Часть 3

Самый большой герой - это тот, кто не боится быть слабым

Санне должно было быть все равно, на то что происходило дальше и она как и другие должны была уехать домой, чтобы не находить проблем и себе, но она не смогла. она молча шла по коридорам больницы, стараясь не привлекать внимания, ее не впустили в палату, именно поэтому она была вынуждена сидеть и ждать, —ты могла уехать,—без капли эмоций на лице, но уходить не торопился, словно изучал ее, пытаясь найти что-то на ней, следы? неужели он думал, что задел и шатенку, она не знала что ответить, ведь причин оставаться тут у нее не было —я… хотела убедиться, что не будет серьезных проблем,—самое глупое что она могла сказать, —и мне вправду уже пора,—она поспешно стала направляться на выход, даже не замечая, что парень идет следом за ней, но шаги стихли, значит ушел. Санна идёт одна. Медленно, с опущенными плечами, рюкзак чуть сбился на одно плечо. День был тяжёлым — из тех, когда даже воздух кажется давящим. В ушах гудит тишина, и даже уличный шум звучит как будто из-под воды. Она не знает, что за углом, в полутени, в нескольких шагах позади, идёт он. Ши Ын. Он не прячется, но и не приближается. Просто держит расстояние — как будто сам не до конца понимает, зачем идёт за ней. Он заметил, как она выходила с больницы — одна, с напряжённым лицом. И вдруг что-то в нём сдвинулось. Он пошёл следом. Он не зовёт её. Не привлекает внимание. Не делает вид, что они случайно идут в одном направлении. Просто идёт.Следит. Охраняет. Санна идёт привычным маршрутом. Через аллею, мимо аптеки и закусочной, потом узкой дорожкой вдоль забора. Она не знает, что каждый её шаг — под невидимым наблюдением. Что если бы кто-то вдруг подошёл, он бы оказался рядом за долю секунды. Она останавливается перед домом. Тихо. Не оглядывается. Но на миг — замирает. Может, почувствовала? Или просто… захотела верить, что кто-то рядом? Он стоит на углу, почти в тени. Ветер колышет его волосы. Он не двигается. Только глаза смотрят на неё, как будто отмечая: дошла. В порядке. И только тогда — разворачивается. Так же молча уходит. В противоположную сторону. Не зная, что с окна второго этажа она будет смотреть ему вслед. Ни один из них не скажет об этом завтра. Не пошутит. Не спросит. Но в их молчании останется что-то общее. Тихая, настоящая близость — когда не нужно слов, чтобы чувствовать: ты не одна... Когда Санна открыла дверь, дом встретил её тишиной. Но не той, спокойной — а вязкой, тревожной. Такой, в которой даже воздух казался застывшим. Отец сидел в полумраке на кожаном кресле. Его стакан с виски отражал свет из коридора. Он не смотрел на неё сразу. Только тогда, когда она сняла обувь. Медленно поднял глаза. — Ты пришла позже, чем должна, — его голос был тихим. Чересчур. Санна остановилась, не поднимая головы. — У меня была причина, — спокойно, почти шёпотом. — Да. Я уже знаю. Он встал. Подошёл ближе. С каждым шагом воздух становился тяжелее. — Больница? — Да. — С кем? Она знала, что лучше солгать. Привыкла. Но сегодня — что-то в ней отказывалось снова подчиняться. — С другом. — С мальчиком? Он не повышал голос, и именно это всегда пугало сильнее всего. Санна медленно кивнула. Молчала. — Ты гордишься этим? Что летаешь где попало с каким-то никем, позоря фамилию? Слова резали. Но она продолжала стоять прямо. — Это не было позором. Он был ранен. И в следующую секунду — как всегда, без предупреждения — его рука сомкнулась на её запястье. Сильно. Слишком. — Ты не понимаешь, Санна. Ты не