вынырнувший на секунду из ледяной воды, втянул в себя воздух, и его худые плечи, секунду назад напряженные, как каменные изваяния, на мгновение бессильно поникли под тяжестью произнесенного приговора. Он разорвал наш зрительный контакт и медленно опустил потухший, невыносимо усталый взгляд вниз, на свои безнадежно перепачканные сырой лесной землей и покрытые коркой чужой запекшейся крови старые ботинки. — Мне так чертовски жаль, Ракель. Жаль, что она полюбила такого проблемного, обреченного парня, как я. Не стоило мне вообще подпускать ее к себе, не стоило связывать нас какими-либо чувствами… я ведь с самого начала знал, чувствовал каждой клеткой своего уставшего тела, что рано или поздно могу умереть. Что скорая смерть — это мой личный крест, моя неизбежная обязанность перед этим миром. И сегодня я действительно покину его, оставив ее с разбитым вдребезги сердцем, один на один с этим невыносимым горем в самом черном эпицентре войны. Она твоя лучшая подруга, я прекрасно знаю, что ты и так будешь рядом с ней, но… все равно. Пообещай мне. Пообещай, что не оставишь ее тонуть в вязком отчаянии, когда принесут мое тело. Она должна жить дальше. Просто обязана. Выбраться из этого кошмара, окончить школу, найти спокойную работу… Должна полюбить еще кого-то, выйти замуж за нормального человека, который сможет гарантировать ей безопасность, родить прекрасных детей… и вспоминать обо мне только как о неудавшейся, глупой, трагичной первой любви, которая навсегда осталась далеко в прошлом. — Даю слово, — мой голос предательски дрогнул, дав петуха, и в одночасье разрушил ту тщательно выстроенную по кирпичикам холодность, которой я прикрывалась годами, пряча свои истинные эмоции. Я судорожно сглотнула подступивший к горлу колючий ком, грозящий полностью перекрыть дыхание, и, пытаясь хоть как-то разрядить эту удушающую атмосферу прощания, выдавила из себя: — Я лично проконтролирую, чтобы ее первенца звали Гарри. В крайнем случае — Джеймс. — Очень смешно, — криво, болезненно усмехнулся он. В этой жалкой, искаженной гримасе, мелькнувшей на его бледном лице, скользнула такая искренняя, пронзительная и неприкрытая человеческая боль, что мне захотелось зажмуриться и отвести взгляд. Я отчетливо видела, как невыносимо неприятна, как мучительна, ревностна и противоестественна для него одна только мысль о том, что его любимая, нежная Селеста когда-нибудь станет матерью детей, но не его. Что кто-то другой, совершенно чужой и незнакомый, будет целовать ее по утрам, зарываться пальцами в ее мягкие волосы, держать за руку во время долгих прогулок и слушать ее смех. Он своими собственными руками отдавал ее будущему, в котором для него самого уже не было места. Поттер глубоко втянул носом холодный лесной воздух, словно собираясь с мыслями перед прыжком в черную пропасть, и посмотрел на меня с новым, неожиданным нажимом, от которого по спине пробежал неприятный холодок. — И еще кое-что. Помирись с семьей, Ракель. С Гермионой в том числе. Найди в себе силы простить их за те жестокие слова, а им дай шанс простить тебя за твой уход. Это мое последнее желание. — Ты не можешь просить о подобном, Поттер, — я резко отшатнулась назад, словно от сильного физического удара наотмашь, едва не споткнувшись о выступающий корень старого дерева. Старая, едва зарубцевавшаяся рана снова вскрылась, закровоточила, пульсируя фантомной болью в груди. — Пожалуйста, Ракель, — его зеленые глаза умоляюще блеснули в полумраке, отражая тусклый свет далеких звезд. В них не было осуждения, только бесконечная усталость человека, который до конца понимает цену каждой потерянной связи. — Через полчаса мой хладный труп будет валяться в ногах Темного Лорда на радость его свите. Создай для меня хотя бы иллюзию того, что ты сделаешь это. Соври мне прямо сейчас, если нужно. Мне просто станет немного легче уходить в кромешную темноту, зная, что ты не останешься совсем одна. — Я не одна, Гарри, — глухо, почти зло отозвалась я. Защитная реакция сработала мгновенно, заставив меня упрямо вздернуть подбородок и скрестить руки на груди, словно отгораживаясь от его проницательных слов невидимым щитом. — У меня есть Драко и Теодор. У меня есть Нарцисса, которая сделала для меня больше, чем родная мать. И Селеста. Мне этого хватает, слышишь? Более чем. Они — моя настоящая семья. Гарри медленно, словно каждое движение давалось ему с невыносимым трудом, покачал головой. На его покрытом царапинами и сажей лице не отразилось ни капли осуждения — только всепрощающая и понимающая грусть, от которой мне стало физически тошно. — У меня никогда не было семьи, Ракель, — мягко произнес он. В его тихом, надтреснутом голосе прозвучала такая пронзительная, вековая тоска, что моя показная злость, которой я отгораживалась от реальности, начала стремительно таять, оставляя после себя лишь саднящую пустоту. — Настоящей, большой, шумной семьи. Такой, как твоя. Знаешь, иногда я даже завидовал тебе. Стоял в стороне и просто завидовал этим бесконечным спорам за обеденным столом, громким крикам, вашей вечной суете, даже вашим самым дурацким, нелепым ссорам из-за пустяков… Потому что за всем этим хаосом всегда стояло нечто незыблемое и прочное. Вам было дело друг до друга. Вас связывала кровь и любовь, которую не вытравить никакими обидами. Он сделал крошечный, неуверенный шаг ко мне. Сухая ветка под его изношенным кроссовком громко хрустнула, и этот звук в мертвой тишине леса показался мне оглушительным выстрелом. — Дамблдор часто говорил, что самое важное и самое сложное искусство в нашей жизни — это умение прощать, — Гарри посмотрел мне прямо в глаза, словно пытаясь передать часть своего странного, пугающего спокойствия. — Не носи этот груз в себе, Ракель, он просто сожжет тебя изнутри, оставив один пепел. Прости их, пожалуйста. Не ради меня. Ради себя самой. Чтобы жить дальше без этой тяжести. Я горько, надрывно хмыкнула, чувствуя, как предательски защипало в глазах от подступающих злых, горячих слез. Имя покойного директора сейчас, в этот момент, когда лучший из нас стоял на пороге собственной смерти, прозвучало как самая жестокая, извращенная насмешка из всех возможных. — Дамблдор много чего говорил, Гарри, — процедила я сквозь стиснутые зубы. Каждое слово давалось с чудовищным трудом, словно мое горло забили мелким битым стеклом, режущим связки в кровь. Я с отчаянной болью смотрела на его фигуру, тонущую в безразмерной куртке. Мальчик-Который-Выжил. Идеальная, безупречно вылепленная пешка, хладнокровно и расчетливо принесенная в жертву чужим великим замыслам. — И половина из его красивых, возвышенных речей оказалась обыкновенной, лицемерной ложью. Удобной манипуляцией старого кукловода, надежно спрятанной за доброй дедушкиной улыбкой, очками-половинками и дурацкими лимонными дольками. Он любил повторять, что свет всегда побеждает тьму, что истинная любовь спасет нас всех… Но просто посмотри, где мы сейчас, Поттер! Оглянись вокруг на этот гниющий лес! Именно из-за его грандиозных, многоходовых планов, из-за его чертова «Всеобщего Блага» ты сегодня идешь умирать. И идешь абсолютно добровольно, как покорный агнец на заклание. Гарри не проронил ни слова. Он лишь коротко, почти незаметно кивнул моим словам. В его потускневших, но все еще по-гриффиндорски упрямых зеленых глазах я прочла понимание своей судьбы. В них не было больше ни отрицания, ни юношеской бравады, ни слепой надежды на внезапное чудо. Он тоже прекрасно знал все правила этой извращенной шахматной партии, в которую нас втянули задолго до нашего рождения. Знал, что цена единственной фатальной ошибки — не просто наши никчемные, сломанные войной жизни, а само существование того шаткого, хрупкого мира, который мы так отчаянно и безнадежно пытались спасти. Не в силах больше выносить этот всепрощающий, понимающий взгляд обреченного человека, я резко отвернулась, обрывая зрительный контакт. Дерганым, нервным движением поправила тяжелую, пропахшую въедливой сыростью и гнилой листвой мантию Пожирателя, накидывая черный капюшон как можно глубже на лицо. Пряча свою слабость, я уверенно шагнула прочь от него, в надвигающуюся тьму, прямо к высоким кованым воротам поместья Эйвери, которые уже ждали меня, как распахнутая пасть чудовища. Тьма здесь была осязаемой. Она клубилась вокруг поместья густым, удушливым туманом, казалось, ощупывала меня невидимыми, липкими щупальцами. Эта древняя магия проверяла на прочность, жадно выискивала малейшую брешь в моей защите, пытаясь вытащить наружу страх, сомнения и чувство вины. Я до боли сжала челюсти, возводя в разуме непробиваемые бетонные стены, и подняла правую руку. Чуть дрожащими пальцами я позволила своей волшебной палочке вступить в резонанс с древними, пропитанными кровью защитными чарами. Сложные механизмы старинных замков лязгнули — громко, раскатисто, неотвратимо в окружающей тишине. Этот звук был похож на лязг падающего на плаху ножа гильотины, отсекающего нам путь к отступлению. Искусно выкованные металлические змеи, плотно оплетавшие ржавые железные прутья ворот, на одно жуткое, противоестественное мгновение действительно ожили. Металл заскользил по металлу, они мерзко зашипели, их чешуя зловеще блеснула в лунном свете, а рубиновые глаза полыхнули дурным, кровавым светом, сканируя мою магию. Они неохотно признали во мне «свою», отступая. Тяжелые створки с протяжным, похожим на человеческий стон скрипом медленно поползли в стороны, открывая нам зев усадьбы — путь в самое сердце преисподней. — Вперед, — грубо рявкнула я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал безжалостно и холодно. Я резко дернула за невидимую магическую нить, туго связанную с тяжелыми кандалами на запястьях Поттера. — И постарайся не сдохнуть от страха раньше времени, Избранный. Темный Лорд будет крайне разочарован, если я притащу ему к ногам лишь твой окоченевший труп. Гарри пошатнулся от моего рывка, цепи на его руках жалобно звякнули. — Ты не можешь бесконечно бежать от правды, Ракель, — горько усмехнулся он, и эта усмешка, полная сожаления не о себе, а обо мне, ударила меня. Он видел меня насквозь. Видел, как я ломаюсь под тяжестью собственной маски. Он споткнулся о выступающий корень, но устоял на ногах, покорно выпрямил спину и послушно шагнул следом за мной. Шаг за шагом, в звенящей тишине, нарушаемой