Глава 11. Эффект отравленного примирения.

      Идя по оживлённому коридору, Лестрейндж робко проходила мимо летящих второкурсников и мило воркующих пятикурсников. Коридоры Хогвартса всегда были слишком громкими, слишком полными ненужной, показной радости, которая вызывала у Мэллори лишь глухое раздражение. Этот шум казался ей отвлекающим, вульгарным фоном для её внутренних, куда более важных дел.       Её взгляд упал на Теодора Нотта, мирно стоявшего возле входа в подземелья. Там, в тёмных и влажных глубинах, у нее должен был состояться совместный урок Зельеварения с факультетом Гриффиндора. Мэллори молилась всем богам, кого она когда-либо презирала, чтобы назойливая Портфест — Таисия — не оказалась на этом уроке. Мысль о том, что придётся проводить с ней ещё один вечер, не утешала. Прошлой ночью они вчетвером гуляли — если так можно сказать — в Запретном лесу, где Мэллори, скрипя зубами, пыталась обучить Тасю основам анимагии, в то время как Фред и Джордж, казалось, наслаждались самим фактом её вынужденного присутствия. Каждый урок анимагии с Таисией был для неё проверкой терпения.       Мэллори подошла к Теодору. Он засиял, увидев её, и это было то, что её всегда слегка обескураживало. Его радость была искренней и незамутненной, что так контрастировало с её собственным нутром, вечно замутнённым мрачными размышлениями и тайными беседами с Реддлом. Лестрейндж глубоко вздохнула, едва заметно, и кивнула ему в ответ, когда он поздоровался тихим, ровным голосом, свойственным Слизеринцам.       Нотт всегда так делал. Ждал её до уроков у кабинета, ждал после уроков, словно прирос к её маршруту. Мэллори даже, сама того не замечая, начала к этому привыкать. Такое сближение началось ещё на третьем курсе, когда они были на одном мероприятии чистокровных семей. Там, среди напыщенных разговоров о родословных, Мэллори и начала частенько курить, находя в этом акте вызова и никотиновом дыму единственное, что по-настоящему её расслабляло.       Однако Мэллори не была этому рада. Её поглощала злость, когда Теодор, казалось, переступал грань возможного. Она ценила его как интеллектуального партнёра, способного поддержать разговор о чистой магии или стратегиях. Но его постоянное присутствие, его мягкие ожидания и невысказанная привязанность казались ей всё более удушающими. Она боялась, что его привязанность — столь же сильная, как и её собственная тяга к силе и магии — станет ещё одним якорем, который помешает ей двигаться к своей истинной, тёмной цели. Ей нужна была свобода, а не тень преданного, но потенциально слабого союзника.       Мэллори прошла мимо него, не сбавляя шага, направляясь к массивным, потемневшим от влаги дверям подземелья. В её движении читалась спешка и нежелание задерживаться.       Теодор вздохнул, этот звук был едва слышен в общем гуле коридора, но Мэллори успела его уловить. Он остался стоять на месте, зачарованно глядя ей вслед, пока её тёмный силуэт не скрылся за дверью.       Мэллори, оказавшись у порога Зельеварения, почувствовала облегчение, сменившееся привычным раздражением. Она закатила глаза — жест, который она позволяла себе только тогда, когда была уверена, что никто не видит. Словно сбрасывая с себя невидимую пыльцовое облако надежд Теодора и отголоски нежелательного общения с близнецами, она решительно вошла в душный, пахнущий травами и кислотами кабинет.       Войдя в кабинет, Мэллори мгновенно ощутила на себе волну неприязни. Взгляды гриффиндорцев прожигали её спину — это были взгляды, полные осуждения, смешанные с опаской. «Дочь сумасшедшей Пожирательницы Смерти», — читалось в каждом их пристальном взгляде. Для них она была воплощением всего тёмного и отвратительного в мире магии.       Некоторые из Когтевранцев, сидевших ближе к двери, поспешно кивнули ей. Они были вежливы. Как старосте их факультета, ей полагалось уважение. Они знали, что Мэллори Лестрейндж — это не просто чистокровная девочка, это блестящий ум, что обеспечивало Когтеврану отличные академические показатели.       Её безупречная репутация среди преподавателей служила для факультета своеобразным щитом.       Мэллори пошла по рядам, направляясь к своему обычному месту. И тут её взгляд зацепился за знакомую картину, вызвавшую прилив уже знакомого раздражения. У стола, предназначенного, видимо, для младшекурсников, стояла рыжая, пестрая и кудрявая макушка головы Таисии Портфест. Рядом с ней, с непривычно сосредоточенным видом, стояли близнецы Уизли.       Мэллори тут же вспомнила детали прошлой ночи: вынужденный урок анимагии в Запретном лесу. Таисия, преобразовавшись в нелепого цыплёнка, немедленно попала в руки Джорджа, а Фред, в ту же секунду, как Мэллори, обернувшись из грациозной чёрной кошки, попыталась сбежать, поднял её на руки. Воспоминание о чужом, тёплом прикосновении вызвало у неё внутреннюю дрожь. Её фобия прикосновений была жестокой и абсолютной.       Увидев эту троицу — потенциально источник самого неприятного физического контакта, — Мэллори инстинктивно замедлилась и присела на свое место. Она всегда сидела за первых партах. Если близнецы решат подшутить, а Таисия попытается подойти похвастаться успехами в имитации цыплёнка — это будет невыносимо.       