принадлежишь этому миру. Ты — моя. И будешь делать то, что я решу. Боль пронзила руку, но она не вскрикнула. Не дёрнулась. Только подняла взгляд. — А кто принадлежал маме? На мгновение — тишина. Даже воздух, казалось, остановился. Он сжал руку сильнее. Санна зажмурилась, но не от боли — от того, что не могла больше молчать. — Она ушла из-за тебя. И ты знаешь это. Резкий рывок. Он оттолкнул её, как будто обжёгся. Она пошатнулась, но устояла. Слёзы не потекли — глаза были сухими. Горели. — Я ухожу, — сказала она. — Куда? Она повернулась на полпути к лестнице. — Туда, где моё имя — не твоя собственность. Она ушла, не оборачиваясь. На руках — алые следы от его пальцев. Горящие. Но внутри — впервые за долгое время — не страх. Тихая решимость. И когда она закрыла за собой дверь в комнату, только тогда позволила себе заплакать. Беззвучно. В темноте. С рукой, прижатой к груди, и с надеждой на то, что кто-то всё же научит её, как жить… без крика. По уже привычке девушка взяла свой дневник и начала выводить в нем буквы, “Осталось 49 дней. Сегодня я впервые почувствовала, что два мира внутри меня не просто борются — они рвут меня на части. Ши Ын. Отец. Два полюса. И я — между ними, как трещина, по которой всё рушится. Я видела, как Ши Ын избил тех, кто унижал его. Не защитился — именно сломал. Холодно. Без эмоций. Это была не месть — это была последняя капля. Точка, где кончается терпение. Я смотрела и чувствовала, как мне тяжело дышать. Потому что в его глазах была та же темнота, что жила во мне. А потом… был дом. Был отец. Было: “Ты моя.”Было: “Ты позоришь мою фамилию.” Было — его рука на моём запястье. Следы остались до сих пор. Красные. Горящие. Как клеймо. Я сказала ему то, что боялась сказать всю жизнь. Про маму. Про себя. И пусть мне дрожали колени, пусть внутри всё сжималось — я всё-таки сказала. Он ударил словами, но я уже не упала. Теперь боль не кажется мне чем-то новым. Я привыкла к ней. Но всё-таки… Когда я закрыла дверь в свою комнату, я сжала руку в кулак — ту, на которой остались его пальцы. А потом посмотрела на неё и впервые подумала: может, я всё ещё жива. Потому что больно — значит, не пусто. А если не пусто… значит, что-то осталось. И может быть, кто-то всё-таки увидит меня. Такую. Настоящую. Пусть осталось 49 дней. Я ещё здесь” Как можно надежнее спрятав этот дневник, девушка легла спать, не на что уже не надеясь.. Следующий день, прошел почти незаметно, не считая того, что Ши Ын, окончательно поставил на место тех парней, и казалось что все должно быть как обычно, никаких слов, никаких переглядов, но что-то тянуло ее посмотреть в его сторону, что-то внутри умирало от надежды, что он скажет ей хоть одно слово, но таков он был, его молчание не было наказанием или что-то вроде того, наоборот в этом молчание был весь он, вся его защита и поддержка. Следующий день, время обеда, стало удивлением он направился сначала к Сухо, —обед,—он потряс его за плечо, тот только проснувшись ничего не понимал,— ты сказал угостить тебя как-нибудь,—стоял на своем парень в серой толстовке, и Сухо сдался, и казалось они оба уйдут,—ты тоже,—повернувшись к Санне, на что та удивлено подняла бровь,—обедать,—закончил он и стал дожидаться чтобы она покинула помещение, они втроем стали предметом обсуждения, —я не просил чего-то особенного,—указывая на порцию,—видишь ли, я плачу за обеды,— продолжая сверлить взглядом —не хочешь не ешь,—все что сказал Ши Ын, на что парень напротив улыбнулся и стал поедать свой обед,—почему ты спишь в школе?