лишь звоном цепей и шорохом наших шагов, мы ступили на выложенную черным гранитом дорожку, ведущую к парадным дверям. С каждым метром, приближающим нас к нависающей во мраке громаде готического поместья, воздух становился все холоднее, вымораживая легкие. Гнетущее, липкое чувство надвигающейся развязки стягивало грудную клетку ржавым стальным обручем, не давая сделать полноценный вдох. Отступать было некуда. Часы пробили точку невозврата. Бесконечная, кровавая партия перешла в эндшпиль. Тяжелые дубовые двери поместья возвышались перед нами, словно врата в саму преисподнюю. Искусная резьба, покрывавшая их почерневшую от времени и темной магии поверхность, изображала сцены древних пыток и триумфа чистокровных магов над маглами. Казалось, вырезанные в дереве лица искажаются в беззвучных криках при каждом порыве ледяного ветра. Я толкнула массивные створки. Они подались на удивление легко, без единого звука, словно дом сам с готовностью втягивал нас в свое гнилое нутро. Мы шагнули в просторный аванзал. Воздух был спертым, пахнущим старым воском, сыростью и едва уловимым, но тошнотворным металлическим запахом крови, который, казалось, въелся в сами каменные плиты пола. Как только двери за нашими спинами беззвучно сомкнулись, отрезая путь к отступлению, от теней у противоположной арки отделились две высокие фигуры. Я мгновенно узнала их по походке и ауре жестокости, которая тянулась за ними, как шлейф ядовитых испарений. Мальсибер и Яксли. Сегодня они исполняли роль цепных псов, охраняющих покой своего хозяина. Мальсибер, массивный, с грубым, изрытым шрамами лицом и повадками мясника, небрежно поигрывал волшебной палочкой, глядя на нас из-под кустистых бровей с нескрываемым садистским предвкушением. Яксли же, напротив, держался с аристократической, но не менее хищной грацией. Его светлые волосы были гладко зачесаны назад, а холодные, бесцветные глаза сузились, сканируя мою фигуру. — Дальше хода нет, Уизли, — голос Яксли разнесся по гулкому залу сухим, скрипучим эхом. Он сделал шаг вперед, преграждая дорогу, и надменно вздернул подбородок. — Темный Лорд сегодня никого не принимает. Он занят важными делами, и я не получал никаких распоряжений о твоем визите. Тебе лучше убраться, пока я не решил наказать тебя за дерзость. Мальсибер хрипло, лающе рассмеялся, перенося вес с одной ноги на другую, словно готовый в любую секунду броситься на меня и разорвать голыми руками. — Слышала, что сказал Яксли, девчонка? — прорычал он. — Проваливай во тьму, откуда пришла. Лорд не терпит, когда его беспокоят по пустякам такие мелкие сошки, как ты. Внутри меня все сжалось в тугой, ледяной ком паники, но внешне я лишь презрительно скривила губы. Моя рука, сжимающая магическую нить от кандалов Гарри, осталась абсолютно твердой. Я выпрямилась во весь рост, вложив в свой взгляд столько яда и надменного превосходства, сколько смогла из себя выжать. — Пустякам? — мой голос прозвучал тихо, но в этой обманчивой тишине звенела сталь, заставившая Мальсибера невольно прекратить свой смех. Я сделала медленный, нарочито вальяжный шаг вперед, заставляя Яксли напрячься. — Ты называешь это пустяком, Корбан? Твоя недальновидность поражает меня всё больше с каждым днем. Впрочем, как и твоя некомпетентность. Я резко, с силой дернула за невидимую цепь. Гарри пошатнулся и был вынужден выйти из теней прямо в тусклый круг света. Звон тяжелых кандалов на его запястьях резанул по слуху. Поттер поднял голову, и в его зеленых глазах не было ни капли животного страха, лишь холодное, пугающее с мирение и упрямство. Яксли подавился собственным вздохом. Вся его аристократическая спесь мгновенно испарилась, лицо вытянулось, а бесцветные глаза расширились до невозможных размеров. Он уставился на Поттера так, словно перед ним возник сам дьявол. Палочка Мальсибера с тихим стуком выскользнула из его ослабевших пальцев и покатилась по каменному полу, но он даже не заметил этого, не в силах оторвать жадного, шокированного взгляда от Мальчика-Который-Выжил. — Поттер… — выдохнул Яксли, и в его голосе смешались благоговейный ужас и неверие. — Это… это невозможно… — Как видишь, возможно, Яксли, — я позволила себе торжествующую, злую усмешку, растягивая слова с истинно слизеринским наслаждением. — Пока вы тут протирали штаны, охраняя пустые коридоры и теша свое непомерное эго, я сделала то, что весь Ближний круг не мог сделать на протяжении долгих лет. Я принесла Темному Лорду его главного врага. Подала его на блюдечке. Прямо в руки. А теперь, — я понизила голос до угрожающего, змеиного шипения, — отойди с дороги. Если ты задержишь меня хоть на секунду, и Повелитель узнает, что ты встал между ним и Гарри Поттером… боюсь, твоя голова украсит пику над этими воротами еще до заката. Угроза подействовала безотказно. Яксли сглотнул, его кадык нервно дернулся. Он суетливо отступил в сторону, вжимаясь спиной в холодный камень стены, словно пытаясь слиться с ней. Мальсибер, все еще пуская слюни от шока, попятился следом. Они больше не смели произнести ни слова. Я снова дернула цепь, и мы с Гарри прошли мимо них, оставляя позади двух оцепеневших Пожирателей Смерти. Мы вступили в длинный, погруженный во мрак коридор поместья. Наши шаги гулко отдавались от сводчатых потолков. С портретов на стенах за нами наблюдали бледные, безумные лица предков рода Эйвери; они шептались, переговаривались, показывали на Гарри пальцами, их нарисованные глаза горели злобой и кровожадным восторгом. Атмосфера с каждым шагом становилась все более плотной, давящей. Казалось, сама магия этого дома пытается раздавить нас, выпить наши силы еще до того, как мы дойдем до цели. Гарри шел ровно, не пытаясь сопротивляться. Его плечи были расправлены. Эта показная покорность рвала мне душу на части, но я продолжала смотреть только вперед, на огромные, двустворчатые двери из черного дерева, ведущие в главный Темный зал. Из-под щели внизу пробивался тусклый свет. Мы остановились перед ними. Я закрыла глаза на долю секунды, собирая всю свою волю в стальной кулак, и толкнула двери обеими руками. Они распахнулись с величественным гулом. Потолок терялся высоко во тьме, создавая иллюзию бездонного колодца. Пространство освещалось лишь колоссальным камином у дальней стены, в котором ревело неестественное, бездымное фиолетовое пламя, отбрасывая на стены гротескные, дергающиеся тени. В центре этого циклопического помещения располагался огромный круглый стол, вырезанный из цельного куска темного, почти черного камня. Вокруг него в глубоких креслах с высокими спинками сидела элита — Ближний круг Темного Лорда. Воздух в зале был настолько пропитан концентрированной темной магией, что на языке чувствовался привкус озона и пепла. При звуке открывающихся дверей все разговоры мгновенно стихли. Несколько голов синхронно повернулись в нашу сторону. Справа от центрального места сидела Беллатриса Лестрейндж. Ее густые, спутанные черные кудри копной спадали на плечи, а в глубоко посаженных, безумных глазах плясали отблески фиолетового пламени. Она как раз лениво крутила в тонких, костлявых пальцах свой кривой кинжал, но при нашем появлении замерла. Ее губы полуоткрылись, обнажив желтоватые зубы, а во взгляде вспыхнул дикий, неконтролируемый интерес. Рядом с ней, похожие на две мрачные, неподвижные горгульи, застыли братья Лестрейнджи — Рудольфус и Рабастан. Их лица, навсегда искаженные годами, проведенными в Азкабане, выражали угрюмую настороженность. Чуть поодаль, вальяжно откинувшись на спинку кресла, сидел Антонин Долохов. Его изрезанное глубокими морщинами лицо было спокойным, но глаза профессионального убийцы мгновенно оценили ситуацию, а рука неуловимым движением скользнула ближе к спрятанной в рукаве палочке. Но мое внимание, как и внимание всех присутствующих в этом проклятом зале, было мгновенно приковано к фигуре, восседавшей во главе стола. Лорд Волдеморт. Он сидел в кресле, больше напоминающем трон. Его неестественно бледная, почти светящаяся в полумраке кожа обтягивала череп, лишенный волос. Длинные, паукообразные пальцы с острыми ногтями покоились на подлокотниках. На его плечах покоилась толстая, покрытая ромбовидным узором чешуя Нагайны. Огромная змея медленно, гипнотически извивалась вокруг спинки трона, ее плоская треугольная голова с немигающими желтыми глазами раскачивалась прямо над плечом хозяина. Змея тихо зашипела, почувствовав чужаков, и ее раздвоенный язык попробовал воздух на вкус. Волдеморт медленно поднял голову. Встретиться с ним взглядом было все равно что заглянуть в жерло действующего вулкана. Его красные глаза, с вертикальными, как у кошки, зрачками, вспыхнули адским огнем. В них не было ничего человеческого — лишь бездна абсолютного, холодного зла и всепоглощающей жажды власти. Тишина в зале стала осязаемой, тяжелой, как гранитная плита. Никто не смел даже вздохнуть. Волдеморт скользнул взглядом по мне, задержавшись на долю секунды на моем непроницаемом лице, а затем его багровые глаза медленно, словно предвкушая изысканное лакомство, переместились на фигуру закованного в цепи юноши, стоящего рядом со мной. Лицо без носа, с тонкими щелями вместо ноздрей, дрогнуло. Тонкие, бескровные губы Темного Лорда медленно растянулись в жуткой, леденящей душу улыбке, от которой даже самые закаленные Пожиратели Смерти за столом невольно вжались в свои кресла. Тишина затянулась настолько, что стало слышно, как потрескивают поленья в исполинском камине. Волдеморт не сводил пылающего взгляда с лица Гарри. В этих красных глазах читался триумф, которого он ждал долгие годы. — Гарри Поттер, — голос Темного Лорда оказался неожиданно тихим, высоким и шелестящим, как сухая листва на ветру, но он заполнил каждый уголок огромного зала. — Мальчик-Который-Выжил. Пришел умереть. Беллатриса издала сдавленный писк, перешедший в безумный, захлебывающийся смех. Она вскочила со своего кресла, отбросив кинжал, и бросилась к ногам своего повелителя. — Мой Лорд! О, мой Повелитель! — вопила она, глядя на Волдеморта с благоговейным обожанием. — Наконец-то! Щенок в ваших руках! Позвольте мне… позвольте мне первой пустить ему кровь! Совсем немного, только чтобы услышать, как он визжит! Волдеморт не удостоил ее даже взглядом. Он поднял бледную руку с неестественно длинными пальцами, и Беллатриса мгновенно