Глава 2. Тень в чернилах.

      Мэллори вошла в поезд «Хогвартс-экспресс». За ней, словно солнечный вихрь, влетела рыжая девчонка, имя которой Мэллори все еще не знала.       Да и не хотела.       Любезный кондуктор, с широкой улыбкой, забрал у них чемоданы, чтобы отправить в багажный вагон. Мэллори, стремясь избежать дальнейшего общения с назойливой рыжеволосой девушкой, прошла вглубь поезда и нашла абсолютно пустое купе. Она закрыла дверь с удовлетворением, наслаждаясь наступившей тишиной и одиночеством. Однако её уединение было недолгим.       Она увидела в отражении зеркала, встроенного в дверь купе, как кареглазка торопливо пробегает по коридору поезда, заглядывая в каждое занятое купе, надеясь найти свободное. Наконец, рыжая добралась до купе Мэллори. Девушка замерла у двери, словно собираясь с мыслями. Затем она постучала, и не дождавшись ответа, тихо приоткрыла дверь, заглядывая внутрь. Увидев Мэллори, она слегка поджала губы. Её обычно сияющая улыбка исчезла, заменившись выражением какого-то смешанного чувства – намеком на разочарование, но вместе с тем и определённым упорством. Мэллори почувствовала, что её долгожданное одиночество снова под угрозой.       Мэллори Лестрейндж закатила глаза, даже не удостоив взглядом рыжеволосую девушку, застывшую в проёме двери. Её рука, точная и быстрая потянулась к сумке, на которую ещё дома, "заботливая" Вальбурга, наложила заклинание незримого расширения. Этот магический артефакт был её личным убежищем, способным вместить гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.       Рыжеволосая девушка, не обращая внимания на холодность Мэллори, быстро залетела в купе и присела на противоположное сиденье, с удовлетворением запирая дверь за собой. Её энергия была настолько ощутимой, что противопоставлялась холодной атмосфере, которую Мэллори старалась создать вокруг себя.       Лестрейндж не собиралась начинать разговор. Тишина, безмолвное уединение были ей дороже любого общения, особенно с этой назойливой рыжеволосой девушкой. Она предпочитала провести всю поездку в молчании, погрузившись в свой внутренний мир, в свою защищённую крепость безразличия.       Рыжеволосая девушка, напротив, не отрывала от Мэллори взгляда. Её карие глаза были распахнуты широко, полны заинтересованности, почти завороженности. Этот неутомимый взгляд начинал действовать Мэллори на нервы. Он нарушал её уединение, проникал в её личностное пространство, и это вызывало в ней резкое раздражение. Мэллори сжала губы, чувствуя, как в ней растёт волна негативных эмоций. Этот непрекращающийся взгляд был настолько навязчив, что Мэллори почувствовала нетерпение, напоминающее то чувство, которое возникает перед взрывом.       "Мерлин. Как же она меня раздражает...", — пронеслось в голове Мэллори, и её скулы сжалились от нескрываемой злости. Её терпение было на пределе. Она была готова взорваться, и она чувствовала, что это может произойти в любую минуту.       — Ты так и будешь глядеть на меня? — прошипела она, её слова были остры, как бритва, каждое слово – укол в назойливый оптимизм Рыжей. В них не было прямой агрессии, но в каждой интонации скрывалась ледяная угроза, подобная медленно наполняющемуся стакану яда.       Её тёмные глаза, обычно непроницаемые, теперь были узкими щелями, и в них можно было увидеть скрытое бешенство, которое она с трудом сдерживала. Её лицо было маской презрения, но лёгкое дрожание скул выдавало напряжение, которое она с трудом скрывала.       — Аэ, прости, — пробормотала девчонка, голос её был тихим, почти неслышным, словно шепот ветра в высокой траве. Извинение было искренним, но в нём не было ни капли боязни, только легкое раскаяние, быстро заменённое другим чувством. Девушка сделала паузу, словно собираясь с мыслями, а потом в купе пронесся её голос, яркий, звонкий, полный нескрываемой энергии. — Я, кстати, Таисия Портфест! — провозгласила она, и это «провозглашение» было настолько неожиданным после тихого шепота, что Мэллори вздрогнула. Её рука, сжимавшая книгу, невольно сжалась ещё сильнее, и тонкий переплёт прогнулся под давлением её пальцев. Лестрейндж прищурила глаза, в них заиграли искры раздражения. Она внимательно рассматривала так называемую Таисию, стараясь разгадать её намерения.       Её губы сжались в тонкой линии, а из полуоткрытых уст вырвался тихий шепот, неразборчивый, почти неслышный, словно проклятие, шепнувшееся на ветру. Она быстро отвернулась, зарывшись в книгу, словно пыталась спрятаться от назойливого присутствия девушки. Чтение стало для неё не просто занятием, а формой защиты, способом отгородиться от внешнего мира и погрузиться в свой равнодушный мир.       Таисия, не получив ответа, спокойно повернулась к окну. Её лицо освещалось мягким светом солнца, проникающего сквозь стекло. Она приблизилась к нему, уперев подбородок в ладонь, и наблюдала за проплывающим за окном пейзажем, за миром, который проходил мимо, не задевая её. Её взгляд был сосредоточен и спокоен, в нём не было ни капли разочарования из-за холодного приема Мэллори. Это было наблюдение художника, ищущего вдохновение, или тихого наблюдателя, изучающего мир без попытки изменить его.       Таисия, не обращая внимания на равнодушие Мэллори, потянулась к маленькому блокноту, спрятанному в кармане её шорт. Аккуратно пролистывая тонкие страницы блокнота, Таисия случайно открыла несколько страниц, на которых были наброски. Мэллори, краем глаза, заметила эти рисунки. Её внимание привлёк не сам стиль рисования, а то, что было изображено на них. Это были рисунки её самой, Мэллори Лестрейндж. Мэллори сначала подумала, что это лишь иллюзия, обман зрения, причуда её собственного воображения. Но когда Таисия пролистала блокнот до чистого листка, чтобы начать новый рисунок, Мэллори поняла, что ей ни капельки не показалось. Изображения были реальными, они были там, запечатлев её образ, словно под колдовством. Это было слишком странно, слишком невероятно, и Мэллори чувствовала, как по её телу разливается холод.       Таисия, вероятно, была уверена, что Мэллори не заметит рисунков, поглощенная чтением книги, поэтому спокойно продолжала рисовать закат, отражение уходящего солнца на окне купе. Но Мэллори видела всё. Она видела рисунки, она видела, как Таисия внимательно наблюдает за окружающим миром, как она пытается передать на бумаге мимолётные моменты красоты. И Мэллори ощутила необъяснимый прилив зависти к этой безмятежности.       — Это что я была сейчас? — прошептала она, её голос задрожал от недоумения. Её взгляд заскользил по рисункам, пытаясь оценить каждую линию, каждую деталь. — Или мне показалось? — добавила она, бормоча это скорее себе, чем Таисии, словно пытаясь убедить себя в нереальности происходящего.       Таисия, не ожидавшая такой реакции, непроизвольно вздрогнула. Её пальцы сжали блокнот, словно желая спрятать его от чужого взгляда. Её щёки покрылись лёгким румянцем, а глаза, полные искренности, расширились от удивления. Она повернула голову к Мэллори, как кукла. В её взгляде промелькнуло недоумение, смешанное с неловкостью.       