Мэллори старалась заглушить какофонию звуков, доносившихся с другого конца класса. Она слышала, как Таисия что-то восторженно лепечет, подбадриваемая приглушёнными, но явно шутливыми комментариями Джорджа. Фред, как она это чувствовала, несомненно, улыбался той своей навязчивой, слишком открытой улыбкой, которая так раздражала её. Чтобы защитить свой разум от этого хаоса, Мэллори резко открыла тяжёлую, пахнущую старой бумагой книгу по Зельеварению, намереваясь поглотить теорию, чтобы безупречно отвечать на любые вопросы профессора.       Ей не хватило и минуты, чтобы сосредоточиться.       Кабинет наполнился тихим, но властным шорохом — вошёл Северус Снейп. Его длинная чёрная мантия, казалось, поглощала остатки света. Снейп скользнул к своему столу с ледяным достоинством, его взгляд метнулся по рядам, задерживаясь ровно столько, чтобы навести страха, но не спровоцировать лишних вопросов.       — Сегодня мы приступаем к созданию Зелья Забвения, — начал Снейп, его голос был низким и бархатным, но обжигающим. — Класс не должен быть испорчен некомпетентностью. Если кто-то не способен выполнить простейшие указания, он отправится обратно в свои уютные гостиные и больше не вернётся на мои уроки.       Мэллори чувствовала на себе настойчивый, пронизывающий взгляд позади. Она не могла удержаться. Кинув злобный, жгучий взгляд через плечо, она поймала глаза Фреда Уизли. Рыжий оболтус глупо улыбался, наслаждаясь моментом, его глаза, казалось, кричали: «Ты всё равно не сможешь сбежать от меня!»       Мэллори вновь закатила глаза, но тут же заметила то же самое — странное, выжидающее выражение на лице Таисии Портфест. Девушка смотрела на Мэллори с таким же нездоровым ожиданием, словно её собственный успех зависел от реакции Лестрейндж.       Снейп продолжил, и Мэллори поспешно отвернулась, сосредоточившись на его ледяных инструкциях. Она уже была готова к тому, что её поставят в пару с кем-то из когтевранцев — для совместного успеха.       — Пары будут составлены сегодня не по факультетскому принципу, а по принципу… стимуляции. — произнёс Снейп, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка, явно адресованная Лестрейндж.       Он медленно обошёл ряды, и остановился прямо позади Мэллори.       — Мисс Лестрейндж, вы будете работать с мисс Портфест.       Сердце Мэллори пропустило удар, а затем яростно забилось о рёбра. Нет. Только не это.       — Мисс Портфест, подойдите к столу мисс Лестрейндж. Вам предстоит приготовить Зелье Забвения, и я не потерплю ни единого отвлечения или ошибки. Мисс Лестрейндж, я ожидаю от вас идеального исполнения. Вы — староста Когтеврана, и вы должны продемонстрировать, что даже самые громкие и отвлекающие элементы не смогут испортить ваше мастерство.       Снейп, похоже, намеренно выбрал пару, которая для Мэллори была сущим наказанием. Таисия, напротив, расцвела, как будто ей подарили лучшую новость в жизни, и радостно зашагала к столу Мэллори, неся с собой ауру энтузиазма и, несомненно, неловкости.       Мэллори встала у стола с котлом, который был идеально вычищен — Блеск металла хорошо отражал её холодное, сосредоточенное лицо. Она скептически кинула взгляд на Таисию, которая сияла от предвкушения, уже готовая начать действовать.       — Если ты посмеешь мне помешать, — прошипела Мэллори, её голос был тихим, но полным ледяной угрозы, — больше не сможешь ходить на своих двух.       Это не было пустой угрозой. Для Мэллори, чей мозг был занят не только анимагией, но и тёмными размышлениями, Зельеварение было областью, где она могла контролировать разрушительную силу. Любая неуклюжесть Таисии могла привести к взрыву или порче зелья, что было совершенно недопустимо.       Словно кошка, не желающая пачкать лапы, но вынужденная охотиться, Мэллори грациозно взяла в руки ингредиенты для Зелья Забвения. Её движения были точными, отточенными до миллиметра. Она знала пропорции, время нагрева и последовательность добавления — всё это было запечатлено в её памяти, куда более надёжной, чем та, что скрывалась в старом дневнике.       — Слушай внимательно, Портфест, — резко продолжила Мэллори, даже не взглянув на партнёршу, — и не смей притрагиваться к моем котлу или моим рукам. Ты будешь выполнять ровно то, что я скажу, и в тот момент, когда я скажу. Твоё рвение может убить нас обоих. А я не собираюсь умирать из-за цыплёнка.       Это зелье было позорно простым для её уровня. Мэллори идеально готовила этот отвар ещё на первом курсе под надзором своей двоюродной бабушки — Вальбурги Блэк. Жесточайшие, бескомпромиссные методы обучения Вальбурги, где любая ошибка каралась лишением сна или магическим наказанием, заставили Мэллори сжать кулаки от внезапного, острого прилива злости. Она всегда была обязана быть безупречной.       Мэллори глубоко выдохнула, пытаясь вытолкнуть из головы образ деспотичной родственницы, и сосредоточилась на котле. Она взяла две веточки валерианы — успокаивающего, но в данном контексте, отвлекающего компонента и извлекла из маленького флакона несколько капель воды из реки Лета.       Таисия, стоявшая рядом, казалось, не видела никого кроме Лестрейндж. Её внимание было приковано к движениям Мэллори. Мэллори, которая обычно раздражалась от лишних взглядов, на этот раз не чувствовала отторжения от внимания Портфест. Возможно, потому что Таисия смотрела на неё не с осуждением, а с искренним, почти детским восторгом, видя в Мэллори не Лестрейндж, а гения. Это вовлечение в процесс было неожиданным и, странным образом, успокаивающим.       