Глава 1 "Черныш"

Лучи заходящего солнца окрашивали Гремящую Тропу в цвет запёкшейся крови, когда Черныш скользнул в узкую щель под каменной стеной логова Двуногих. Он был молод, едва перешагнул порог шести лун, но лапы его гудели от усталости, как у старого бродяги. Целый день он провел, лавируя между грохочущими чудищами на черных, гладких тропах и прячась в высокой колючей траве от громкого лая собак. В животе было пусто и холодно. Как только он ступил на гладкий, твердый пол, пахнущий едкой гнилью и шерстью, в нос ударил теплый воздух, пропитанный тяжелыми ароматами Двуногих. Пахло дымом, едой, от которой у него першило в горле, и сладковатым запахом гнили, как от дохлой мыши, забытой на солнцепеке. Черныш повел ушами. В глубине логова раздавались знакомые грохочущие звуки — те самые, что всегда предвещали трапезу его хозяев. Из-под закрытой двери, словно змеиные языки, вырывались яркие полосы желтого света и шум, напоминающий рев полноводной реки. — Опять этот грохот… — прошептал Черныш себе под нос, брезгливо дергая кончиком хвоста. Рядом, раскинувшись на куче мягкого мха и шкуры, лежал огромный ленивый кот. Это был Царап, его сосед, уже много лун обитавший под властью Двуногих. Мех Царапа был серым и густым, а глаза — сонными и равнодушными ко всему на свете, кроме наполнения брюха. — Ты как луна на небе, Черныш, — лениво зевнул Царап, даже не открывая глаз. — Вечно появляешься, когда темнеет, и вечно брюзжишь. Привыкай. Так у них заведено. Иди лучше к мискам, Двуногая насыпала свежих сухих листьев. Они хрустят. Черныш вздохнул и заставил себя подойти к плоскому камню, в углублении которого лежала горсть маленьких, твердых, как галька, кусочков. Он ткнулся в них носом. Запах был странным — в нем не было ни капли крови, ни вкуса земли, ни сладости свежепойманной дичи. Это была пустота. Он разгрыз один кусочек, и крошки заскрипели на зубах. — Как древесная труха, — фыркнул Черныш, отворачиваясь от еды. — Даже мыши в голодный сезон вкуснее. Нет во мне охоты это есть. Не обращая внимания на удивленный взгляд Царапа, Черныш прошел в свой угол, туда, где лежала подстилка из мягкой шкуры, которую ему принесли Двуногие. Она была гладкой и безжизненной. От нее не пахло ни знакомыми котами, ни ветром, ни лесом. Она пахла только пылью и тленом. Свернувшись клубком, Черныш закрыл глаза, надеясь, что сон унесет его прочь из этой душной клетки. Он бежал. Лапы пружинили по толстому слою прелых листьев и мха. Вокруг высились могучие стражи-деревья, закрывая кронами небо, но в просветах между ветвями виднелись звезды Серебряного Пояса. Как же много здесь было пространства! Он мог бежать в любую сторону, и ничто не вставало на пути — ни твердые стены, ни липкие лапы маленьких Двуногих. Ветер принес пьянящий запах дрозда, и Черныш припал к земле, готовясь к прыжку. Мышцы налились силой, он уже видел серую шерстку полевки под корнями дуба… Он уже выпустил когти, ощущая близость победы и вкус теплой крови на языке… Внезапно земля ушла из-под лап. Мир перевернулся. Острые коготки боли впились в его загривок — нет, это были не когти хищника, а маленькие, цепкие пальцы. Черныш распахнул глаза. Прямо перед собой он увидел огромное, перекошенное от восторга лицо детеныша Двуногого. Тот сжал его бока и тащил куда-то, подвесив в воздухе, словно сломанную ветку или цветок, сорванный у Гремящей Тропы. Черныш беспомощно болтался в воздухе, чувствуя, как в груди закипает холодная ярость унижения. Он — охотник, покоритель леса во сне — сейчас был беспомощен, как новорожденный котенок. Маленький Двуногий что-то гудел, гладил его по спине против шерсти, прижимал к своему теплому, но чужому животу. Терпение Черныша лопнуло, словно перезрелый стручок мышиного гороха. Он не хотел ласки, он хотел покоя. Быстро и точно он выбросил переднюю лапу, полоснув оголенными когтями по голой коже лапы Двуногого. Вой! Резкий, пронзительный визг разорвал тишину логова, словно крик раненого кролика. Хватка ослабла, и Черныш полетел вниз. Он извернулся в воздухе, успев приземлиться на все четыре лапы на твердый пол, больно ударив подушечки. Маленький Двуногий с рёвом унесся прочь, оставляя за собой запах страха и соли. Черныш отряхнулся, пытаясь избавиться от прикосновений, оставшихся на шерсти. — Мышеголовые создания, — процедил он сквозь зубы. — Ни чести, ни уважения к охотнику. На следующее утро его разбудили