замолкла, съежившись на полу, словно побитая собака. Нагайна на плечах Лорда зашипела громче, скользя по его мантии вниз, на холодный каменный пол. Темный Лорд медленно поднялся со своего трона. Он обошел массивный каменный стол и начал приближаться к нам. Я почувствовала, как ледяная волна чужой магии ударила в мои ментальные щиты. Волдеморт проверял меня, искал ложь, сомнение или страх. Я закрыла свой разум так крепко, как только могла, оставляя на поверхности лишь преданность и гордость за выполненное задание. Я опустилась на одно колено, склонив голову, и с силой дернула за магическую цепь, заставляя Гарри последовать моему примеру. Но Поттер лишь покачнулся. Он стиснул зубы и остался стоять, гордо вздернув подбородок, отказываясь преклонять колени перед убийцей своих родителей. Волдеморт остановился в двух шагах от нас. Я видела подол его черной мантии и скользящее рядом толстое тело Нагайны. — Какая дерзость, — мягко произнес он, рассматривая парня. — Ты все еще пытаешься играть в героя, Гарри. Даже сейчас, стоя в моем зале, закованный в цепи, преданный и сломленный. Твои друзья мертвы или прячутся, как крысы. Дамблдор мертв. За тобой больше некому прийти. Гарри тяжело дышал, но его голос прозвучал на удивление твердо, когда он ответил: — Тебе все равно не победить. — Бедный, глупый мальчик, — прошептал Тёмный лорл, поднимая волшебную палочку из тисового дерева и направляя ее прямо в лоб Гарри, на шрам в виде молнии. — Ты так ничего и не понял. Я уже победил. А ты… ты лишь финальный аккорд моей великой симфонии. Он перевел взгляд своих багровых глаз на меня. — Ты хорошо послужила мне, Ракель, — произнес Темный Лорд, и в его голосе прозвучало холодное одобрение. — Ты доказала свою полезность. Твоя награда будет щедрой. Но сейчас… отойди. Я хочу насладиться этим моментом сполна. Я молча кивнула, отпуская магическую нить, которая тут же растворилась в воздухе. Поднявшись с колен, я сделала три шага назад, сливаясь с тенями, как и подобает верной слуге. Мое лицо оставалось непроницаемой маской, но внутри, под толщей окклюментных барьеров, я начала отсчитывать секунды до начала истинного плана. Один. Два. Три. Никто не смел даже пошевелиться, следя за каждым, даже самым незначительным движением своего повелителя. Волдеморт медленно, с завораживающей и одновременно пугающей грацией невероятно крупного, сытого хищника, начал кружить вокруг Гарри. Подол его тяжелой черной мантии бесшумно, словно сотканный из самой тьмы, скользил по выщербленным каменным плитам, не поднимая пыли. У подножия массивного трона, высеченного из цельного куска обсидиана, свилась в тугие, толстые кольца Нагайна. Ее чешуя тускло поблескивала в полумраке, а немигающие желтые глаза с вертикальными зрачками не отрывались от тяжело и прерывисто дышащего гриффиндорца. — Посмотрите на него, мои верные друзья, — голос Волдеморта был негромким, но эхо разносило его по самым дальним уголкам высоких готических сводов. — Вот он, ваш великий спаситель. Несокрушимый символ надежды всей магической Британии. Жалкий, покрытый грязью, сломленный мальчишка, который годами трусливо прятался за спинами своих мертвых родителей, а затем — за широкой спиной старого дурака Дамблдора. Среди безмолвных рядов Пожирателей Смерти поползли тихие, злорадные смешки, похожие на шорох сухих листьев. Беллатриса, все еще стоящая на коленях в знак глубочайшего благоговения перед своим лордом, судорожно втянула воздух. Ее впалые щеки покрылись лихорадочным румянцем, а длинный, шершавый язык кровожадно облизал потрескавшиеся губы. — Где же теперь твоя хваленая, легендарная удача, Гарри? — вкрадчиво продолжил Темный Лорд. Он подошел вплотную, возвышаясь над пленником, как сама смерть. Запах разложения и ледяной стужи ударил в лицо. — Где этот ничтожный Орден Феникса? Где все эти жалкие предатели крови и мерзкие грязнокровки, которые так пафосно клялись защищать тебя ценой своих никчемных жизней? Они бросили тебя. Оставили умирать. Ты пришел сюда абсолютно один, как слепой агнец на заклание, отчаянно надеясь на глупое чудо, которого не произойдет. Поттер медленно, с видимым усилием преодолевая тянущую боль в шее, поднял голову. На его бледном лице не было ни капли того животного ужаса, который Волдеморт так жаждал увидеть. Круглые очки сидели криво, дужка врезалась в висок, а правое стекло пошло густой паутиной мелких трещин. Но сквозь эти разбитые линзы на Темного Лорда смотрели зеленые глаза — яркие, как смертельное проклятие, полыхающие вызывающей, обжигающей, почти осязаемой яростью. — Я пришел сюда, потому что ни капли не боюсь тебя, Том, — произнес Гарри. Его голос, поначалу сухой и хриплый от жажды, с каждым произнесенным словом обретал удивительную, звенящую силу, разрезая гнетущую тишину зала. Зал судорожно ахнул, словно из помещения разом выкачали весь воздух. Беллатриса пронзительно, истерично взвизгнула, порываясь сорваться с места и вцепиться в горло Поттера голыми руками, но короткий, резкий, как удар хлыста, жест Волдеморта пригвоздил ее к каменному полу. Кроваво-красные глаза Темного Лорда сузились в тонкие, опасные щели. — Ты смеешь… — прошипел он. Темная магия в комнате буквально заискрила, воздух затрещал от переполняющего его напряжения, заставляя пламя в факелах на сырых стенах поменять цвет на ядовито-зеленый и взметнуться к самому потолку. — Смею называть тебя твоим настоящим именем? — Гарри криво усмехнулся, и в этой жалкой, вымученной улыбке было столько ядовитого, горького презрения, что я невольно восхитилась его отчаянной, безрассудной храбростью. — Конечно, смею. Том Марволо Реддл. Обычный полукровка, который так мучительно стыдился своего слабого маггловского отца, что в панике придумал себе нелепое, пафосное прозвище и заставил кучку безвольных трусов целовать грязный край своей мантии. Ты ничем не лучше тех, кого так отчаянно презираешь. Ты ничтожество. — Crucio! — исступленно рявкнул Волдеморт, потеряв остатки холодного самообладания. Ослепительный красный луч, гудящий от сконцентрированной ненависти, сорвался с кончика бледной тисовой палочки и с силой товарного поезда ударил Гарри в центр груди. Парень мгновенно рухнул на колени, не в силах сопротивляться. Его тело выгнулось дугой в неестественной, ломающей кости мучительной судороге. Каждое нервное окончание словно погрузили в кипящую кислоту. Он до скрипа стиснул челюсти, прокусив губу до крови, категорически отказываясь кричать и дарить врагу это наслаждение. Лишь глухой, сдавленный, звериный стон боли вырвался из его напряженного горла, пока Пожиратели Смерти вокруг, чувствуя торжество своего повелителя, радостно, дико и раскатисто загоготали. Я стояла абсолютно неподвижно, словно высеченная из того же безжизненного, промерзшего камня, что и стены этого зала, заставляя себя не отводить взгляд от разворачивающейся сцены. Каждая мышца в моем теле была натянута до предела, словно тетива готового к выстрелу лука, но внешне я оставалась бесстрастной. Мое сердце билось ровно и пугающе тяжело, глухими ударами отдаваясь в ушах и отсчитывая ускользающие в небытие мгновения. Четыре. Пять. Шесть. Дыхание было поверхностным, контролируемым. Моя левая рука медленно, мучительно осторожно, буквально миллиметр за миллиметром, скользнула в глубокие, скрывающие любые движения складки тяжелой черной мантии. Влажные от ледяного пота пальцы наконец нащупали холодный, спасительно-тяжелый металл, плотно обхватывающий безымянный палец. Волдеморт, пресытившись зрелищем чужой агонии, небрежным взмахом палочки снял проклятие. С оглушительным, влажным стуком Гарри тяжело осел на выщербленный пол. Его тело сотрясала крупная дрожь, он судорожно, со свистом хватал ртом пыльный воздух, словно выброшенная на берег рыба. Но не прошло и секунды, как гриффиндорец упрямо, до побеления костяшек оперся дрожащими руками о ледяные камни. Преодолевая остаточные судороги, разрывающие мышцы, он попытался подняться. — Упрямец, — холодно и брезгливо констатировал Темный Лорд, глядя на него сверху вниз. — Думаешь, твоя бессмысленная боль делает тебя великим мучеником в глазах этих людей? Ты просто глупец, слепо цепляющийся за иллюзии, которые давно рассыпались прахом. Старый интриган Дамблдор вбил в твою пустую, доверчивую голову красивые сказки о всепобеждающей любви и благородном самопожертвовании. И что в итоге? Посмотри вокруг, Гарри. Твоя жалкая мать умерла, валяясь у моих ног и умоляя меня, твоя драгоценная подруга перешла на мою сторону, сломленная этой вашей глупой, разрушительной любовью, а старик, которому ты так верил, бесславно рухнул с Астрономической башни, словно сломанная кукла. Любовь не дает силу. Любовь делает вас жалкими, уязвимыми и слабыми, Поттер. — Любовь — это то, чего ты, со всем своим черным могуществом, никогда не поймешь, — выплюнул Гарри вместе со сгустком крови, с невероятным, титаническим трудом поднимаясь на ноги. Его колени все еще предательски дрожали, не в силах выдержать вес собственного тела, но спина оставалась несгибаемо прямой. Он вскинул подбородок. — Ты жалкий, Том, — голос подростка обрел звенящую, безжалостную твердость. — У тебя нет никого. Вокруг тебя лишь рабы, дрожащие от страха. Твоя душа изуродована, разорвана на грязные, кровоточащие куски. Ты превратил сам себя в монстра только из-за жалкого, парализующего животного страха перед смертью. Ты боишься ее больше всего на свете, Том! Ты боишься! Слова Поттера хлестнули по застывшему в мертвой тишине залу, словно резкий удар кнута, эхом отскакивая от высоких сводчатых потолков. В этот самый миг, пряча дрожь, я крепко, до болезненного хруста в суставах, сжала кольцо. Острые, специально оставленные ювелиром грани черного обсидиана безжалостно впились в нежную подушечку моего пальца. Камень почти прорвал кожу, пуская первую, обжигающе горячую каплю крови — ту крошечную жертву, абсолютно необходимую для активации древних чар. Я мгновенно, на одних лишь рефлексах, закрыла разум глухими окклюментными щитами, возводя в голове непроницаемую стену из черного льда, и направила прямо в пульсирующую сердцевину камня тонкий, абсолютно незаметный извне импульс своей магии. Он был густо смешан с моей отчаянной, безмолвной мольбой, рвущейся из самой глубины души. «Пора. Драко, Тео. Сейчас! Умоляю, сейчас!» Древние руны, выгравированные