глава 9 "Снова домашний"

Черногрив возвращался в лагерь после утреннего патруля. Солнце уже поднялось над деревьями, заливая поляну золотистым светом. Он устал, лапы слегка ныли после долгого перехода по границе, но в душе было спокойно — патруль прошёл без происшествий, границы в порядке, в лагере всё тихо. Он уже собирался зайти в пещеру воителей, чтобы отдохнуть перед вечерней охотой, как вдруг услышал голоса. Они доносились из-за кустов, растущих у входа в пещеру оруженосцев — там, где ученицы любили собираться в тени, обсуждая свои тайны. Черногрив не собирался подслушивать. Он уже почти прошёл мимо, когда до него донеслось знакомое имя — его имя. — ...этот Черногрив, — услышал он голос Белой. — Ты видела, как он на меня смотрит? Черногрив замер. Сердце его пропустило удар. Он знал, что не должен подслушивать. Знал, что это недостойно воина. Но лапы не слушались, а уши ловили каждое слово. — Он смотрит на меня, как будто я — смысл его жизни, — продолжала Белая, и в её голосе звучала насмешка. — Это так жалко. — Да ладно, — ответила другая ученица, та, чьё имя Черногрив не расслышал. — Неужели он правда думает, что ты к нему что-то чувствуешь? — А что мне оставалось делать? — Белая рассмеялась — холодно, безжалостно. — Он такой доверчивый. Стоило мне сказать пару ласковых слов, прижаться чуть ближе — и всё, он мой. Он готов был ради меня на всё. — И что, он ничего не заподозрил? — Конечно нет. Он слишком глуп для этого. Думает, что я правда к нему неровно дышу. А на самом деле... — она замялась, будто подбирая слова, — это просто игра. Забавно смотреть, как он мучается. Как он боится даже дышать в мою сторону, как краснеет, когда я подхожу. — А если он узнает? — Не узнает, — уверенно сказала Белая. — Он слишком наивный. И потом, кому он расскажет? У него же никого нет. Он одинокий и жалкий, и я единственная, кто к нему хоть как-то относится. Черногрив стоял за кустами, и каждое слово вонзалось в него, как коготь в незащищённую плоть. Он слышал, как Белая обсуждает его, как насмехается над ним, как передразнивает его голос. Слышал, как она рассказывает подруге о том, как ловко водила его за нос. Искра, которая горела в его груди все эти луны, погасла. От сердца оторвался кусочек — тот самый, который он подарил Белой, сам того не заметив. На его место вернулся холодный, липкий страх. А потом страх ушёл, и осталась только пустота. Черногрив всё понял. Это было притворство. Всё — её улыбки, её взгляды, её шёпот на ухо, её «ты мне тоже нравишься» — всё это было игрой. Жестокой, холодной игрой, в которой он был просто глупым воителем, над которым можно посмеяться в компании подруг. Из его сердца ушла любовь. Вместо неё пришла ненависть. Глубокая, холодная, как зимняя река. Черногрив сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Он не хотел показывать, что слышал. Не хотел давать ей удовольствия видеть его боль. Он выпрямился, расправил плечи, сделал морду бесстрастной — такой, какой она была в бою, когда он смотрел на врага, не показывая ни страха, ни сомнения. Он вышел из-за кустов и направился к пещере оруженосцев, будто ничего не случилось. Белая и её подруга замолчали, увидев его, но на морде Белой не было и тени смущения — только лёгкая усмешка. Она подбежала к нему, как всегда — с той же наигранной теплотой, с той же фальшивой улыбкой. — Привет, — сказала она, коснувшись носом его плеча. — Как спалось? Ты выглядишь уставшим. — Отстань, — ответил Черногрив. Голос его был холодным, как лёд. Он не смотрел на неё — прошёл мимо, будто она была пустым местом, будто её не существовало. Белая замерла на мгновение. Её глаза расширились — она поняла, что он слышал. Но только на мгновение. Потом она усмехнулась — не той тёплой улыбкой, которую дарила ему раньше, а холодной, презрительной. — Что, мышеголовый, языком подавился? — бросила она ему в спину. — Или решил, что я буду за тобой бегать? Черногрив остановился. Не обернулся. Только замер на месте, чувствуя, как её слова впиваются в спину. — Ты жалкий и ничтожный, — продолжала Белая, и её голос стал громче — она говорила уже не только для него, но и для всех, кто был рядом. — Думал, что я правда к тебе что-то чувствую? Да ты даже мышь поймать достойно не можешь. Ты — позор для племени. Черногрив медленно повернулся. Его морда была спокойной — слишком спокойной для кота, которого только что оскорбили в лицо. Только глаза горели — холодным, пугающим огнём. — Посмотрим, что ты скажешь, когда я стану предводителем, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было слышно. — Ты? Предводителем? — Белая рассмеялась. — Не смеши меня. Ты даже оруженосца обучить не сможешь. Ты — ничто. Черногрив ничего не ответил. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной её насмешливый взгляд и шёпот других котов, которые стали свидетелями этой сцены. В его сердце поселилась вражда. Холодная, глубокая, как трещина в скале. Он понял, что обязан сделать то, что просил Лист. Если не ради просьбы, то хотя бы чтобы отомстить. Чтобы доказать всем — и ей в первую очередь, — что он не жалкий и не ничтожный. Что он сильнее. Что он лучше. Месть — это блюдо, которое подают холодным и неожиданным. Черногрив запомнил эти слова. Он будет ждать. Он будет строить планы. И когда придёт время, он ударит. И так прошло много лун. Черногрив изменился. Он стал замкнутым, молчаливым. Он редко разговаривал с соплеменниками, ещё реже — улыбался. Он выполнял свои обязанности, охотился, патрулировал границы, но делал всё механически, без души. Тренировки стали для него единственным убежищем — там он мог выплеснуть злость, не привлекая внимания. Он больше не искал встреч с Белой. Когда они случайно пересекались, он проходил мимо, будто не замечая её. Она пыталась задеть его, бросить очередное оскорбление, но Черногрив молчал. Он копил злость. Копил ненависть. Копил силу. Однажды ночью, когда луна стояла высоко над деревьями, Черногриву приснился сон. Он снова стоял в том странном месте — с красным свечением и тяжёлым воздухом. И перед ним снова стоял Лист. — Ты подумал над моим предложением? — спросил чёрный кот, и в его голосе звучало спокойное терпение. — Я согласен, — ответил Черногрив без колебаний. Лист усмехнулся — на этот раз его усмешка была почти одобрительной. — Отлично, — сказал он. — Сначала тебе нужно завоевать доверие и уважение уличных котов. А, как известно, в племени это не делается. Ты должен уйти. Найти тех, кто пойдёт за тобой. Тех, кому тоже нечего терять. — Я тебя понял, — сказал Черногрив. — Тогда действуй. Времени мало. Лес скоро изменится, и ты должен быть готов. Лист исчез, растворился в багровой тьме, а Черногрив проснулся. Он лежал на своей подстилке и смотрел в потолок. Сердце его колотилось ровно и спокойно — впервые за много лун. Он знал, что делать. Как только первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, Черногрив поднялся. Он не стал прощаться. Не стал объяснять. Он просто покинул территорию лагеря и направился глубоко в лес. Он шёл быстро, не оглядываясь. Лапы несли его вперёд, туда, где заканчивалась территория племён и начиналась чужая земля. Вскоре он вышел к территории домашних котов — к тем самым местам, где когда-то встретил Белую. Но сейчас его интересовало не это. Ему нужно было ещё дальше. Он уже собирался идти дальше, когда его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Черешенка. Чёрный кот нежился на солнце рядом с домашней кошкой — пушистой белой кошкой с голубыми глазами. Они лежали в траве, терлись носами и мурлыкали друг другу что-то нежное. Черногрив мог пройти мимо. Мог сделать вид, что ничего не видел. Но он решил действовать. — Вау, вау, вау, — сказал он, выходя из-за кустов. — Что здесь происходит? Героический лесной кот нежится с домашней кошкой? Черешенка развернулся. Увидев соплеменника, он резко отскочил от кошки, его шерсть встала дыбом, а глаза расширились от страха. — Черногрив... я... это не то, что ты думаешь... — Ты же знаешь, что тебе за это будет? — спросил Черногрив, и в его голосе не было злости — только холодное любопытство. — Пожалуйста, не рассказывай никому, — взмолился Черешенка. — Я сделаю всё, что скажешь. — Не волнуйся, не расскажу, — ответил Черногрив. — Больно уж ты мне нужен. Он повернулся к домашней кошке. — Как тебя зовут? — спросил он. — Двуногие называют меня Китти, — ответила та, не понимая, что происходит. — Хорошо, запомню, — сказал Черногрив. — Рад был знакомству, Китти. Он развернулся и пошёл дальше, оставив Черешенку дрожать от страха на поляне. Черногрив продолжил путь. Лес становился реже, деревья — ниже, а воздух — тяжелее. Вскоре он вышел на огромную открытую территорию, сплошь покрытую гнёздами Двуногих — большими, серыми, тесно прижатыми друг к другу. Громовые тропы пересекали это место в разных направлениях, а воздух пах дымом и чем-то ещё — чем-то чужим и пугающим. Черногрив медленно шёл, осматривая это место. Он никогда не был так далеко от лагеря. Вокруг было много чужих запахов, много звуков, много опасностей. Он уже хотел повернуть назад, когда почувствовал, что земля уходит у него из-под лап. Что-то резко подняло его в воздух. Черногрив зашипел, забился, пытаясь вырваться, но огромные мягкие лапы сжимали его слишком крепко. Он осмотрелся и понял — он в лапах Двуногого. Огромное существо несло его к одному из гнёзд. Зрачки Черногрива расширились. Только не снова, пронеслось в его голове. Он вспомнил рассказы старейшин о Двуногих, о том, как они запирают котов в своих гнёздах, как отрезают когти, как заставляют жить по чужим правилам. Он не хотел этого. Он не мог этого допустить. Но Двуногое было слишком сильным. Черногрив перестал вырываться. Он замер, притворившись смирным, и стал ждать. Он знал — это не конец. Это только начало. Он выберется. Он вернётся. И тогда... Тогда он покажет всем, кто такой Черногрив.