Затем, слишком быстро, Таисия убрала блокнот за спину, словно боясь, что Мэллори захочет его забрать или взглянуть на его содержимое. Это движение было быстрым, защитным, и в нём чувствовалась некая настороженность, которой Мэллори раньше не замечала.       Мэллори ещё не успела прийти в себя от недавнего испуга, как в купе, словно два вихря рыжих кудрей, влетели близнецы Уизли. Их появление было настолько внезапным и энергичным, что Мэллори на мгновение почувствовала себя застигнутой врасплох. Они остановились на пороге, взгляды их быстро переместились с Таисии на Мэллори Лестрейндж. В их глазах было удивление, смешанное с нескрываемым любопытством. Мэллори невольно сжала губы. Присутствие близнецов было настолько назойливым, что она почувствовала, как в ней возникает очередная волна раздражения.       Один из близнецов, — Мэллори не могла их различить, — с улыбкой, полной нескрываемого интереса, обратился к Таисии, её руки по-прежнему скрывали блокнот за спиной.       — Таська, ты что, с Лестрейндж подружиться успела? — спросил он, и в его голосе звучала смесь удивления и добродушного издевательства. Мэллори почувствовала как в ней вскипает злость.       — Аэ, ну, мы ещё не подружились, — пробормотала Таисия, её голос был тихим, немного смущённым. Она быстро убрала блокнот, на который Мэллори так пристально смотрела, в карман своих шорт.       — Ха, ну да, с Лестрейндж так легко не подружиться, — произнёс один из близнецов, наклонившись немного к Мэллори. Он был ближе к ней. Его лицо было близко, слишком близко, и Мэллори невольно почувствовала дискомфорт. Этот близнец подмигнул ей, и это было настолько неожиданно, что Мэллори невольно вздрогнула, от чего рыжий усмехнулся. Её глаза сузились в узкие щели, а скулы сжались от нескрываемого раздражения. Подмигивание было настолько навязчивым и нагло провокационным, что Мэллори ощутила прилив ярости.       Она хотела было ответить холодным и резким замечанием, но сдержалась. В этот момент она была настолько раздражена, что любая реакция могла быть неожиданной и непредсказуемой. Вместо этого, она молча прищурила глаза, сосредоточив взор на близнеце, словно пытаясь пронзить его своим взглядом. Это был не просто взгляд, это было предупреждение.       «Я вообще-то тоже здесь, если вы не знали», — пронеслась в её голове мысль, острая и колкая, как осколок стекла. Она не выразила это вслух, но чувствовала, как в ней кипит неукротимая ярость, скрытая под маской холодного спокойствия.       Мэллори Лестрейндж привыкла к невидимости. К тому, что её игнорируют, обходят стороной, словно призрака. Это было её убежищем, её защитой от назойливого внимания мира, от людей, которых она ненавидела за их лицемерие, за их пустые слова, за их притворную доброту. Ей было комфортно в своём уединении, в своей непроницаемой броне равнодушия. Это было её нормальное состояние, её естественная среда обитания. Не замечать её — было лучше всего. Не трогать её — идеально.       Но сейчас… сейчас было иначе. Сейчас её отстранённость, её невидимость, стали предметом обсуждения. Близнецы Уизли, со своей назойливой энергией и нескрываемым любопытством, втянули её в свой мир, нарушив её личное пространство. Это было посягательство на её саму сущность.       