— вдруг снова заговорил —я после подработки, если лягу дома, но просплю, —продолжая запихивать еду,—бабушка сказала, получить табель за посещаемость, даже если не иду в колледж,— пожал он плечами,—любишь музыку?—указал на наушники —бесит,—выдал в ответ,—когда люди разговаривают со мной, а так никто не подходит,—продолжая ковыряться в еде —и правда странный, а ты,—вдруг оба парня перевели взгляд на нее,—пишешь стихи? —спросил борец, но увидев непонимающий взгляд,—сколько тебя вижу, не выпускаешь его из рук,— намекнул на блокнот, тот самый —типо того, стихи да,—стараясь как можно естественно отвечать она,—не находите нашу компанию странной? все смотрят,—словно стараясь спрятаться от чужих взглядов —плевать,— одновременно сказали парни, чем вызывали улыбку на лице, но какое-то странное предчувствие оставалось,—ты не прикоснулась к еде,—снова заговорил Сухо —я.. держу себя в форме, и к тому же у меня на фасоль аллергия , а тут ее кажется больше, чем риса,—натянула улыбку девушка —но у тебя хорошая фигура, ты не похожа на ту, которая будет переживать об этом,—и он был прав, это были заморочки отца, она должна бы б идеальной во всем, —я правда не голодна, если хотите, можете забрать,—протянула поднос, и казалось что все хорошо, они поняли друг друга, но вряд ли это начало дружбы, вынужденный обед? Ши Ын шел молча, чуть позади Ён Бина. Тот бросил через плечо, не оборачиваясь: — Пятиминутное дело. Не напрягайся. Ши Ын ничего не ответил. Он шел не потому, что верил, — а потому, что знал, как работает этот мир. И если не дойти до конца, ты сам станешь мишенью. А сегодня — он хотел, чтобы стреляли только в него. Санна замечает это издалека. Сначала — просто краем глаза. Потом — сердцем. Что-то не так. Что-то… неправильно. Она хватает куртку, прячет волосы под капюшон и выходит следом, незаметно. Шаг за шагом. Они идут за старое здание, безлюдное место, где никто не сможет помешать им. Когда они заходят за здание, она замирает у стены, прислушиваясь. И вот — звуки: гул голосов, шорох шагов, резкий металлический лязг, как будто кто-то ударил по трубе. Она заглядывает внутрь, и… Её хватают. Грубо. Быстро. Чьи-то руки сжимают ей плечи, тянут вперёд. Она кричит, но звук тонет в бетонной пустоте. — Птичка залетела, — слышит она, и в голосе — насмешка. Её кидают к центру, рядом с Ши Ыном. Он разворачивается и видит её — и в первый момент его глаза расширяются. Не от страха. От ужаса. — Что она здесь делает? — рычит он, обернувшись к Ён Бину — А ты сам спроси. Девчонка следила. Наверное, влюблена, — смеётся тот. — Отпусти её. — Ты — не в том положении, чтобы приказывать, Ши Ын. Ши Ын делает шаг вперёд, и двое парней встают перед ним. Он сжимает кулаки. Санна всё ещё на коленях, дышит часто, сердце стучит в ушах. Но даже в страхе, она смотрит на него — не с жалостью. С тревогой. С верой. Сердце било в горле. Но она молчала. Просто смотрела на него. И только один миг — взгляд. Между ними. Короткий, тихий, как вдох перед бегом. Но в нём было всё. Он посмотрел на неё — и понял, что не может позволить ей остаться здесь. — Впусти её — ты сам себе подпишешь приговор, — вспомнил свои мысли Ши Ын —она не нужна нам, только этот крысеныш,—наконец снова заговорил тот, кто устроил это все, —но раз она так переживает за нее, держите ее, пусть смотрит,—словно яд выплюнул бывший одноклассник и какой то парень схватил насильно ее, пока Ен Бинь стал пинать Ши Ына —какого? —попыталась вырваться она, но ей сильнее сдавили руки, давя на старые раны, и