Мэллори аккуратно склонилась над котлом.       Первым шагом было капнуть две капли из реки Лета в котел. Она сделала это с хирургической точностью. Вода Леты, несущая временное забвение, тут же начала туманить поверхность зелья.       Мэллори взмахнула палочкой, регулируя температуру заклинанием, и засекла время внутренним счетом.       Мэллори бросила ветку валерианы в булькающую жидкость. Таисия, держа в руках свою веточку валерианы, завороженно наблюдала. Она повертела свою веточку, глядя на неё, затем перевела взгляд на Мэллори, словно ожидая разрешения. Их взгляды столкнулись. Мэллори не произнесла ни слова, лишь её губы слегка дрогнули в намёке на нетерпение. Таисия тут же поняла намёк, поспешно кинула свою веточку в котел и отступила на полшага.       Мэллори продолжила, почти не отрываясь от зелья.       Мэллори помешала три раза по часовой стрелке. Движения её руки были быстрыми и уверенными. Она взмахнула палочкой, простой и чёткий жест.       Пока котёл тихо закипал, Мэллори переключилась на твёрдые компоненты, взяв ступку и пестик.       Положив в ступку две части стандартного ингредиента, она отмерила необходимое количество. Лестрейндж взяла в ледяные руки четыре ягоды омелы.       Таисия не выдержала. Видя, как Мэллори работает в полном одиночестве, она попыталась внести свой вклад, несмотря на угрозу.       — Мэллори, позволь мне… — начала Портфест, протягивая руку к ступке. — Я могу измельчить, я думаю, это несложно!       — Стой! — рявкнула Мэллори, не отрываясь от работы. В её голосе прозвучал металлический оттенок, от которого даже Таисия побледнела.       — Нет. Ты испортишь консистенцию. Просто наблюдай, Портфест. Наблюдение — это тоже часть обучения. — она сделала паузу, давая Таисии ощутить тяжесть своего отказа, а затем, к собственному удивлению, добавила, чтобы смягчить удар — Если ты будешь безупречно стоять и не двигаться, я буду считать это помощью.       Мэллори продолжила сама, измельчая ягоды омелы до порошка средней консистенции.       Она добавила порошок в бурлящую смесь. Зелье мгновенно поменяло цвет с бледно-голубого на бледно-зелёный Её палочка совершила пять чётких, замедляющих вращений. Последний, завершающий жест.       Зелье Забвения в котле Мэллори засветилось ровным, мягким опаловым светом — идеальное. Она демонстративно отступила от котла, скрестив руки на груди, её миссия была выполнена. Теперь ей оставалось только пережить следующие сорок минут рядом с двумя самыми раздражающими её людьми в этой части замка.       Безусловно, Мэллори считала Таисию и Фреда вызывающими раздражение. Таисия — своей навязчивой, избыточной дружелюбностью и глупой верой в хорошее, а Фред — своей наглостью и тем, что он смел проявлять к ней интерес, игнорируя все её откровенные сигналы отторжения. Из всей этой троицы Джордж был наименее утомительным. Он хотя бы был более сдержанным, хотя его попытки неуклюже ухаживать за Тасей тоже не ускользали от её внимания. Мэллори заметила, как он пытается привлечь внимание рыжей, неумело подсовывая ей что-то или бросая одобрительные взгляды, которые были так же нелепы, как и его шутки.       Мэллори отстранилась от котла, который теперь тихо и мирно настаивался. Она окинула взглядом Таисию. Рыжеволосая выглядела более уставшей, чем обычно. Её обычно яркие черты казались немного потускневшими, словно погасшая, но всё ещё тлеющая звезда. Мэллори тут же отмахнула эту мысль — это было не её дело. Её заботило лишь то, чтобы зелье было идеальным, и чтобы её не трогали.       Но даже издалека стало очевидно: Таисия выглядела не просто уставшей. Она постоянно шмыгала носом, что свидетельствовало о насморке, а её руки были наглухо спрятаны в широких рукавах мантии. Время от времени она машинально трогала лоб, словно проверяя температуру. Мэллори сразу поняла причину её состояния. Здесь не нужны были слова: Портфест заболела. Вероятно, результат той ночной вылазки, когда ей пришлось неуклюже изображать анимагическую форму.       Мэллори сканировала поведение каждого человека в её жизни с той же расчётливой внимательностью, с какой она выбирала ингредиенты для самого сложного зелья. Для неё каждый человек был либо инструментом, либо препятствием. Если человек казался полезным — обладал нужными связями, доступом к информации или просто был достаточно податлив — девушка тут же брала его в свои когти кошки и манипулировала, умело выстраивая цепочки событий так, чтобы он помогал ей в достижении некоторых вещей. Её ум не знал покоя; он постоянно анализировал, оценивал риски и возможности.       Назвать Мэллори Лестрейндж спокойной — это всё равно что назвать леопарда медленным. Под ледяным фасадом, под безупречной маской старосты Когтеврана, кипел непрерывный вихрь амбиций и глубоко скрываемой, тёмной энергии. Её кажущаяся невозмутимость была лишь виртуозно отточенным механизмом самозащиты и контроля.       Для всех в Хогвартсе Мэллори Лестрейндж была живым воплощением сдержанности и безупречности. Она представляла собой новую старосту Когтеврана — ту, что принесла на факультет не только академический блеск, но и пугающую ауру недоступности. Её репутация была выкована из чистейшего льда и строгих оценок. Преподаватели видели в ней образец: пунктуальность, идеальное выполнение заданий, уважительное (хотя и отстранённое) обращение. Никаких нарушений правил, никаких дурных компаний, никаких следов того хаоса, что царил среди её сокурсников. Она была тем учеником, которого можно было ставить в пример на родительских собраниях.       