Дискомфорт распространялся по её телу волнами, заставляя её мускулы напрягаться, словно готовясь к удару. Она чувствовала себя обнажённой, беззащитной, выставленной на всеобщее обозрение. И это было невыносимо. Она была привыкла к незаметности, к тому, что её не видят, не слышат, не трогают. Сейчас же она была в центре внимания, и это было не просто неприятно, это было мучительно.       Злость, густая, вязкая, как кровь, медленно, но уверенно распространялась по её венам. Она была частью её, неотъемлемой частью её существа. Она всегда была раздражена, всегда на пределе своих возможностей. Даже малейшее движение, малейший звук, направленные в её сторону, вызывали в ней волну отторжения, ощущение неприятного физического контакта. Её нервы, натянутые, как тетива, были готовы сорваться в любую минуту. Ей было неприятно от каждого движения в её сторону, от каждого слова, брошенного в её адрес. Эта навязчивость начинала бесить её до красна. Ощущение преследования, которое преследовало её всю жизнь, достигло своего пика. Она чувствовала себя запертой в клетку с назойливыми мухами, которые не давали ей покоя.       Фред Уизли, или так назвала его Тася, не обращая внимания на равнодушие Мэллори, сел рядом с ней. Это движение было резким, не ожидаемым, и Мэллори невольно отодвинулась, словно от какого-то неприятного предмета. Она чувствовала себя некомфортно, её личное пространство было грубо нарушено. Это было как неприятное прикосновение, которое она не могла избежать. Её тело напряглось, словно готовясь к защите, а её взгляд стал ещё более холодным и пронзительным. Она чувствовала себя запертой, загнанной в угол, и это вызывало в ней бурное раздражение.       Тем временем, Джордж Уизли, с легкой улыбкой, сел рядом с Таисией. Его присутствие было противоположностью холодного равнодушия Мэллори. Это была наполненная энергией атмосфера шуток и подшучиваний. Этот контраст ещё сильнее подчёркивал отчуждение и холодность, которые Мэллори старалась сохранить вокруг себя. Она чувствовала себя на острове, окружённом бурлящим морем шума и энергии, и это не радовало её. Напротив, это вызывало в ней чувство неловкости и раздражения.       Погруженная в неприятные ощущения от присутствия близнецов Уизли, Мэллори Лестрейндж совершенно забыла о блокноте Таисии, о своих портретах, запечатлённых на его тонких страницах. Время пролетело незаметно, словно исчезло в вихре её раздражения. Она не заметила, как поезд приблизился к Хогвартсу, как за окном появились знакомые очертания замка. Не проронив ни единого слова, не сделав ни одного движения, которое могло бы выдать её внутренние переживания.       Как только поезд остановился, Мэллори, не дожидаясь ни Таисии, ни близнецов, быстро вышла из купе, словно стремясь убежать от назойливого внимания. Она не оглядывалась, не прощалась. Она просто ушла, оставив за собой тишину. Выйдя из вагона, она даже не заметила стоящего на перроне Рубеуса Хагрида, который ждал первокурсников. Она прошла мимо него, не оглядываясь, не останавливаясь. Её только что нарушенный покой требовал восстановления.       «Этот год уже моментально испорчен присутствием этой Портфест», — пронеслось в её голове, и это была не просто мысль, это было утверждение, суждение, приговор. Мэллори чувствовала себя раздраженной, оскорблённой, и она была решительно настроена восстановить свой порядок, свою неприкосновенность. Её уединение было нарушено, и она будет делать всё, чтобы восстановить его. Этот год будет сложным, и она знала это.