она не смогла сдержать небольшой, но все же крик, но никто кроме Ши Ына не отреагировал, его продолжали мучить сильнее, чем ее, он пытался сломать ему руку, —отпусти меня,—сказала шатенка,—боишься девчонки? —и это сработало словно триггер и парень, что держал ее слегка ослабил хватку, к чему-то готовясь, а именно к удару, Санна не закричала. Не отшатнулась снова. Она просто стояла. И впервые за долгое время не чувствовала холода. Только пульс — сильный, частый, как будто сердце пыталось догнать секунды. И в тот момент, когда ладонь этого парня уже почти коснулась её щеки — грохот — ЭЙ! — закричал голос. — ТРОНЬ ЕЁ — И Я ТЕБЕ РУКУ СЛОМЛЮ! Сухо. На бегу, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Рядом с ним — Бом Сок, испуганный, но сжимающий в руке телефон. он тут же помог и Санне и Ши Ыну —вы как?—протягивая руку парню, в серой толстовке, но драка никак не хотела заканчиваться, пока Ен Бинь, чуть не напал с бутылкой, что не понравилось никому —ты что делаешь? —заговорил парень —думаю твой кузен смущен,—ответил Сухо и все стали поспешно покидать это место,—ты как?—перевел взгляд на девушку, но она молчала — Ты цела? — тихо, почти шёпотом, Ши Ын спросил Она кивнула. В глазах — слёзы, но не от страха. От ярости. От бессилия. От того, как сильно её трясло. Сухо встал рядом с ними — Всё, все закончилось,—словно старший брат, который защитил своих младших, Ши Ын смотрел на неё. Молча. Он не сказал «прости». Не сказал «я виноват». Просто подошёл ближе.Слишком близко. Так, что она снова ощутила его дыхание. и поправил ее кофту, которая предательски спадала с плеч, ей было достаточно. Сухо смотрел на них сзади, с лёгкой улыбкой. Он понял. Раньше, чем они сами. Предложение перекусить поступило от Сухо, но никто и подумать не мог, что придут на место работы одноклассника, и примут решения помочь ему с работой, Бом Сок мыл посуду, Ши Ын полы, Сухо занимался разгрузками, Санна вытирала столы, и в её движениях было что-то странное — резкое, прерывистое. Плечо вздрагивало каждый раз, когда она тянулась вверх. Ши Ын заметил это не сразу. Но когда она подняла руку за чашкой — рукав съехал. И он увидел. Бледный фиолетовый след, прорезанный на коже, как шрам от боли, которую нельзя назвать. Он не спросил. Он даже не замер. Просто стоял, как будто ничего не произошло. Но внутри него — что-то тихо лопнуло. Не гнев. Не жалость.Скорее — узнавание. Он знал, как выглядят такие синяки. Он знал, что их не зарабатывают на улице. И не получают в падениях. Это были следы чьей-то власти. Чьей-то боли, наложенной на чужую кожу. И она — не должна была знать это. Санна быстро опустила рукав, не глядя в его сторону. Но что-то в его взгляде всё равно задело её. Как будто он видел. Не только синяк. А всё. — Ты идёшь? — спросила она, проходя мимо с подносом. Он кивнул. Они снова стали обычными. Словно ничего не было. Но между ними теперь жила тишина, натянутая как струна. Та, в которой одно случайное слово могло сорвать всю сдержанность. все четверо сели за столик, и принялись за еду, —попробуй,—сувал почти в рот Ши Ыну, чем вызывал смех,—ну же, открой рот,—все же смог сделать это, и это вызвало волну смеха,—чего ты не ешь? ой,—только вспомнив, про фасоль, которую он добавил в рис,—прости, я сейчас могу сделать новый —не нужно, я поем овощи,— улыбнулась она, но тут перед ней появился чистый рис, и они перевели взгляд на того кто это сделал,—откуда?