на матовой темной платине, на одно короткое, рваное мгновение вспыхнули едва уловимым, пульсирующим фиолетовым светом. Эта вспышка тут же растворилась во мраке, надежно скрытая в густых, тяжелых складках моей одежды. Камень внезапно потеплел, а затем стал обжигающе горячим, словно крошечный уголек, отвечая мне ритмичной, живой пульсацией, вторящей биению моего собственного сердца. Сигнал был принят. — Я боюсь смерти? — Волдеморт театрально рассмеялся, резко запрокинув свою змееподобную голову назад. Этот смех не имел ничего общего с человеческим весельем. Он был похож на скрежет ржавого, проклятого металла, на звук скребущих по стеклу лезвий, от которого вибрировали сами древние камни подземелья. Этот звук резал слух, заставляя невольно сжиматься внутренности. Бледная, лишенная малейших признаков жизни кожа на его лице натянулась, обнажая острые скулы. — Я победил ее, мальчишка! — выплюнул он, устремив на гриффиндорца горящий фанатичным, безумным огнем взгляд. — Я зашел на пути бессмертия дальше, чем кто-либо до меня. Я познал тайны, о которых ваши ничтожные умы не смеют даже помыслить. Я вечен! Я — сама неотвратимость! — Ты ошибаешься, — Гарри криво, почти с жалостью усмехнулся, глядя прямо в пылающие красные глаза своего заклятого врага. Струйка крови стекала по его подбородку, но он даже не попытался ее стереть. В его голосе не было ни капли страха. Ни дрожи, ни сомнения, ни отчаяния загнанной в угол жертвы. Там звенело только странное, глубокое, почти пугающее своей неестественностью в данной ситуации спокойствие. Это было непоколебимое спокойствие человека, который знает то, чего совершенно не знает его самонадеянный палач. Старик Дамблдор, даже уйдя за грань, оставил свое оружие. Он все рассказал ему. Гарри знал страшную, самую сокровенную тайну Темного Лорда. Он знал о крестражах. — Твои якоря не так надежны, как ты в своей слепой гордыне думаешь, Реддл, — каждое слово Поттер произносил медленно, словно вбивая гвозди в крышку воображаемого гроба. Назвав его настоящим именем, он бросил самый страшный вызов. — Твой жалкий дневник давно уничтожен. Я сам проткнул его клыком. Кольцо твоего деда уничтожено Дамблдором. Ты не вечен. Ты уже рассыпаешься на куски. Лицо Волдеморта исказилось, превратившись в ужасающую, гротескную маску ярости. Театральная маска холодного, божественного превосходства мгновенно треснула, осыпалась мелкой крошкой, обнажая первобытную, звериную ярость существа, чей самый жуткий страх внезапно вытащили на свет. Он резко, со свистом рассекающего воздух кнута, взмахнул своей бледной, костяной палочкой, и невидимая, сокрушительная сила ударила Гарри наотмашь, с хрустом разбивая ему губу и отшвыривая назад. — Молчать! — проревел Темный Лорд. Его голос сорвался на шипение, от которого задрожали стеклянные колбы в дальнем углу зала. — Ты ничего не знаешь о моей магии, грязный полукровка! Мои секреты надежно спрятаны! Никто не сможет до них добраться! Никто! Секунда. Две. Три. — Avada Kedavra! — истерично, теряя последние остатки контроля, крикнул Лорд. Пространство разорвалось. Из кончика его палочки с оглушительным, шипящим треском вырвался ослепительный, ядовито-зеленый луч. Этот свет был настолько плотным, настолько насыщенным смертью, что на мгновение ослепил всех присутствующих, выхватывая из полумрака искаженные ужасом лица Пожирателей. Луч неумолимо рванулся в сторону Гарри. Время замедлилось, превратившись в густую, непреодолимую смолу. В этот самый последний, неуловимый миг гриффиндорец перевел взгляд на меня. В его глазах не было упрека. Только безмолвное, глубокое понимание нашей судьбы. Прощальный взгляд человека, идущего на эшафот ради высшей цели. А после он медленно, с достоинством прикрыл глаза, принимая свою участь. Зеленая вспышка поглотила его фигуру. Звук удара заклятия о плоть был похож на глухой хлопок, за которым последовал тяжелый стук падающего тела. Я до крови прикусила внутреннюю сторону щеки, заставляя себя подавить разрывающую грудную клетку боль. Металлический, солоноватый привкус мгновенно заполнил рот, смешиваясь с горечью пепла, витавшего в спертом воздухе подземелья, но эта острая физическая вспышка была ничем по сравнению с тем всепоглощающим, ледяным ужасом, что сковал мои внутренности. Сердце колотилось о ребра с такой неистовой силой, что, казалось, эти удары гулким эхом разносятся по всему залу, выдавая меня с головой. Но внешне я оставалась неподвижной статуей. Ни единого мускула не дрогнуло на моем лице, превратившемся в безжизненную, высеченную из бледного мрамора маску. Глаза смотрели прямо перед собой, не моргая, пересохшие губы были плотно сжаты. Я заставила себя дышать медленно, отсчитывая про себя секунды. Мои руки, действуя совершенно отдельно от парализованного сковывающим ужасом разума, подчиняясь лишь жестко вбитым в подкорку рефлексам долгих, изматывающих месяцев подготовки, уже плавно и абсолютно бесшумно скользнули во внутренний карман тяжелой мантии. Каждое движение было выверено до миллиметра, чтобы не привлечь ни единого взгляда в этом зале, полном безжалостных убийц. Там, в спасительной и душной темноте плотной ткани, мои дрожащие, влажные от холодного пота пальцы нащупали аккуратно свернутую, поразительно невесомую, почти текучую, словно вода, материю. Мантия-невидимка. Древний, пропитанный густой магией веков и кровью поколений Певереллов артефакт, на который мы в глубочайшей, параноидальной тайне наложили сложнейшие, многоуровневые чары. Я физически ощущала, как под подушечками пальцев пульсирует скрытая в нитях сила — мы сплетали заклинания так плотно, словно ковали невидимую броню, чтобы ни один, даже самый чувствительный детектор темной магии в арсенале Пожирателей не смог уловить ни малейшего, даже фантомного колебания фона. Через несколько коротких, отмерянных гулкими ударами моего заходящегося сердца минут она должна будет сработать как отложенный пространственный порт-ключ, филигранно и без права на ошибку настроенный исключительно на уникальные магические сигнатуры Драко и Теодора. Эта тонкая шелковистая ткань должна была, словно хищный, но спасительный цветок, поглотить бездыханное тело Поттера и перенести его прочь из этой мрачной цитадели безумия, в заранее подготовленное безопасное место, навсегда скрытое от чужих алчных глаз. В этот момент Волдеморт, издав торжествующий, высокий и совершенно безумный смех победы, от которого липкий мороз продирал по коже и заставлял волосы на затылке вставать дыбом, победоносно вскинул свои длинные, неестественно бледные, паучьи руки к темному сводчатому потолку. Тень от его фигуры зловеще метнулась по каменным стенам. Его змееподобное лицо, лишенное носа и губ, исказилось в гротескной гримасе абсолютного, божественного превосходства. Он всей своей извращенной сутью упивался своим триумфом, жадно, как губка, впитывал страх и слепое благоговение своих коленопреклоненных последователей, чувствуя себя в эти секунды истинным, единоличным повелителем самой жизни и смерти. Но этот ликующий смех оборвался внезапно и неестественно, так и не успев набрать свою полную, оглушительную силу под сводами зала. Сделано. Это короткое, как хлесткий удар кожаного хлыста, слово вспыхнуло в моем затуманенном сознании ослепительно раскаленным клеймом, посылая по нервам разряд электричества. Волдеморт замер на полуслове, с открытым ртом, словно с разбегу налетел на непроницаемую, невидимую стену из бронированного стекла. Весь его облик в одно неуловимое мгновение утратил свою зловещую, пугающую величественность, превратившись в жалкую пародию на человека. Его багровые, полыхающие безумием глаза расширились до нечеловеческих, совершенно невозможных размеров; красная радужка почти исчезла, растворившись в белке, а вертикальные змеиные зрачки сузились и превратились в тончайшие, вибрирующие от колоссального напряжения черные щели. Бузинная волшебная палочка, то легендарное, омытое реками крови оружие, только что безжалостно и легко забравшее жизнь Избранного, предательски дрогнула в его длинных, костлявых пальцах, едва не выскользнув на холодный, покрытый пылью каменный пол. Внезапно из его узкой, обтянутой полупрозрачной бледной кожей груди вырвался вовсе не крик. Это был жуткий, нечеловеческий, утробный вой, звук из самых глубин преисподней, от которого у меня мгновенно заложило уши, а у некоторых Пожирателей пошла кровь носом. Это был омерзительный звук распиливаемой тупой ножовкой заживо плоти, тошнотворный скрежет дробящихся под огромным промышленным прессом костей и пронзительный вопль агонизирующей, расчлененной, бесконечно измученной души, которую безжалостно, без малейшего предупреждения бросили в чан с кипящей кислотой. Темный Лорд пошатнулся, перебирая ногами, словно мертвецки пьяный или получивший мощнейший, сокрушительный удар невидимым кузнечным молотом прямо в грудину. Его левая рука судорожно, с такой нечеловеческой силой, что с мерзким хрустом вывернулись фаланги, а длинные пожелтевшие ногти с треском обломились о ткань, вцепилась в грудь. Он остервенело сминал черную дорогую ткань мантии именно в том месте, где у нормальных, живых людей должно было ровно биться сердце. Его змеиное лицо исказилось мукой такой запредельной, разрушительной силы, что черты окончательно потеряли всякое сходство с чем-либо биологически живым, превратившись в маску чистого страдания. Казалось, ему прямо в основание позвоночника, пробивая насквозь легкие и разрывая внутренности, вонзили раскаленный добела, покрытый ржавыми зазубринами толстый железный кол, и теперь невидимый, безжалостный палач медленно, с изощренным садистским наслаждением проворачивает его внутри, наматывая на раскаленный металл ошметки его изуродованного, разорванного на куски естества. Магия. Чудовищная, невероятно древняя, липкая и темная магия, до этого самого момента плотно и сверхнадежно контролируемая его железной, несгибаемой, как титан, волей, в одночасье с диким ревом сорвалась с цепи. Лишившись своего ментального якоря, разодранная гибелью крестражей, она выплеснулась из его тела наружу неконтролируемой, всеуничтожающей сферической взрывной волной. Воздух в огромном зале мгновенно сгустился до состояния плотного, ледяного камня, выкачав весь кислород; стало физически невозможно сделать даже крошечный вдох, барабанные