Никто не знал о том, насколько далеко простирается её внутренняя работа, о скрытом курении на башне, о её презрении к поверхностной радости коридоров или о том, что её «идеальная» манера поведения — это тщательно выстроенная, непробиваемая стена, за которой таился хищный, расчётливый ум, занятый куда более тёмными и опасными схемами, чем простое прилежное обучение. Для них она была просто Лестрейндж: холодная, сдержанная и недосягаемая.       На самом деле, под этой ледяной оболочкой кипел настоящий пожар. Мэллори была раздражительной, вспыльчивой и обладала невероятно сильной натурой.       Её вспыльчивость была прямым наследием матери — непредсказуемой и, как говорили в определённых кругах, безумной. Раздражительность же досталась от отца, вероятно, как побочный продукт его собственных тёмных дел или просто врождённая черта. Но именно сильная натура, воля к выживанию и доминированию, была привита ей железной рукой Вальбурги Блэк.       Вальбурга была поистине жестоким человеком в воспитании Мэллори. Зная, что Мэллори — единственная оставшаяся наследница рода Лестрейндж, она не позволяла себе никаких сантиментов. Будучи членом могущественного, но ныне отступившего рода Блэков, Вальбурга видела свою миссию в том, чтобы отлить из Мэллори совершенное оружие. Она не просто хотела, чтобы двоюродная внучка была хорошей ученицей; она требовала, чтобы Мэллори стала идеальным, аристократичным, безупречно холодным и воспитанным воплощением чистокровного волшебника, чьё имя будет вызывать уважение и страх, а не снисхождение. Каждое проявление слабости или эмоций пресекалось с беспощадной эффективностью, превращая Мэллори в ту совершенную, контролируемую машину, которую видели все в Хогвартсе.       В мире Мэллори не существовало понятия «спокойного детства». Существовал лишь кабинет Вальбурги, где воздух был густ от невысказанного осуждения и запаха старой магии.       Её обучение было серией тщательно дозированных, но сокрушительных ударов. Любой проступок, самая незначительная ошибка в произношении древнего заклинания или, не дай Мерлин, откровенный смех в неподобающий момент, влек за собой жёсткое возмездие. Вальбурга не кричала — крик был слишком вульгарен. Вместо этого в кабинете появлялась Плеть с зачарованием «Холодный огонь».       Мэллори до сих пор чувствовала фантомную боль, когда вспоминала этот ритуал. Бабушка лично извлекала плеть из коллекции, где каждая висела как напоминание о чьей-то несостоявшейся чистоте.       — Пусть боль напомнит, кто ты есть, — сухо произносила Вальбурга, и удар хлестал по воздуху. Ожог от «Холодного огня» не оставлял следов на коже, но боль проникала в самую костную ткань, жгла внутренности, длилась часами, заставляя Мэллори глотать собственные крики. Это было наказание за «неподобающее поведение», например, за то, что она слишком долго задержала взгляд на маглорождённом ученике в коридоре. Эмоции были строго запрещены.       — Слёзы — признак слабости. Блэки не плачут, — её голос становился в такие моменты жёстче полированного мрамора. Если Мэллори позволяла себе на лице промелькнуть тени грусти или, что хуже, радости, это немедленно вызывало применение Заклятия «Молчания». Голосовые связки блокировались на целые сутки. Попытка записать хоть слово на пергаменте заканчивалась тем, что чернила, сочась из кончика пера, превращались в густую, алую кровь.       Наказание всегда было ритуалом обучения. Вальбурга никогда не била просто так; каждый удар сопровождался лекцией о том, как надо было себя вести, как должны вести себя Лестрейнджи. И даже наедине, в тишине своего кабинета, Мэллори чувствовала невидимое присутствие судей из рода, словно незримые мантии Блэков осуждали её из темноты.       Непредсказуемость была её главным кошмаром — наказание могло настигнуть через неделю за проступок, совершённый сегодня, или внезапно в момент, когда она осмеливалась улыбнуться.       Эти годы выработали в Мэллори две главные реакции. Сначала пришло выученное беспомощность: Я не могу сопротивляться, это бесполезно.       Но со временем, это обернулось агрессией как защитой: Если я не буду бить первой, меня уничтожат.       Именно поэтому её тело реагировало спазмом на любое неожиданное прикосновение — любое касание стало синонимом боли и унижения. В ответ на это она развила магическую гипербдительность, постоянно чувствуя малейшие колебания воздуха, способная распознать приближение враждебного заклинания за мгновение до того, как оно будет произнесено. Всё это сформировало её нынешний цинизм: Любовь — это не чувство, это чистая власть. И тот, кто не владеет ею, неизбежно попадает в зависимость и страдает.       Именно этот токсичный, обжигающий цемент, которым Вальбурга скрепляла её характер, стал причиной того, что Мэллори каждый год, за исключением летних каникул, оставалась в Хогвартсе. Школьные стены предлагали хоть какое-то убежище от омерзительной тишины на площади Гриммо, 12.       