—вопрос был глупым, они увидела, что у него в тарелке была куча фасоли,—спасибо,—приняла она рис, и странно улыбнулась , они еще долго сидели и говорили, она почувствовала себя дома? странные ощущения, кажется впервые у нее появились друзья? Кафе постепенно опустело. Сухо с Бом Соком ушли выносить мусор, споря о какой-то ерунде. А они остались вдвоём. За стойкой. С тусклым светом старой лампы. С чашками, в которых уже остыл чай. Санна села на высокий табурет, закинув одну ногу на другую. Пальцы сжали край стакана. Ей нечего было говорить. А он — не знал, с чего начать. Ши Ын стоял рядом, прислонившись к стене. Молча. Но взгляд его всё ещё раз за разом возвращался к её руке. К тому самому месту под рукавом. Санна почувствовала это. Но не сдвинулась. Просто сидела, упрямо глядя в одну точку. — Когда ты смотришь на меня вот так, — сказала она вдруг, тихо, — мне кажется, что я вся — прозрачная. Он чуть повернул голову. — Может, и так, — отозвался он. — Но это не плохо. Она чуть вскинула брови. Он не смотрел на неё. Просто бросил фразу, как будто невзначай: — Интересно, сколько нужно сломанных чашек, чтобы кто-то понял: хватит их бить. Она нахмурилась. — Что? Он пожал плечами. — Просто мысль. Тишина снова опустилась между ними. Но теперь она была другой. Густой. Как будто в ней уже прозвучало всё, что пока не могло быть сказано прямо. Санна не ответила. Но её пальцы отпустили стакан. Она подняла глаза. И впервые — действительно увидела, что он не просто рядом. Он — стоит за неё. Так, как никто прежде. Ши Ын опустил взгляд. Ни улыбки, ни лишних слов. Но в этой простой фразе о чашках — была суть его. Их. Потому что теперь он знал: она — не должна больше трескаться. Не в чьих-то руках. Никогда… возвращаясь домой, она знала, что ее ждет тишина, отец еще ночью уехал, ничего не сказав как и обычно, Санне безумно хотелось лечь спать, она устала, но усталость была приятная, она улыбалась всю дорогу, думая что она там, где и должна быть. как бы она не валилась с ног, у нее было важное дело. День 48. Иногда я думаю, что боль — это просто привычка. Ты живёшь с ней так долго, что начинаешь считать её частью себя. Как шрам на запястье, о котором ты забываешь, пока кто-то случайно не коснётся. Сегодня он почти коснулся. Не рукой — взглядом. Словом. Очень странным, бессмысленным на первый взгляд. Но я почувствовала его под кожей, как ток. “Интересно, сколько нужно сломанных чашек, чтобы кто-то понял: хватит их бить.” Он говорил не о чашках.Он говорил обо мне. И это страшно.Потому что, может быть, он уже видит.Может быть, он понял больше, чем я хотела. Больше, чем я сама в себе понимаю. После той драки мы пошли в кафе. Он не сказал ни слова, когда увидел синяк. Не задал ни одного вопроса. Но тишина между нами изменилась. Она стала… защитной. Он стоял рядом — и это было громче, чем любой крик.Словно говорил: «Я рядом. Я знаю. Я не отступлю.» Мне хочется верить.Но я боюсь. Боюсь поверить в то, что кто-то может остаться. Что кто-то не уйдёт, не предаст, не ударит в ответ за то, что ты просто есть. Я слишком хорошо знаю, как всё заканчивается. Особенно, когда остаётся всего 48 дней. Но сейчас… сейчас я хочу запомнить, как он смотрел. Как не дотронулся — и это было важнее, чем прикосновение. Как в его молчании было больше заботы, чем в словах, которые я когда-либо слышала от семьи. Может быть, если и есть люди, рядом с которыми не больно —то он один из них. И пусть мне осталось совсем немного, я всё равно благодарна за этот день. Потому что сегодня кто-то увидел меня — и не отвернулся. И я чуть меньше боюсь завтрашнего утра..