перепонки с болью вдавило глубоко внутрь черепа, а затем само пространство вокруг нас буквально взорвалось, разлетаясь невидимыми, режущими осколками концентрированной силы. Ближайшие Пожиратели Смерти, замершие до этого в почтительном, подобострастном полукруге, словно лишенные веса тряпичные куклы, с истошными воплями отлетели к холодным каменным стенам. Я отчетливо слышала сквозь нарастающий звон в ушах омерзительный, сухой хруст ломающихся ребер и глухие, влажные удары разбивающихся о древнюю кладку затылков. Массивный старинный дубовый стол, веками стоявший в центре зала и служивший незыблемым местом их мрачных собраний, с оглушительным, пушечным треском разлетелся пополам. Казалось, он был сделан не из прочного мореного дерева, а из гнилой, иссохшей щепки; его острые обломки смертоносной деревянной шрапнелью брызнули во все стороны, впиваясь в плоть не успевших уклониться темных магов. Толстые каменные плиты пола прямо под ногами Темного Лорда не выдержали колоссального давления неконтролируемой магии и пошли глубокими, змеящимися, расходящимися сложной паутиной трещинами. Из этих разломов с тихим шипением выбивалась серая вековая пыль. Беллатриса, отброшенная беспощадной ударной волной на острые колени, судорожно сцепив окровавленные от жесткого падения руки, с непередаваемым животным ужасом смотрела на своего извивающегося в приступе необъяснимой, чудовищной агонии повелителя. В ее неестественно расширенных, фанатичных глазах плескалось кромешное безумие крушения всех жизненных устоев. Ее неприкасаемый, вечный и непогрешимый бог прямо сейчас жалко падал в пыль и грязь. Диадема Когтеврана. Чаша Пуффендуя. Медальон Слизерина. Я стояла совершенно неподвижно, вжимаясь плечом в спасительный холод каменной колонны, и абсолютно точно знала, что именно сейчас происходит. Три осколка его извращенной, тысячекратно изуродованной, противоестественной души только что одновременно обратились в ничто. Они были безжалостно растоптаны разъедающим, разрушительным ядом мертвого тысячелетнего василиска и жадно пожраны рунным кругом, не оставляя после себя ничего, кроме серого пепла и звенящей пустоты. И Волдеморт, этот величайший темный маг эпохи, так опрометчиво и горделиво связавший свою черную жизнь и свое иллюзорное бессмертие с этими предметами, в полной мере почувствовал смерть каждого из них. Его разорванная на части душа буквально горела заживо на другом конце страны, и это неумолимое, всеочищающее пламя фантомной, но невыносимо физической болью пожирало его оболочку здесь, в мрачном офисе поместья Эйвери. Он с тяжелым, обреченным стуком рухнул на колени, судорожно царапая собственное змеиное лицо до глубоких, кровоточащих борозд. Он извивался в невидимых лужах собственной выплеснувшейся, разъедающей само пространство магии. Все Пожиратели, кто еще мог стоять на ногах, едва оправившись от первого парализующего шока, с криками паники и неконтролируемого ужаса кинулись к нему. В это мгновение они забыли обо всем: о строгой субординации, о вечном сковывающем страхе перед его гневом и даже о лежащем поодаль мертвом Поттере. Зал стремительно наполнился первобытным хаосом. Двери с грохотом распахнулись, с такой чудовищной силой ударившись о каменные стены, что с высокого сводчатого потолка посыпалась сухая штукатурка. Из темного коридора, привлеченные колоссальным магическим взрывом, сотрясшим весь особняк до самого фундамента, тяжело дыша и спотыкаясь, вбежали Мальсибер и Яксли. Их перекошенные лица были мертвенно-бледными, волшебные палочки уже выхвачены и выставлены наготове, но они так и замерли на пороге, словно пригвожденные к месту ошеломляющей картиной. Серая, удушливая пыль от расколовшегося каменного пола стояла густым, непроницаемым столбом, болезненно забиваясь в легкие и плотным слоем оседая на черных мантиях. Она смешивалась с едким, режущим глаза черным дымом от взорвавшихся в настенных кованых канделябрах магических свечей. Истошные, почти истеричные крики обезумевшей Беллатрисы, срывающиеся на визг вопли мечущихся в дыму приспешников, глухой, ритмичный звук падающих обломков камня и дерева, и этот непрекращающийся, скулящий, пробирающий до самых костей и замораживающий кровь вой самого Темного Лорда — все это безвозвратно слилось в единую, невыносимую для человеческого рассудка какофонию абсолютной, безнадежной паники. И в этой невообразимой, благословенной для меня суматохе, когда абсолютно каждый взгляд в огромном, разрушенном зале был прикован к бьющемуся в конвульсиях монстру, никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Мои движения были стремительными и полностью лишенными суеты. Я бесшумно скользила сквозь плотную пыльную пелену, подобно бестелесному призраку. Шагнув к неподвижному, распростертому на холодном камне телу Гарри, я резким, но плавным движением выхватила из кармана спасительную ткань. Широким взмахом я накинула на него мерцающую, струящуюся подобно жидкой ртути мантию-невидимки. Ткань легла мягко, и тело Избранного в ту же секунду растворилось в воздухе, надежно скрытое от любых взглядов непреодолимым магическим камуфляжем. Мои пальцы с силой сжали край невидимой материи. Встроенный порт-ключ был мгновенно активирован моим прикосновением и четкой мысленной командой. Защитные чары вспыхнули невидимым для остальных спектром света. Раздался тихий, совершенно неразличимый в общем оглушительном шуме разрушения влажный хлопок разрезаемого пространства, и пол под моими руками окончательно опустел. Ни капли новой крови, ни тела, ни единого следа. Он исчез, оказавшись в безопасности. Все получилось именно так, как было задумано. И теперь настало время для моего финального аккорда в этой мрачной симфонии разрушения. Пути назад больше не существовало. Жребий был брошен. Это ясное понимание обрушилось на меня не свинцовой тяжестью, а, напротив, невероятной, звенящей легкостью, от которой приятно закружилась голова. Кровь закипела в венах, превращаясь в обжигающее жидкое пламя, а пульс грохотал в висках оглушительным набатом. Мощный выброс адреналина ударил в голову, принося с собой пьянящее чувство абсолютной, разрушительной и почти безумной свободы. Это была долгожданная свобода от всепоглощающего страха, от унизительной необходимости постоянно прятаться и от вечного ожидания неминуемой расправы. Я крепко перехватила свою волшебную палочку, физически ощущая, как древко вибрирует в ладони, словно живое существо, неистово предвкушающее грандиозную развязку. Я направила ее точно в самый центр хаотичного скопления мечущихся Пожирателей Смерти и корчащегося в пыли обезумевшего Лорда. Всю свою глухую ненависть, весь копившийся долгими годами липкий, парализующий ужас, всю невыносимую сердечную боль за сломанные судьбы, за потерянных навсегда друзей и за разрушенный мир я вложила в одно-единственное усилие, позволив первобытной тьме внутри себя вырваться наружу. — Adescofire! — со всей яростью, на которую только была способна, крикнула я, срывая голос до хрипа и чувствуя металлический привкус крови на связках. Моя магия выплеснулась наружу с оглушительным, вибрирующим в самых костях ревом, подобным рыку доисторического зверя, который наконец-то разорвал сковывавшие его многовековые цепи. Из раскалившегося кончика волшебной палочки вырвался не просто огонь. Это было живое и мыслящее проклятие, воплощенная в пламени квинтэссенция чистого, абсолютного разрушения, не ведающая ни малейшей жалости, ни пощады. Струя густого, черного, как сама бездна, огня с пульсирующими, словно вскрытые вены, багровыми прожилками с грохотом ударила в растрескавшийся каменный пол подземелья. В ту же долю секунды она начала стремительно расти и раздуваться, агрессивно заполняя собой все доступное пространство. Пламя клубилось, бешено извивалось и прямо на глазах обретало чудовищные, сводящие с ума очертания: исполинских ревущих химер, тысячеглавых гидр, гигантских мантикор и колоссальных огненных змей, чья чешуя состояла из чистого жара. С жадным, утробным чавканьем пламя выжигало кислород, мгновенно создавая в подземелье плотный удушающий вакуум. Оно с легкостью плавило древний камень замка, превращая некогда незыблемые гранитные плиты в булькающую, ослепительно светящуюся лаву, и с хищным, пронзительным шипением бросалось на все живое. Огонь мигом заполонил огромную комнату, отрезая мечущимся Пожирателям Смерти любые пути к отступлению. Роскошное пространство на моих глазах превращалось в настоящую, раскаленную преисподнюю, в горниле которой должен был навсегда сгореть тот, кто самонадеянно возомнил себя неприкасаемым богом. Истошные крики ужаса мгновенно тонули в глухом реве Адского пламени. Пожиратели Смерти — элита темной армии, гордость Лорда — вспыхивали один за другим, словно высохшие спички. Их сильнейшие защитные чары лопались с жалким, хрустящим треском, совершенно не в силах противостоять древней, всепожирающей стихии. Сквозь дрожащее, искажающее пространство раскаленное марево я увидела Нагайну. Огромная, жуткая рептилия, верный спутник и последний, самый оберегаемый крестраж Темного Лорда, в слепой, животной панике металась по плавящемуся камню пола. Ее толстая, бронированная чешуя, обычно неуязвимая для абсолютного большинства заклинаний, сейчас страшно дымилась и покрывалась обугленными струпьями. Змея попыталась отчаянно броситься к своему хозяину, инстинктивно ища спасения, но из сплошной стены бушующего черного огня стремительно вынырнула исполинская пламенная мантикора. С оглушительным, сотрясающим остатки стен ревом огненный зверь безжалостно сомкнул свои пылающие челюсти на извивающемся теле Нагайны. Раздался не просто предсмертный змеиный шип — это был потусторонний, многоголосый вопль разрываемой на куски человеческой души. Черный, густой дым, на долю секунды принявший форму искаженного в муке лица, вырвался из пасти змеи и тут же был без следа пожран безжалостным пламенем. Крестраж был окончательно уничтожен. Именно в этот момент Волдеморт, стоящий на коленях в жуткой луже из собственной крови и плавящегося камня, медленно поднял голову. Я ясно увидела его лицо, гротескно освещенное жутким багровым светом пожарища. В его расширенных, безумных красных глазах больше не осталось ни привычной величественности, ни холодного высокомерия, ни даже гнева. Там плескался