***

      В Большом зале, окружённая шумом и суетой первокурсников, Мэллори Лестрейндж сидела за столом Когтеврана, выделяясь на его фоне. Её тёмно-синяя мантия Когтеврана казалась ещё темнее на фоне ярких одежд её сокурсников. Её волосы, словно вороново крыло, окружали бледное лицо, выражение которого было невозмутимым, почти безразличным.       Вокруг неё суетились её сокурсники, но они держались на расстоянии, осторожно обходя её стороной, словно боясь подойти слишком близко. Они шептались о ней, переглядывались, избегая встретиться с её проницательным взглядом. Для них Мэллори была не просто таинственной девушкой, она была чем-то более страшным, чем-то, что вызывало в них не просто неловкость, а глубокий, необъяснимый страх. Они считали её какой-то аномалией, странной, непредсказуемой сущностью, с которой лучше не сталкиваться. Они воспринимали её как боггарта, как воплощение своих самых глубоких страхов и фобий.       Мэллори чувствовала их взгляды, ощущала их боязнь, но она не реагировала. Она сидела спокойно, как статуя, не обращая внимания на шум и суету, окутанная своим холодным, непроницаемым коконом равнодушия. Её невидимость была не просто защитой, это было её оружием. И она наслаждалась этой своей способностью, этим своим преимуществом. Её отчуждённость была её силой       “Ну и Мордред с ними” — все время думала Мэллори, видя каждый их взгляд в ее сторону.       Церемония распределения первокурсников прошла быстро, необычайно быстро. В этом году в Хогвартсе появилось мало новичков, что лишило торжественное мероприятие обычной драматичности. За столом Гриффиндора тем временем бурлила жизнь. Таисия Портфест, окружённая близнецами Уизли, веселилась беззаботно, её смех раздавался звонким, радостным колокольчиком среди общего шума Большого зала. Её рыжие волосы сияли в свете факелов, подчёркивая её яркую энергию, живость, которой так недоставало Мэллори.       Лестрейндж, сидевшая за столом Когтеврана, наблюдала за ними со сдержанностью. Её тёмные глаза, узкие щели в бледном лице, были прищурены, словно она пыталась разглядеть что-то далеко за столом Гриффиндора       Закончив трапезу, Мэллори встала из-за стола Когтеврана самой первой. Её движение было плавным, точные, без лишних жестов, почти незаметным среди суеты оставшихся студентов. Она не оглядывалась, не прощалась, не задерживалась. Её уход был столь же бесшумным и незаметным, как и её появление. Она уже привыкла к этому чувству невидимости, к этой способности исчезать из поля зрения, словно призрак, проходящий сквозь стены.       За ней, словно по невидимой команде, потянулись первокурсники Когтеврана. Они следовали за ней не из-за принуждения, а из-за некоего неопределённого страха, смешанного с уважением. Мэллори была назначена старостой факультета в этом году, и это обязательство наложило на нее новую ответственность. Теперь она должна была следить за каждым учеником Когтеврана, помогать им, направлять их, и это было для нее не просто должностью, а испытанием.       Подойдя к двери гостиной Когтеврана, Мэллори Лестрейндж остановилась. Её мантия из тёмно-синего бархата колыхалась на лёгком сквозняке, подчёркивая её стройную фигуру. Она повернулась к первокурсникам, её тёмные глаза, прищуренные, словно два острых лезвия, окинули их холодным, оценивающим взглядом.       — Если вы знали, то двери других факультетов можно открыть только если знать пароль, — произнесла она спокойно. Её слова были ясны и лаконичны, лишённые всяких эмоций. Она наблюдала за первокурсниками, словно хищник, наблюдающий за своей добычей. — Дверь в нашу гостиную можно открыть, если вы отгадаете загадку, — продолжила она, указывая на дверь, на которой красовался бронзовый молоточек в виде орла. — Некоторые загадки довольно сложны, и перед дверью может собраться куча учеников. Это, конечно, не редкость для вас — первокурсников, — закончила она, опуская руку. Бронзовый орёл, служивший ручкой двери, неожиданно заговорил, его голос был глубоким, резонирующим, словно голос старого мудреца.       — Как войти в одну и ту же реку дважды, не выходя из реки? — спросил он. Мэллори ожидала, что хотя бы один из первокурсников поднимет руку, чтобы дать ответ, но увы… Тишина. Она разочарованно выдохнула.       — Выйти, — произнесла она спокойно, рассказывая разгадку. — «Выйти» — это любое движение тела, которое приведёт к тому, что человек окажется вне реки. Задачка на логику, первокурсники.       Как только дверь гостиной Когтеврана отворилась, первокурсники влетели внутрь бурлящим потоком, словно стайка испуганных птиц, нашедших убежище от бури. Шум, суета, смех, шепот — всё это сразу наполнило комнату, разрушая тишину и спокойствие, которое царило здесь до их появления. Мэллори Лестрейндж, наблюдавшая за этим, отступила назад, оставляя первокурсников наполнять пространство своей энергией.       Она наблюдала за ними с холодным, оценивающим взглядом. Её тёмные глаза медленно перемещались от одного первокурсника к другому, замечая каждую деталь — выражение лица, манеру держаться, одежду. Она старалась запомнить каждое лицо, каждое имя, чтобы позднее найти подход к каждому из них. Её равнодушие было лишь маской, скрывающей сосредоточенность, целеустремлённость и внимательность быстрого ума. Она была старостой, и она знала, что ей предстоит наладить отношения с каждым из этих детей, помочь им адаптироваться к жизни в Хогвартсе. Войдя в гостиную Когтеврана, Мэллори Лестрейндж обнаружила, что первокурсники уже распределились по комнатам. Суета и шум утихли, оставив после себя лишь лёгкое потомнение воздуха от множества энергичных тел. Она спокойно поднялась по широкой лестнице, её шаги были ровными, измеренными, не торопливыми. Её мантия из тёмно-синего бархата шелестела за ней, словно шепот ветра в высокой траве.       Её комната была на самом верху, в самом уединённом месте башни когтеврана. Она жила одна. У неё не было соседок по комнате. Это было не случайно. Многие студенты Когтеврана, да и других факультетов, не хотели иметь ничего общего с дочерью пожирателей смерти. Они боялись её непредсказуемости. Они считали её опасной. А Мэллори это устраивало. Ей было нужно одиночество, и она получила его.       Разбирая свои вещи, Мэллори Лестрейндж нашла что-то необычное, что-то, что вызвало в ней внезапный прилив тревоги. Среди аккуратно сложенных книг и рукописей лежал дневник. Он был старый, сделанный из коричневой кожи, потемневшей от времени, с потертыми углами и помятыми страницами. На обратной стороне обложки были выгравированы инициалы, написанные изящным, но твердым почерком. Эти инициалы что-то вспомнили в памяти Мэллори.       Она вспомнила тетрадь, дневник, который она видела в книжном магазине «Флориш и Блоттс». В её памяти всплыл отрывок из того дня:       Лори прошла к выходу, стараясь как можно скорее покинуть этот хаотичный магазин, но её остановила та рыжая девочка, которую она заметила ранее.       — Стой! Это не твоё? — в руках она держала какой-то дневник, сделанный из кожи, на котором было выгравировано “Том Марволо Реддл”. Мэллори нахмурилась. Она не помнила, чтобы видела этот дневник раньше. Но что-то в нём показалось ей знакомым, что-то тревожное и опасное.       — Отдай, — сухо сказала Лори и, не глядя, кинула дневник себе в сумку.       Мэллори Лестрейндж нахмурилась, её брови сдвинулись вместе, подчёркивая сосредоточенность и напряжение, царившие в её лице. Она взяла дневник в руки, проводила пальцами по потемневшей от времени коже, словно пытаясь прочувствовать его историю, его тайну. Она медленно, внимательно рассмотрела инициалы, выгравированные на обложке.       Затем, со сдержанной интонацией, она прочитала их вслух:       — Том Марволо Реддл.       Голос её был спокойным, ровным, лишённым всяких эмоций.       Лестрейндж, сжимая старый дневник в тонких пальцах, почувствовала прилив необычного трепета. Это было не просто любопытство, это было что-то более глубокое, что-то, что задевало тайные струны её души. Она присела за стол, положив дневник на против себя, как на алтарь какой-то тайной ритуальной церемонии. Её сдержанность растаяла, уступив место непонятному волнению.       