Вальбурга, казалось, была даже благодарна за эту разлуку. Видеть лицо своей внучки, живое напоминание о её собственном наследии и, что ещё хуже, о грехах Родольфуса, было ей невыносимо. Мэллори не должна была существовать. Её рождение было досадной ошибкой, допущенной её отцом.       Родольфус Лестрейндж ненавидел свою дочь с той же холодной яростью, с какой Вальбурга её воспитывала. Мэллори была материальным доказательством его падения и, что самое главное, она стала катализатором отчуждения между ним и его драгоценной, любимой Беллатрисой. Из-за рождения Мэллори, жена возненавидела его. И в глазах Родольфуса, это было непростительным преступлением, которое не могло быть искуплено ничем, кроме полного игнорирования и презрения.       Среди этого семейства, сплетенного из чистой крови, обид и извращенной преданности, единственным перепадом температуры, который Мэллори могла вынести, было отношение Нарциссы.       Беллатриса, как известно, была абсолютным фанатиком Тёмного Лорда и яростно презирала всё, что казалось ей слабостью или ошибкой, включая собственную дочь, которая родилась от мужчины, использовавшего приворотное зелье на ней. Родольфус, чья жизнь была посвящена обожанию Беллатрисы, ненавидел Мэллори как живое воплощение своего провала.       Нарцисса, однако, держалась особняком. Её спокойствие было не теплотой, а просто меньшей степенью фанатизма и более тонкой формой аристократического высокомерия. Она не видела в Мэллори плода ненастоящей любви, как это делала Беллатриса, которая, одурманенная Амортенцией, считала Родольфуса своим единственным светом. Для Нарциссы Мэллори была просто очередным, немного неудобным, но необходимым элементом родословной. Её отношение было нейтральным, но лишённым обжигающей ненависти или, что ещё хуже, фанатичной гордости. Этой сдержанности Мэллори было достаточно. В мире, где её либо презирали, либо пытались сломать, относительное равнодушие Нарциссы было почти благосклонностью.       Ирония судьбы заключалась в том, что сын Нарциссы, Драко, делил учебные коридоры с Мэллори Лестрейндж, хотя они находились на разных этапах школьной лестницы. Мэллори, будучи старостой, уже впитывала в себя давление и обязанности старшего курса, будучи на четвертом году обучения, тогда как Драко только начинал познавать суровые реалии жизни в Хогвартсе, находясь всего лишь на втором курсе.       Для Мэллори Драко был ещё одним юным, избалованным и, что самое неприятное, недооценённым представителем их круга. Она видела в нём отражение той слабости, которую Вальбурга так яростно пыталась искоренить в ней самой. Он был слишком мягок, слишком зависим от материнской защиты, слишком очевидно не умел скрывать своё раздражение или страх.       Мэллори избегала прямого контакта с ним, как избегала любых проявлений неконтролируемой эмоции. Если их пути пересекались, она одаривала племянника Нарциссы лишь сухим, оценивающим взглядом, который говорил: «Ты ещё не готов». Драко, в свою очередь, инстинктивно чувствовал холод, исходящий от старшей кузины, и держался на почтительном расстоянии, скорее боясь её безупречной репутации и ледяного взгляда, чем искренне пытаясь заслужить одобрение. Он был наследником Малфоев — другого могущественного имени, но в родовом древе, Мэллори, как наследница Лестрейндж и подопечная Вальбурги, негласно занимала более высокую и пугающую позицию.       Мэллори помнила каждый, даже самый незначительный, осколок своего раннего детства, не потому что хотела этого, а потому что Вальбурга позаботилась о том, чтобы эти воспоминания были постоянно под рукой, как острые осколки стекла.       Её отняли у родителей в три года. Три года — возраст, когда память ещё пластична, но уже способна запечатлеть травму. Её родители, Родольфус и Беллатриса, были отправлены в Азкабан за то, что они были слишком рьяными и слишком заметными пособниками Волан-де-Морта. И вот тут начиналась тайна, которую Мэллори до сих пор не могла разгадать, и которая являлась одной из главных причин её хронического раздражения.       Почему Вальбурга, яростная фанатичка чистоты крови и идеологии, решила забрать их дочь? Почему не позволить ей сгнить в приюте или оказаться под опекой кого-то менее… внимательного? Вальбурга никогда не давала ответа. На прямой вопрос, последовавший однажды в подростковом возрасте, она лишь холодно ответила:       — Твоё существование — это вопрос чести рода, а не твоей глупой прихоти знать причины.       Мэллори подозревала, что это было не спасение, а скорее захват ценного актива. Родольфус, будучи отцом, был отброшен и забыт, а Беллатриса, с её безумной привязанностью к Тёмному Лорду, была признана негодной к воспитанию. Мэллори стала для Вальбурги чистым листом, наследницей, не запятнанной ни любовью отца, ни фанатизмом матери, которую можно было вылепить по собственному, куда более тщательному, образцу. Это молчание о причинах было, пожалуй, самым изощрённым наказанием из всех.       А вот знакомство с Теодором Нотом было столь же нетипичным, сколь и сам Теодор. Это произошло на одном из тех тошнотворно-роскошных сборищ чистокровных семей, куда Мэллори была вынуждена являться в качестве образцовой наследницы Лестрейндж.       Она стояла в стороне, как изваяние, в платье, выбранном Вальбургой, — шёлк цвета полуночи, с невозможным, пафосным хвостом черных волос, уложенных так, чтобы ни одна прядка не смела выбиться из прически. Вся её поза кричала о недоступности и высоком статусе, отпугивая зевак.       