лишь голый, совершенно человеческий ужас. Он физически почувствовал смерть Нагайны. Он осознал ту звенящую пустоту, что образовалась внутри него. Последняя нить, якорем привязывавшая его к этому миру, с треском оборвалась. Величайший темный маг столетия, заставлявший трепетать весь магический мир, остался абсолютно один в этой огненной клетке. Он снова стал смертным. Обычным, до дрожи уязвимым куском плоти и костей. Его бескровные губы беззвучно зашевелились — то ли в отчаянной попытке произнести контрзаклятие, то ли в своей первой и последней запоздалой молитве, — но пламя не оставило ему ни единого шанса на спасение. Гигантский огненный дракон, сотканный из ревущего черного огня, обрушился на него сверху. Он накрыл Темного Лорда своими колоссальными пылающими крыльями, поглощая его целиком, стирая саму память о нем из истории и превращая его физическую оболочку в абсолютное ничто. Однако мой триумф длился лишь ничтожную долю секунды. Пламя, жадно насытившись своими первыми жертвами, внезапно почувствовало меня. Эта невероятно темная и своенравная магия никогда не подчинялась своему создателю долго; она всегда жаждала пожрать абсолютно всё на своем пути, включая и того безумца, который осмелился выпустить её на волю. Огненные звери, словно по команде, синхронно повернули свои безликие, пылающие жаром морды в мою сторону. В ужасе кинувшись от невыносимо жаркого, иссушающего легкие огня в сторону арочного выхода, я тут же почувствовала, как безжалостная, физически плотная волна испепеляющего жара с размаху бьет мне прямо в спину. Это было похоже на сокрушительный удар гигантского раскаленного кузнечного молота. Пламя, казалось, обладало собственным, извращенным и садистским разумом: оно настойчиво тянулось ко мне своими извивающимися огненными щупальцами, отчаянно жаждя поглотить еще одну живую душу. Огонь безжалостно обжигал мои лопатки даже сквозь плотную ткань мантии, которая в одно ужасающее мгновение полностью утратила все свои хваленые защитные свойства и стала казаться тончайшей, хрупкой пергаментной бумагой, готовой вспыхнуть пеплом от малейшей долетевшей искры. Кончики моих растрепавшихся волос вспыхнули с сухим, мерзким треском, мгновенно наполняя раскаленный воздух тошнотворным запахом паленой органики. Этот едкий дух смешивался с горьким ароматом плавящегося камня и озоновым привкусом горящей древней магии, создавая настолько удушливый, ядовитый коктейль, что к горлу немедленно подступила спазматическая тошнота. Казалось, сам воздух в поместье Эйвери превратился в густую, обжигающую субстанцию, отторгающую любую жизнь. Зашипев сквозь стиснутые зубы от невыносимой, режущей боли, которая пронзила кожу тысячами раскаленных игл, я на ходу судорожно сбила летящие искры с плеча. Ткань мантии в этом месте уже успела обуглиться до состояния хрупкой золы и крошилась под дрожащими пальцами, оставляя на обнажившейся коже глубокие, нестерпимо саднящие ожоги. Не смея даже на долю секунды оглянуться назад, повинуясь исключительно пульсирующему в висках инстинкту самосохранения, я со всех ног понеслась по длинному, погруженному в полумрак коридору. Мои торопливые шаги гулким, отчаянным эхом отскакивали от каменных стен, но этот жалкий звук мгновенно тонул в куда более страшном, всепоглощающем шуме. Я физически осязала и слышала, как за моей спиной с оглушительным, воистину апокалиптическим грохотом рушатся древние, казавшиеся незыблемыми своды подземелий поместья. Массивные каменные блоки, простоявшие здесь целыми столетиями и видевшие десятки поколений темных магов, сейчас с жалобным стоном лопались от запредельной температуры, раскалываясь на части, словно перезрелые плоды под прессом. Адское пламя, ревя от неутолимой, безумной ярости и вечного голода, гигантской волной выплескивалось из покинутого мной зала. Оно не просто слепо горело — оно целенаправленно мчалось за мной, как свора спущенных с цепи голодных адских гончих, методично сжигая всё пространство вокруг, стирая в пыль саму историю этого мрачного дома. Темная магия, густо впитавшаяся в эти стены за долгие века проклятий и ритуалов, служила для проклятого огня лишь изысканной приправой. Она питала его, заставляя вспыхивать еще ярче, агрессивнее, заставляя пламя то и дело приобретать болезненные, ядовито-неоновые оттенки пурпурного и изумрудного. Я в отчаянии бежала вверх по широким каменным ступеням парадной лестницы, чудом не срываясь, перепрыгивая через две, а иногда и через три ступени за раз. Мои непослушные ноги опасно скользили по гладкому, нагревающемуся мрамору, но чистый, бьющий по нервам адреналин не давал мне упасть. Я мучительно задыхалась от едкого, неестественно густого черного дыма, который, казалось, обладал весом и плотностью стоячей воды. Он за считанные секунды заполнил всё пространство коридоров, плотно окутывая меня липкой, непроницаемой и удушающей пеленой. Легкие горели нестерпимым огнем при каждом крошечном вдохе, словно я втягивала в себя не остатки кислорода, а мелко битое стекло, щедро перемешанное с раскаленным углем. Мое дыхание давно потеряло ритм и превратилось в непрерывную серию хриплых, надрывных, болезненных спазмов. Перед глазами бешено плясали слепые черные и красные точки, зрение стремительно мутилось от едких слез, обильно текущих из покрасневших, воспаленных глаз. Огромные стены содрогались в своих предсмертных конвульсиях, с гулом исторгая из щелей тяжелые облака многовековой пыли. С высоких, некогда роскошно расписанных фресками потолков с оглушительным, хрустальным звоном обрывались и падали вниз массивные люстры. Они с треском разбивались вдребезги о дрожащий мраморный пол, разлетаясь мириадами смертоносно сверкающих осколков, которые прямо на лету плавились от запредельного жара, превращаясь в бесформенные лужицы жидкого, светящегося стекла. Дорогие, бесценные гобелены, на которых искусными мастерами были вытканы сцены кровавых триумфов чистокровных магов, вспыхивали за жалкие доли секунды. Им даже не нужно было соприкасаться с открытым огнем — хватало одного лишь излучаемого стеной пламени жара. Они с тихим шелестом превращались в парящий в раскаленном, искаженном мареве воздухе серый пепел, который медленно оседал на моем лице, смешиваясь с холодным потом и солоноватой кровью из прокушенной губы. Портреты именитых предков семьи Эйвери — эти надменные, холодные аристократы в тяжелых бархатных камзолах и напудренных идеальных париках — в этот миг потеряли всю свою вековую спесь и благородство. С истошными, пронзительными и совершенно нечеловеческими криками они в панике метались по своим пылающим холстам, грубо расталкивая друг друга локтями. Они пытались в отчаянии перебежать в соседние рамы, наивно надеясь убежать от надвигающейся огненной катастрофы. Но живой огонь был абсолютно безжалостен. Он жадно пожирал их волшебную краску и древние холсты, заставляя некогда идеальные, высокомерные нарисованные лица гротескно искажаться в мучительных, полных агонии гримасах, прежде чем навсегда превратить их в ничто. Их отчаянные, писклявые вопли сливались с низким, утробным гулом наступающего пламени, создавая в разрушающемся поместье оглушительную симфонию абсолютного, чистого ужаса. Жар становился воистину невыносимым, превращая окружающий воздух в раскаленную плазму. Грань между жизнью и сгоранием заживо стиралась с каждой секундой, уступая место первобытному ужасу. Кожа на моем лице и руках покраснела и болезненно стянулась, словно высыхающий пергамент, готовая вот-вот покрыться огромными, лопающимися волдырями; я чувствовала, как редкие слезы закипают на щеках, не успевая даже скатиться вниз. Каждый удар сердца отдавался в висках оглушительным набатом, перекрывающим даже рев стихии. Я мчалась по бесконечным, извилистым коридорам первого этажа, уже совершенно не разбирая дороги в густом черном дыму. Паника, холодная и липкая, начала брать верх над рассудком, вытесняя логику. Я двигалась исключительно инстинктивно, словно загнанный зверь, стремясь туда, где, как мне отчаянно казалось в этом каменном лабиринте, должен быть спасительный выход на ночную улицу. Огненный шторм следовал за мной по пятам, не отставая ни на шаг. Он словно обрел разум и теперь изощренно играл со мной. Я отчетливо слышала тяжелый, ритмичный топот огромных, пылающих лап по нагревающемуся мрамору пола — эти звуки вибрировали прямо в моих костях. Я кожей чувствовала, как пульсирующее огненное дыхание магических химер опаляет мне затылок, заставляя чудом уцелевшие волосы на шее вставать дыбом от статического электричества и жара. Звери, сотканные из чистого, всепожирающего пламени, угрожающе клацали раскаленными челюстями в считанных дюймах от моей спины. Резко свернув вправо и едва не потеряв равновесие, рискуя на огромной скорости насмерть врезаться в глухую стену, я вылетела в широкую галерею. Здесь когда-то гордо выставлялись древние артефакты, сейчас же толстые стеклянные витрины с треском лопались от критической температуры, осыпая пол сверкающим дождем из расплавленных осколков. Я пробежала еще несколько десятков ярдов по этому стеклянному крошеву. Мои легкие разрывались от невыносимой нехватки кислорода и переизбытка едкого угарного газа, каждый вдох превращался в пытку. Мышцы свело жестокой судорогой, ноги налились невыносимым свинцом, грозя подкоситься и безвольно рухнуть на пол в любую, даже самую ничтожную долю секунды. Собрав последние крохи стремительно тающих сил, я навалилась всем весом на тяжелые двустворчатые двери из полированного красного дерева, преграждавшие мне путь. Медные, витиевато украшенные ручки жестоко обожгли голые ладони, в воздухе запахло паленой плотью, но я не обратила на эту боль ни малейшего внимания. Я изо всех сил распахнула их, отчаянно надеясь оказаться в просторном главном холле, откуда, я знала, ведет прямая дорога к парадным дверям и свободе. Но вместо этого, влетев внутрь по инерции и чудом удержавшись на ногах, я с леденящим душу ужасом поняла, что оказалась в глухом тупике. Это был старинный, богато и совершенно безвкусно украшенный будуар, пропахший пылью и увядшими духами. Массивная антикварная мебель из темного дерева скалилась резными узорами, тяжелые бархатные портьеры свисали с карнизов, словно траурные саваны, а глухие каменные стены не имели ни единой скрытой