не лучи солнца и не пение птиц, а тот же самый визг. Только теперь их было несколько. Маленькие Двуногие носились по логову, издавая звуки громче, чем стая соек над тухлой падалью. Внутри Черныша что-то оборвалось. Он больше не мог терпеть этого запаха, этого шума, этой твердой земли под лапами, которая никогда не менялась. Им овладела одна-единственная мысль: прочь. Он скользнул в дыру, ведущую наружу, и вдохнул воздух. Ветер дул со стороны темнеющей полосы деревьев вдали. Не оглядываясь на логово Двуногих, где остались безвкусная еда и глупый Царап, Черныш забрался на груду скользких, обструганных ветрами и дождями бревен, сваленных у края сада. С этой высоты лес был виден как на ладони — море зелени, полное шорохов и обещаний. И в тот момент в его голове что-то щелкнуло, словно сломанный сучок. Исчезли сомнения. Он больше не боялся. Он просто пошел. Несколько длинных прыжков, шорох высокой травы, и вот — он уже пересек невидимую границу. Запах Двуногих остался позади, уступая место густому, дурманящему настою леса. Черныш замер, оглушенный. Запахи ударили в нос, словно волна ледяной реки. Здесь пахло сырой землей, плесенью, сладким соком деревьев, птичьим пометом, страхом белок и далеким, едва уловимым мускусом лисьего помета. В голове помутилось от этого изобилия, ненадолго лишив его чутья. Но он встряхнулся и пошел, внимательно глядя под лапы, чтобы не наступить на сухую ветку. Он учился заново ходить по земле, которая не была вылизана и выровнена. Вскоре его нос уловил нечто новое — резкое, дерзкое, кошачье. Это был не запах ленивого домашнего толстяка вроде Царапа. Этот запах говорил о силе, о диких инстинктах и о помеченных границах. Черныш припал к земле, сливаясь с тенью папоротника. Он увидел их. Два кота, огромные, словно горные валуны. Их плечи перекатывались под шкурами, мускулы играли при каждом шаге. Они шли, высоко подняв хвосты, и от них веяло уверенностью хозяев этой территории. Черныш боялся даже дышать, вжавшись животом в прелый лист. Один из незнакомцев, бурый, как кора дуба, остановился и потянул носом воздух. Сердце Черныша ухнуло в пятки. Заметил! Но ветер был благосклонен к беглецу — он дул в сторону Черныша, унося его запах. Бурый кот фыркнул и скрылся за кустами остролиста вместе с товарищем. Когда их шаги стихли, Черныш выдохнул. Лапы его дрожали. Только сейчас он по-настоящему осознал, насколько мал и слаб. Тепло логова Двуногих, где не надо было бояться лис и голода, вдруг показалось не таким уж и плохим. «Домой… — промелькнула тоскливая мысль. — Надо вернуться домой». Он развернулся и побрел в ту сторону, откуда, как ему казалось, пришел. Он шел долго, но запах Гремящей Тропы и сладкой гнили Двуногих не появлялся. Пахло только лесом. Пахло одинаково со всех сторон. Страх холодной змеей сжал живот. Я заблудился. Солнце уже клонилось к закату, когда лапы вынесли его к узкому оврагу. Через него был перекинут упавший ствол дерева — широкий и надежный мост, поросший мягким мхом. Черныш осторожно ступил на него, стараясь не смотреть вниз, в темную пасть оврага. На другой стороне его встретил запах. От него у Черныша шерсть встала дыбом от корней хвоста до кончиков ушей. Здесь пахло котами. Десятками, сотнями котов! Запах был густым и переплетенным — старые метки, свежие метки, молоко кормящих королев и дерзкий дух молодых воинов. Запах был везде — на кустах, на камнях, на коре деревьев. Черныш сел, обернув хвостом лапы. Зайти на эту землю означало пересечь границу чужого племени. Он слышал истории о диких котах от бродяг, заходивших во двор к Двуногим. Говорили, что они свирепы и чужаков прогоняют с порванными ушами. Но идти обратно было некуда. Там, за мостом, был Лес, полный опасностей и исполинов. А здесь… Здесь был запах жизни. Запах порядка в этом огромном, хаотичном мире. Это был его единственный шанс. — Может быть, здесь помогают таким потеряшкам, как я? — прошептал он, глядя в сгущающиеся тени впереди. Вспомнив диких котов, которых он видел днем — могучих, сильных, знающих свое место под звездами, — Черныш вдруг почувствовал не страх, а странное, щемящее чувство зависти и надежды. Он поднялся, выгнул спину, чтобы казаться хоть немного крупнее, и, распушив свою пока еще детскую шерстку, сделал шаг на землю, пропитанную духом воителей. В чаще леса, куда он направлялся, мелькнула пара янтарных глаз, наблюдавших за каждым его движением.