Именно поэтому она пропустила момент, когда он подошёл. Теодор, в отличие от других напыщенных отпрысков, не пытался пробиться через её броню громкими комплиментами или фамильярными приветствиями. Он подошёл незаметно, словно тень, и остановился на расстоянии, достаточным, чтобы не нарушить личное пространство, но достаточно близким, чтобы быть услышанным.       Мэллори, чьи глаза были приучены сканировать толпу на предмет угроз и полезных контактов, впервые за вечер пропустила приближение. Она поймала его взгляд лишь тогда, когда он вставил первое замечание. Это было не восхищение и не попытка флирта, а скорее тонкий, аналитический комментарий, брошенный вскользь, словно он обсуждал погоду, а не её саму. Он не нарывался; он наблюдал, а затем, как будто прощупывая реакцию, добавил: «Платье выглядит так, словно оно весит больше, чем весь второй этаж поместья Блэков».       В его словах не было неуважения, только сухая констатация факта, поданная с лёгкой, почти незаметной иронией. Это мгновенно насторожило Мэллори. Он не пытался ей льстить, и это было ново. Она медленно повернула голову, впервые внимательно изучая его черты, пытаясь понять, где в этом парне скрывается крючок.       — Уйди, — прозвучало из уст Мэллори. Голос был тихим, но резким, как удар хлыста, готовый сорваться на крик, если бы не железный самоконтроль. Это было её стандартное отторжение, приглашение оставить её в покое.       Однако Теодор, похоже, прочитал её слова не как приказ, а как нечто другое. Возможно, он уловил не саму команду, а отчаянное желание исчезнуть. Он не стал препираться или настаивать, не стал даже поворачиваться лицом. Он просто кивнул, словно принимая к сведению, и направился к ближайшему выходу из бального зала, не оглядываясь, просто уходя. Он не звал её громко, не делал сцены — он просто начал движение прочь.       Мэллори замерла на секунду. Это было неожиданно. Обычно люди либо настаивали, либо уходили, демонстрируя оскорблённое достоинство. Теодор же просто создал вектор движения.       Внутри неё вспыхнул знакомый, раздражающий импульс: любое не нужное мероприятие, любая трата времени, которую можно было бы провести за чтением запрещённых гримуаров или медитацией на контроль эмоций, была оскорблением её интеллекта. Это сборище было бесполезным.       Не издав ни звука, Мэллори сделала шаг. Её движения были отработаны до автоматизма: каблуки скользили по мраморному полу почти бесшумно. Она двигалась за ним, как кошка, преследующая мышь, не желая общаться, но отчаянно желая следовать за тем, кто, кажется, интуитивно понял, что единственное достойное занятие здесь — это побег.       Соблазн победил рассудок, хоть и недолго. Мэллори прекрасно сознавала, что такой бесследный уход с мероприятия, где её присутствие было запланировано Вальбургой, будет расценен как халатность высшей пробы. Наказание, несомненно, будет суровым, но в этот момент, запертая в золотой клетке правил Блэков, она ощутила мимолётное, пьянящее равнодушие к последствиям. Ей было плевать.       Она последовала за ним, скользя за его спиной. В густом, прохладном мраке сада, среди разросшихся, колючих кустов, они наконец скрылись от ослепляющего света особняка.       Теодор остановился у могучего, старого дуба, чьи ветви служили идеальным щитом от посторонних глаз. Он не стал говорить ни слова о её внезапном следовании. Вместо этого он протянул руку, в которой лежала тонкая, скрученная папироса, небрежно предлагая огоньку.       Мэллори расширила глаза, её аристократическая маска на мгновение дала трещину. Никотин, алкоголь, любые вещества, изменяющие состояние — всё это было абсолютно табуировано, как любые проявления низкой культуры. Она инстинктивно дёрнула головой, отрицая предложение.       — Нельзя… — её голос прозвучал хрипло, неуверенно, с едва заметным отголоском детского страха, не успевшего ещё окончательно умереть под гнётом Вальбурги. Это было первое слово, которое она произнесла не в ответ на вопрос, а в ответ на предложение.       Теодор усмехнулся, и эта усмешка была не насмешливой, а скорее понимающей, как у человека, который видит стену, но знает, где у неё есть трещина. Он не втягивал папиросу сам, а просто держал её, словно предлагая не столько сигарету, сколько миг свободы.       — «Нельзя» — это слово из лексикона вашей двоюродной бабушки, Лестрейндж, — Теодор чуть склонил голову, его глаза изучали её напряжённую осанку. — Здесь нет Вальбурги. Здесь только дерево и очень старые, не докладывающие о нас, розы.       Он сделал паузу, давая ей возможность переварить это.       — Я же не предлагаю вам станцевать джигу посреди гостиной, Мэллори. Это просто… перерыв. Или ты боишься что запах пепла на время заглушит запах лаванды, который на вас нанесли?       Мэллори почувствовала, как к её щекам приливает тепло, но это был не гнев, а что-то новое, пугающее и странное. Она ненавидела, когда её читали так быстро, но он не читал её; он читал системный код, в котором она была заперта.       — Я не испытываю потребности в «перерывах», Нотт, — парировала она, пытаясь вернуть себе контроль. — У меня нет нужды убегать от того, что неизбежно.       — О, вот тут вы ошибаетесь, — Теодор мягко подтолкнул сигарету ближе к ней. — Вы бежите от неизбежности наказания. А это разные вещи. К тому же, — он облизнул губы, и его взгляд стал на долю секунды более настойчивым, — представьте, что вы берёте эту вещь… и ничего не происходит. Никто не кричит. Никто не бьёт. Просто дым. Разве это не стоит пары минут твоего драгоценного, строго регламентированного времени?       Он не давил, но его предложение несло в себе обещание интимного бунта. Флирт Теодора был похож на шахматный ход: он предлагал не сделку, а возможность испытать, что значит сделать что-то только для себя, без внешнего контроля.       Раздражённое цоканье стало её ответом. Это был звук, которым она обычно выражала своё неодобрение или презрение к миру. В следующий миг, словно подчиняясь какому-то тёмному внутреннему приказу, Мэллори выхватила сигарету из его пальцев и неловко, но решительно зажала её между губами.       Глаза Теодора горели тихим, ехидным огнём. Он наблюдал за её движениями с таким пристальным вниманием, словно она собиралась произнести сложное заклинание, а не просто закурить. Он не стал ждать её действий: его палочка взмахнула, и крошечное, резкое пламя вспыхнуло между ними, осветив на секунду резкие скулы Мэллори и его собственное самодовольное лицо. Он поднёс огонь к кончику папиросы.       Мэллори не знала, как это делается. Она сделала глубокую, отчаянную затяжку, пытаясь имитировать то, что читала в сценах из запрещённых книг. Вместо дыма в лёгкие ворвался едкий, обжигающий поток, который немедленно вызвал рефлекторный спазм. Она закашлялась, резко отдёрнув голову. Кашель был грубым, неуклюжим, и сигарета, небрежно зажатая в губах, опасно накренилась.       В этот момент её идеальная, вылепленная Вальбургой маска дала чудовищную трещину. Стыд хлынул на неё горячей волной, заглушая даже физическое жжение в лёгких.       «Боже, как стыдно», — пронеслось в голове Мэллори. Это было так далеко от грации, которую от неё требовали.       Она подняла взгляд на Теодора, и в её глазах сверкнула чистая, неподдельная ярость, направленная не столько на него, сколько на собственную некомпетентность. Это была злость, которую она обычно прятала, но сейчас она была слишком очевидна.       Теодор медленно выпустил тонкую струйку дыма, наблюдая за тем, как Мэллори пытается справиться с остатками кашля. Его нежность была странной, граничащей с наглостью, но она была на удивление эффективна в снятии напряжения.       — Расслабься, мисс Лестрейндж, — произнёс он, и в его голосе действительно прозвучала мягкость, которую Мэллори не слышала от взрослых почти никогда. Он поднёс свою папиросу к губам и сделал длинный, размеренный вдох, демонстрируя лёгкость процесса. — Здесь можно посидеть и забыть о правилах, обещаю, никому не расскажу. Ты же не думаешь, что я стану жаловаться Вальбурге на твою… неопытность?       Мэллори, всё ещё пытаясь унять дрожь в руках, крепко сжала оставшуюся часть сигареты.       — Если посмеешь… — начала она, и её голос вернулся к привычной холодной стали, — если посмеешь упомянуть об этом хоть слово, Нотт…       Её угроза была прервана. Теодор не дал ей закончить, не дав развиться полному масштабу её потенциальной ярости.       — Обещаю, не посмею, — он перебил её, и в его глазах мелькнуло нечто вроде вызова, но без злобы. Он просто был уверен в своей правоте и в том, что она ему поверит, потому что ему было что ей предложить взамен — общую тайну.       Эта внезапная, уверенная перебивка ошеломила Мэллори. Она ожидала либо спора, либо снисходительной улыбки, но не такого жеста доминирования, поданного как дружеская защита. Она опешила на мгновение, её челюсть чуть ослабла. Затем она резко выдохнула. Это был не просто выдох, это было признание поражения в этой маленькой битве за контроль. Она снова поднесла сигарету к губам, на этот раз сосредоточившись не на том, как это делать, а просто пытаясь почувствовать вкус дыма, который Теодор так легко поглощал.       Мэллори стиснула зубы так, что, казалось, они могут превратиться в пыль. Её аристократическая натура, отточенная годами жёсткого воспитания, восстала против этого унизительного опыта. Вся её поза — напряженные плечи, идеально прямая спина, даже когда она стояла под деревом, — кричала о том, что она здесь по ошибке, и что этот ритуал с табаком является оскорблением её чистоты. Злость сочилась из неё, как яд из змеи, но она была вынуждена маскировать её, чтобы не выдать Вальбурге истинной степени своей слабости.       — Ты… — начала она, пытаясь подобрать слово, достаточно уничижительное, чтобы описать его несносное поведение, но не перешедшее черту, за которой следовало бы немедленное наказание.       Теодор, тем временем, был воплощением ехидной безмятежности. Он откинул голову, наслаждаясь моментом, когда его присутствие выбивает из этой идеальной статуи хоть какую-то живую реакцию. Его улыбка, тонкая и скользящая, не покидала его губ, словно он знал какую-то тайну, которая касалась только его и Мэллори. Он не просто флиртовал, он наслаждался её дискомфортом, потому что этот дискомфорт означал, что она, наконец, перестала быть идеальной марионеткой.       — О, я знаю, что вы злитесь, Мэллори, — его голос был низким, бархатным, словно он говорил о чём-то невероятно личном, что было, в общем-то, правдой. Для Теодора эта её ярость была куда привлекательнее ледяного безразличия. Он был, безусловно, влюблён — в её силу, в её выкованную боль, в саму идею покорения этой неприступной крепости.       