щели или потайной двери. И лишь единственное огромное, от самого пола до высокого потолка, арочное окно на противоположной стене насмешливо смотрело на меня — за его стеклами царила спасительная, прохладная, но абсолютно недосягаемая непроглядная ночь. Выхода отсюда не было. Я попала в идеальную смертельную мышеловку, которую сама же за собой и захлопнула. Я резко развернулась на каблуках, едва не поскользнувшись на гладком паркете, и судорожно сжала волшебную палочку дрожащими, покрытыми густой липкой копотью пальцами так сильно, что деревянное древко тихо и жалобно хрустнуло. В дверном проеме, который я только что пересекла в слепой надежде на спасение, уже клубилась тьма, хаотично пронизанная ослепительными алыми вспышками. Багровое, яростно пульсирующее Адское пламя не влетело в комнату стремительным ураганом, как можно было бы ожидать. Нет, оно двигалось медленно, тягуче и неотвратимо, словно древнее разумное существо, которое с садистским удовольствием наслаждается моей безвыходной ловушкой и моим липким, парализующим страхом; оно буквально вползало, отрезая последний путь к отступлению. Прямо на моих расширенных от ужаса глазах эта бесформенная масса огня начала жуткую трансформацию. Сначала из ревущего инферно вылепились массивные лапы с когтями из чистого белого пламени, затем сформировалось тяжелое мускулистое туловище, и, наконец, из огненной бури вырвались три чудовищные головы. Пламя приняло идеальную форму гигантского, трехголового пса — мифического стража подземного мира, сотканного из абсолютного разрушения и чужой боли. С его призрачных клыков тяжелыми каплями срывалась густая жидкая лава, которая с тошнотворным шипением падала на пол, в мгновение ока прожигая толстые, неимоверно дорогие персидские ковры насквозь, въедаясь прямо в каменное основание особняка. Зверь издал низкий, утробный и вибрирующий рык, похожий на скрежет сталкивающихся тектонических плит. Этот звук не просто болезненно ударил по барабанным перепонкам — он безжалостно проник прямо в кости, заставив мелко и противно вибрировать саму грудную клетку. От этого потустороннего, давящего рыка намертво заложило уши, а в голове опасно помутилось, перед глазами поплыли черные пятна. Пес хищно припал к полу, до предела напрягая свои переливающиеся огненные мышцы, и приготовился к финальному, смертоносному прыжку. Жар в этом наглухо закрытом помещении моментально достиг такой абсурдной, невыносимой силы, что толстый слой старинного лака на деревянной антикварной мебели пошел крупными пузырями и начал едко, удушливо дымиться. Тяжелые бархатные гобелены и шелковые балдахины на стенах стремительно обугливались по краям и с тихим шорохом рассыпались в серый прах просто от критической температуры в помещении, даже без прямого физического контакта с огнем. Сам воздух дрожал, плавился и переливался, как над жерлом вулкана, до неузнаваемости искажая очертания некогда роскошной комнаты. Времени на логичные раздумья, на холодную оценку ситуации, на судорожный поиск изящных магических решений в глубинах памяти просто не было. Счет шел уже даже не на секунды, а на жалкие, ускользающие миллисекунды. За моей спиной — неприступный второй этаж, верная и быстрая смерть от падения на острые камни мостовой или чугунные пики парковой ограды. Впереди — неминуемая, невообразимо долгая и мучительная гибель в раскаленной пасти обезумевшего магического огня, который, как известно, пожирает не только бренное тело, но и саму бессмертную душу, не оставляя от человека абсолютно ничего. Я резко развернулась к огромному окну, отбросив прочь все сомнения и остатки страха. Толстое, старинное стекло, слегка мутное от беспощадного времени, наверняка укрепленное десятками сложнейших родовых защитных заклинаний от взлома, невидимых магических щитов и грубых физических чар прочности, казалось абсолютно непреодолимой преградой. Обычному человеку или даже слабому магу было бы не пробить этот прозрачный монолит и тяжелым осадным тараном. Краем глаза, в этом искаженном от жара воздухе, я уловила смазанное движение. Огненный пес за моей спиной с оглушительным, торжествующим и победным ревом мощно оттолкнулся от тлеющего пола. Он уже летел по смертельной дуге, неотвратимо приближаясь ко мне. Вскинув палочку в последнем отчаянном жесте, я забыла обо всех вбитых академических правилах магии, о правильных взмахах и выверенных интонациях. Я вложила в это единственное заклинание не просто накопленную магическую энергию — я вложила в него все жалкие, выскребенные со дна остатки своих истощенных физических и духовных сил. — Bombarda Maxima! — отчаянно выкрикнула я на самом пределе возможностей своих легких, срывая пересохший голос в жуткий, булькающий кровавый хрип, отдающийся саднящей болью в гортани. Заклинание с безжалостной точностью ударило ровно в центр старинного стекла с оглушительным, по-настоящему пушечным грохотом, который на мгновение перекрыл даже утробный рев пламени за моей спиной. Взрывная волна невероятной, поистине чудовищной разрушительной силы разошлась от раскаленной точки удара плотными концентрическими кругами, сминая сам воздух. Она была такой сокрушительной мощи, что массивную, скованную тяжелым темным железом оконную раму мгновенно вырвало с корнем, выбрасывая наружу вместе с огромными, неподъемными кусками древней каменной кладки. Невидимые защитные чары, плотной многослойной паутиной опутывавшие окно, сопротивлялись лишь ничтожную долю секунды, натянувшись до предела, а затем предсказуемо лопнули с пронзительным, режущим слух звенящим стоном, до жути похожим на последний крик умирающей птицы. Тысячи, десятки тысяч, а может и миллионы мелких, острых, как лучшая хирургическая бритва, осколков стекла брызнули наружу безумным веером. В зловещем багровом свете вырывающегося из комнаты пожара они вспыхнули ярким, обманчиво прекрасным светом, стремительно растворяясь в холодной, спасительной темноте осенней ночи, словно разъяренный рой сверкающих, смертоносных ледяных ос. Путь наконец-то был свободен. Этот шаг в темную бездну оставался моим последним и единственным путем к спасению. Не раздумывая больше ни единой доли секунды, даже не пытаясь оглянуться на настигающую, яростно ревущую за спиной смерть, я слепо бросилась вперед. Я отчаянно прыгнула прямо в образовавшийся неровный пролом, ныряя с головой в спасительную, обжигающе-холодную и такую желанную пустоту ночного воздуха. На какую-то жалкую, микроскопическую долю секунды моему воспаленному разуму показалось, что я действительно спасена. Время вдруг невероятным, магическим образом замедлило свой привычный бег, растягивая и превращая каждое отдельное мгновение падения в бесконечную, тягучую вечность. Я всем существом чувствовала, как ледяной, пронизывающий до самых костей ветер хлестко бьет мне в лицо, бережно остужая воспаленную, покрытую липкой сажей и множественными мелкими ожогами кожу. Я летела в свободном падении спиной вниз, завороженно глядя на зияющий провал выбитого окна, из которого только что чудом вырвалась. Но моему хрупкому спасению так и не суждено было сбыться. Неукротимое пламя совершенно не собиралось так просто и безнаказанно отпускать свою законную добычу. Сначала резко и неестественно пропал любой звук. Весь мир вокруг словно по щелчку невидимых пальцев погрузился в глубокий, абсолютный, давящий на барабанные перепонки звенящий вакуум. А затем тихая поместье взорвалось, и это слово даже в малой степени не могло описать тот масштаб разрушений, который обрушился на мир. Эта древняя сила, помноженная на неистовую, живую ярость проклятого огня, разом вырвалась из своих оков. Гигантский, ослепительно-белый, выжигающий сетчатку глаза купол концентрированного света стремительно вспучился прямо из недр дома. Он рос с неестественной скоростью, в одно неуловимое мгновение испаряя тяжелую свинцовую крышу, превращая ее в облако раскаленного пара, и с легкостью разрывая толстые, укрепленные вековыми заклинаниями каменные стены на тысячетонные осколки, которые разлетались в стороны, как невесомый пепел. Ударная волна колоссальной, невообразимой мощи вырвалась наружу, физически искажая и сминая само пространство, оставляя в воздухе дрожащие оптические миражи. Могучие, вековые деревья в парке вокруг поместья вмиг согнулись пополам под неестественными углами; многие из них мгновенно вырвало с корнем из дрожащей земли, превращая массивные стволы в облака летящих, смертоносных щепок, которые стирались в пыль еще до того, как успевали осесть. Взрывная волна сверхгорячего, спрессованного до состояния монолитного бетона воздуха настигла мое уязвимое тело прямо в полете. Это был удар такой сокрушительной, безжалостной силы, что моему угасающему сознанию показалось, будто меня с чудовищным размахом сбил несущийся на полной скорости тяжелый локомотив. Все кости в моем теле одновременно издали жуткий, жалобный хруст, отозвавшийся вспышками слепящей боли. Ребра прогнулись внутрь, жестоко вдавливаясь в ушибленные легкие и безжалостно выбивая из них жалкие, такие необходимые остатки драгоценного кислорода. Меня резко, словно пушинку, подбросило высоко вверх и с огромной скоростью отшвырнуло в сторону, безвозвратно ломая первоначальную траекторию спасительного падения и превращая меня в жалкую, беспомощную тряпичную куклу, бессмысленно кувыркающуюся прямо в эпицентре ревущего урагана. Но куда страшнее и губительнее всесокрушающей ударной волны было то, что неотвратимо следовало за ней по пятам. Огромный, бесформенный, всепоглощающий океан ревущего, багрово-черного инфернального пламени жадно выплеснулся из дымящихся руин разрушенного поместья. Он обладая зачатками зловещего разума, целенаправленно тянулся именно ко мне своими извивающимися щупальцами, словно миллионы голодных, сплетенных в клубок гигантских змей, почуявших в воздухе сладкий запах свежей крови. Инстинкт самосохранения, глубоко забитый на задворки сознания невыносимой агонией и парализующим ужасом, все же заставил мою непослушную, покрытую ожогами руку дернуться в последнем, совершенно отчаянном рывке наперекор судьбе. Я уже не видела, куда именно направляю свою волшебную палочку — мои обожженные глаза уже ровным счетом ничего не различали в этом бушующем, всепоглощающем океане белого света и багрового огня. — Protego