Она открыла дневник, и первая запись которую она написала, выведенная её твердым, чётким почерком, появилась на пергаменте, словно пробиваясь сквозь мрак неизвестности:       «Я, Мэллори Лестрейндж». Эти слова, простые и понятные.       Но дневник был не просто дневником. Он был живым, дышащим существом, таинственным существом, которое отзывалось на её слова. Строчки были написаны идеальным почерком, но слова стали исчезать на глазах, словно стираясь сами собой. Мэллори наблюдала за этим процессом с нескрываемым заворожением. Её обычно холодные, проницательные глаза были расширены, полны не только любопытства, но и какого-то непонятного трепета. Это было нечто необычное, что-то, что выбивалось из её обычного мира холодной рациональности.       Она провела пальцем по исчезающему слову, словно пытаясь остановить время, зафиксировать его на миг. Но слова продолжали исчезать, оставляя после себя только пустоту, белые пробелы на пергаменте. Она почувствовала некое беспокойство. Это не было простым чародейством, это было что-то более глубокое, что-то, что задевало какие-то тайные струны её души.       Она наклонилась ближе, приблизив лицо к пергаменту. Ей показалось, что она чувствует какое-то присутствие, какое-то невидимое внимание. В этот же момент в дневнике появился ответ. Свежие, чётко выведенные слова вписались в пустоту, заполняя пробелы. «Привет, Мэллори. Я Том Реддл».       Мэллори отшатнулась, словно от удара. Рука её невольно потянулась к палочке, спрятанной в кармане мантии. Она была в шоке, но в то же время заинтригована. Она медленно, осторожно написала свой ответ:       «Кто ты?».       Ответ появился почти мгновенно:       «Я… можно сказать, что я твой ровесник, просто… живу в другом месте. Я хочу быть твоим другом».       Мэллори нахмурилась.       «Другом?» — написала она. Её скепсис был очевиден. Ей было трудно доверять кому-либо, особенно незнакомцам, особенно тому, кто являлся не просто незнакомцем, а призраком из прошлого, из загадочного и темного минувшего.       «Да, другом», — написал Том. — «Я вижу, что ты одинока. Я хочу тебе помочь».       Мэллори ответила отстранённо:       «Мне не нужна твоя помощь».       «Но… ты кажешься такой одинокой», — написал Том. Его слова были настойчивыми, но без нажима, с некой скрытой добротой. Он пытался найти к ней подход, но Мэллори держалась на расстоянии, строго и неприступно.       «Я не одинока», — написала Мэллори. Это было ложью, но она не хотела показывать свою слабость, свою уязвимость. Она не хотела доверять этому загадочному голосу из прошлого. Ей было комфортнее в своём уединении, в своём мире равнодушия. Этот незваный гость нарушил её покой, и она была решительно настроена его изгнать.       Ночь пролетела незаметно, заполненная странным диалогом между Мэллори Лестрейндж и призрачным Томом Реддлом. Они писали друг другу в старом дневнике, слова появлялись и исчезали, словно призраки, в полумраке комнаты для девушек Когтеврана. Том пытался быть дружелюбным, задавал вопросы о её жизни, делился своими мыслями, стараясь найти в ней отклик, найти общее язык. Он был удивительно добр, его слова были пропитаны теплотой и заботой, чего Мэллори практически никогда не встречала.       Это было для нее нечто новое, нечто необычное, что-то, что нарушало её привычный мир равнодушия. Она не умела чувствовать любовь и симпатию. Зачатая под влиянием Амортенции, она была лишена этих чувств. Её реакции были чисто интеллектуальными, основанными на логике и рациональном анализе. Она отвечала на каждый вопрос Тома с присущей ей отстранённостью, с неким цинизмом, словно её слова были высечены из льда. В них не было теплоты, не было искренности, лишь расчет.       В её ответах слышна была злоба, едкая, колючая, как осколки стекла. Она отталкивала его доброту, как отталкивала любое проявление теплоты. Её равнодушие было её защитой, её броней, и она не хотела терять его. Но в то же время, в глубине её холодного сердца, она чувствовала что-то непонятное, что-то, что заставляло её задумываться, что-то, что нарушало её привычный мир, заставляя её душу дрожать от неизвестности.