Maxima! — попыталась во весь голос крикнуть я, вкладывая в заклинание всю оставшуюся волю к жизни. Вокруг моего летящего, изломанного и окровавленного тела на кратчайшую, почти иллюзорную долю секунды ярко вспыхнул плотный, мерцающий голубоватый купол мощного защитного барьера, на миг отсекая меня от бушующего ада. Но что могла значить эта хрупкая, пусть и сотканная из чистой энергии преграда, этот тонкий магический щит против воплощения всепожирающей энтропии? Адское пламя обрушилось на мой барьер с такой всесокрушающей, неистовой яростью, что я физически почувствовала этот чудовищный кинетический удар — словно на мою хрупкую грудную клетку с размаху рухнула гранитная скала, сорвавшаяся с вершины горы. Магический щит, сотканный из последних крупиц моей воли, натужно затрещал, издавая звук, похожий на стон рвущегося металла. По его некогда гладкой, мерцающей поверхности стремительно побежали яркие, пульсирующие неоновым светом ветвящиеся трещины, сквозь которые уже просачивался убийственный жар. С мерзким, пронзительным стеклянным звоном, который многократно отразился эхом в черепной коробке и отдался пульсирующей болью в каждом обнаженном нерве, купол разлетелся вдребезги. Он осыпался бесполезными, стремительно гаснущими во тьме магическими искрами, оставляя меня совершенно беззащитной. И тогда пришел Огонь. Первое прикосновение этого пламени парадоксально не было горячим. Оно было ледяным, обжигающе морозным, настолько запредельной, космической и неестественной была его температура. Мой перегруженный мозг, внезапно столкнувшись с тепловым ударом такой невероятной, невозможной мощи, просто не смог сразу расшифровать хаотичные сигналы, поступающие от бьющихся в истерике нервных окончаний. На какую-то жалкую, неуловимую микросекунду мне отчетливо показалось, что я с головой провалилась в черную зимнюю прорубь, что мое тело со всех сторон окутали кристально чистые, безжалостные льды космического абсолютного нуля. Этот милосердный парадокс сенсорного восприятия был последней, краткой милостью моего разума перед тем, как врата настоящего, раскаленного ада с грохотом распахнулись настежь. А в следующее неумолимое мгновение мой мир схлопнулся и превратился в ослепляющую своей интенсивностью агонию. Хрупкая иллюзия спасительного холода с треском разбилась и осыпалась прахом, уступив место чудовищной реальности, многократно превосходящей самые черные и безумные кошмары. Огненная волна, неестественно плотная полностью поглотила мое бьющееся в судорогах тело прямо в воздухе. Моя дорогая мантия, искусно сшитая из лучшего, плотного акромантулового шелка, зачарованная от множества угроз и еще секунду назад казавшаяся мне надежной броней, испарилась, не успев даже загореться. Не было ни привычного тления ткани, ни черного пепла, ни дыма — плотная материя просто перестала существовать. Она мгновенно перешла из твердого состояния в невидимую атомарную пыль под воздействием разрушительного, испепеляющего жара. Мои длинные волосы, хаотично разметавшиеся в свободном полете, вспыхнули единым ярким, ослепительно-белым факелом. Они сгорели до самых корней, обратившись в ничто за долю микросекунды, оставив после себя лишь резкий, удушливый и тошнотворный запах паленой органики. Но даже этот тошнотворный смрад я уже не могла почувствовать — мои обонятельные рецепторы, как и нервные окончания на коже, безжалостно выжигались и уничтожались один за другим в этой бездне чистого пламени. Пламя впилось в мою обнаженную кожу со всех сторон одновременно, не оставляя ни единого миллиметра уцелевшей плоти. Это было похоже на то, словно миллионы, десятки миллионов раскаленных добела, микроскопических игл из стали вонзились в каждую пору моего тела с безжалостной синхронностью. Я чувствовала — абсолютно физически, в мельчайших, анатомически точных и омерзительных деталях — как от чудовищного перепада температур лопается, с тошнотворным шипением пузырится и мгновенно чернеет моя кожа. Верхний слой эпидермиса стремительно скручивался, теряя клеточную структуру и превращаясь в хрупкую, удушливо дымящуюся угольную корку. Эта корка не могла выдержать натяжения и тут же с влажным хрустом трескалась, обнажая беззащитные, пульсирующие багровым ткани дермы. Я с ужасом осознавала, как подкожный жир начинает плавиться и стремительно кипеть, словно прогорклое масло на забытой в горне кузнеца раскаленной сковороде, пузырясь крупными желтоватыми каплями и стекая по стремительно обнажающимся, сокращающимся в спазмах волокнам мышц. Невыносимый жар проникал всё глубже, легко преодолевая любые биологические барьеры моего организма. Он неумолимо иссушал плоть слой за слоем, агрессивно выпаривая из нее каждую каплю межклеточной влаги, запекая густую кровь прямо в извивающихся венах и пульсирующих артериях. Мои кровеносные сосуды не выдерживали внутреннего давления стремительно закипающей плазмы и лопались один за другим, но кровь не успевала даже пролиться наружу — при контакте с инфернальным воздухом она мгновенно испарялась, превращаясь в едкий, ржавый пар с металлическим привкусом железа. Каждая живая клетка моего распадающегося тела беззвучно кричала о пощаде, которой не было в этом мире и не могло быть в принципе. Это была тотальная пытка, бесконечно превосходящая скудное человеческое понимание и выходящая далеко за строгие рамки любой возможной физиологии. Оно безжалостно, слой за слоем, стирало мою личность, безвозвратно выжигало самые светлые воспоминания, превращало в серый пепел любые надежды на будущее и саму концепцию моего «я» — оставляя в сознании только бесконечный, ослепляющий, пульсирующий красно-черный кошмар, в котором не существовало больше ничего во вселенной, кроме абсолютной, чистой боли. В последнем порыве отчаяния я попыталась закричать. Но когда я судорожно открыла рот, втягивая в себя спасительный кислород, внутрь ворвался раскаленный до состояния плазмы воздух, густой и невыносимо тяжелый, похожий на кипящий жидкий свинец. Огонь мгновенно, с сухим треском, сжег мою слизистую и трахею, в долю секунды спалил нежные голосовые связки до состояния невесомого, хрупкого пепла, дочерна обуглил беззащитную гортань. Не встретив сопротивления, он жадно ринулся дальше, глубоко в грудную клетку, мгновенно испарив всю спасительную влагу в крошечных легочных альвеолах. Мои легкие, лишенные воды, мгновенно сморщились, сжались и намертво спеклись в твердый комок плоти. В это мгновение боль окончательно перестала быть просто физиологическим или даже магическим ощущением. Она стала мной, а я стала ею. Сердце, этот отчаянно упрямый, неутомимый мышечный насос, который поддерживал во мне искру жизни с самого рождения, совершило свой последний, судорожный и невероятно тяжелый удар. Сквозь обугленную грудную клетку я почти услышала этот глухой, влажный стук, похожий на удар сломанного молота. В этот миг, в эти последние, растянувшиеся в вечность микросекунды перед тем, как окончательная, глухая и вечная тьма должна была поглотить меня без остатка, стерев саму суть моей личности, сквозь стену физической боли прорвалась одна-единственная, кристально чистая и пронзительная мысль. Это были лица. Искаженные, родные лица Драко и Теодора. Я словно наяву, в пугающе четких деталях увидела, как они прямо сейчас стоят там, в относительной безопасности за пределами рушащегося магического купола, по ту сторону высоких кованых ворот горящего поместья. Я видела их широко распахнутые, расширенные от невыносимого, парализующего ужаса глаза, в которых зловеще плясало и отражалось бушующее зарево ненасытного Адского огня. Они стояли там, скованные ледяным бессилием и удушающей паникой, и наблюдали, как этот беспощадный, ревущий шторм пожирает всё на своем пути, с легкостью превращая в пыль многовековые каменные стены и перекрытия. Они все еще ждали меня. Они слепо, отчаянно верили, что я смогу найти выход, что я, как всегда это бывало в прошлом, в самую последнюю секунду перехитрю саму смерть. Я видела, как Драко до побеления костяшек, до судорог в пальцах сжимает свою волшебную палочку; его лицо искажено яростью от того, что я не успела использовать ни один из дюжины заранее заготовленных порт-ключей. Он в слепом порыве пытался броситься вперед, прямо в бушующее инфернальное пекло, чтобы вытащить меня, и я видела, как Теодор изо всех сил удерживает его, вцепившись в его мантию. Простите, парни. Простите меня. Ведь всего один короткий день назад я, улыбаясь, согласилась выйти за вас обоих. Я согласилась стать вашей навсегда, разделить эту безумную, сложную, осуждаемую многими, но такую невероятную, чистую любовь на троих. Вы с такой нежностью надели на мой палец кольцо — тяжелый символ нашей нерушимой связи, которое прямо сейчас, в это самое мгновение, плавилось вместе с моей омертвевшей плотью, намертво въедаясь раскаленной добела платиной в обугленную кость фаланги. Я обещала вам обоим целую вечность. А теперь я заживо сгораю, рассыпаясь в прах, оставляя вам в наследство только незаживающую психологическую травму, пустоту и горстку серого пепла. Осознание того, какую невыносимую, калечащую боль я причиняю самым любимым людям своим уходом, резануло по угасающему сознанию острее любого палаческого ножа. Я так отчаянно не хотела оставлять их одних в этом сломанном, жестоком мире, но тьма уже сделала свой последний шаг, смыкаясь над моим разумом навсегда. Глубоко в подсознании я подозревала этот исход с самого первого мгновения, еще тогда, когда план только формировался в виде торопливых схем на старом пергаменте. Часть моего разума кричала о том, что мне ни за что не удастся сдержать это пламя. Надежда умирает последней, ведь так? Эта наивная, слепая человеческая черта заставила меня поверить, что ради их спасения я смогу совершить невозможное и укротить само пекло. «Я люблю вас», — пронеслась в звенящей пустоте моего рушащегося разума моя последняя, стремительно затухающая мысль. И в то же мгновение крошечная, дрожащая искра моей жизни, державшаяся на одном лишь упрямстве, окончательно и безвозвратно погасла. Мое сознание стерлось, оставив после себя в физическом мире лишь невесомое облако горячего, безжизненного пепла. И теперь этот пепел одиноко кружился в восходящих потоках раскаленного ветра, растворяясь в самом эпицентре мертвого, безжалостно пылающего мира.