Мэллори проигнорировала его намёк на обожание. Влюблённость? Мысль была настолько абсурдной, что вызвала бы у неё желание рассмеяться, если бы не текущая ситуация. Она была слишком занята выживанием, чтобы тратить энергию на чувства, особенно такие непрактичные, как любовь.       Она сделала ещё одну попытку затяжки, на этот раз менее агрессивно. Дым прошёл чуть лучше, но всё ещё оставлял неприятное послевкусие.       — Если ты думаешь, что это как-то изменит мою лояльность или мои цели, Нотт, ты глуп, — отчеканила она, смотря сквозь него, на тёмные листья дуба. — И я не нуждаюсь в твоей… защите или твоём внимании. Это просто временное перемирие, понимаешь?       Мэллори облизнула губы, ощущая сухость и лёгкое жжение от табака. Это было отвратительно, и этот факт не ускользал от её самокритичного взора. Она подняла взгляд на Теодора. Его улыбка не померкла, она лишь стала чуть более настойчивой, более знающей. В его глазах читалось: «Ты можешь говорить что угодно, но ты всё ещё здесь, и ты сделала то, что я предложил».       Её ответ был чистым выражением аристократического раздражения. Она закатила глаза — жест, который в исполнении светской дамы казался едва ли не личным оскорблением, — и медленно повернулась, её чёрное платье слабо шелестнуло.       Особняк, сияющий вдали золотистыми окнами и ослепительным светом бального зала, выглядел теперь как клетка. Возвращение туда означало возвращение к контролю, к планам Вальбурги, к холоду.       «Слава Мерлину, это всё», — подумала Мэллори, отбрасывая окурок на влажную землю сада. Она не сгорела от стыда, не убежала в слезах. Она просто сделала что-то глупое, и теперь возвращалась к своим обязанностям.       — Мне пора, — бросила она Теодору, даже не удостоив его полным прощанием.       Она начала двигаться прочь от укрытия, её походка вновь стала идеальной и выверенной, маскируя остатки нервозности. Она уходила, но знала: Теодор Нотт запечатлел её слабость, и это делало его потенциально опасным союзником, или, что вероятнее, ещё одним фактором, который придется держать под строгим контролем.       После того летнего вечера в саду, граница между ними установилась, но не привела к отдалению. Она стала странным, негласным правилом их взаимодействия. Теодор Нотт, словно магнит, притянулся к Мэллори Лестрейндж, и в течение всего следующего учебного года его присутствие стало столь же неотъемлемой частью её дня, как необходимость носить форму или слушать лекции. Он ходил за ней по коридорам Хогвартса, как верный, но ехидный пёс. Он появлялся в библиотеке, когда она склонялась над древними томами, и бесшумно усаживался напротив. Он всегда флиртовал. Его комплименты были тонкими, как паутина, сотканными из её успехов в Поле, её острых замечаний и даже её неизменного презрения к окружающим.       — Ваша неприязнь к Слизеринскому квиддичному составу просто обезоруживает, Мэллори. Вы видите их недостатки так же ясно, как солнце в полдень, — мог сказать он, и в этом не было лести, но в интонации крылась обожание.       Мэллори привыкла к этому. Злоба и раздражительность стали её защитным механизмом, который она оттачивала годами, но Теодор, казалось, не просто принимал это — он упивался этим. Он понимал, что её гнев — это маска, и он не спешил её снимать, он просто подталкивал края маски, чтобы она не слишком плотно душила её.       Однако он был Ноттом, и грань между едким обожанием и неуместным вторжением была тонкой. Когда Теодор, например, позволял себе слишком личные вопросы о её семье, или пытался коснуться её руки без приглашения, или, что хуже всего, начинал рассуждать о будущем, которое он видел с ней, — Мэллори действовала.       Её реакция была мгновенной и безжалостной. Никаких предупреждений, никаких криков. Только холодный, сфокусированный взгляд и тихое, но мощное:       — Силенцио.       Заклятие молчания, наложенное с точностью хирурга, мгновенно лишало Теодора дара речи. Он мог шевелить губами, его глаза могли выражать весь спектр возмущения и изумления, но ни звука не выходило. Он оставался немым на час, иногда на два. Это было действенно, это было унизительно, и это всегда срабатывало как холодный душ.       Теодор всегда возвращался. Он никогда не злился, когда заклятие спадало. Он лишь улыбался, потирая горло, и начинал флиртовать снова, на этот раз ещё осторожнее, словно поджидая, когда она снова сорвётся, чтобы вновь получить возможность пообщаться с ней без слов, полагаясь только на невербальные сигналы.       Мэллори не была влюблена. Она никогда не будет. Он был для неё либо досадной, но забавной помехой, либо, в худшем случае, тем, кого придётся постоянно держать на расстоянии, чтобы он не заметил, насколько она, на самом деле, одинока и истощена.       Мгновение, проведенное в мрачных садах прошлого, растворилось так же быстро, как дым от папиросы. Мэллори моргнула, и её глаза, которые только что видели холодный огонь плети, сфокусировались на тусклом свете подземелий.       Она находилась в классе Зельеварения. Профессор Снейп, чья тень казалась длиннее и мрачнее, чем обычно, начал свой обход. Каждый его шаг был актом приговора или редкого, сдержанного одобрения. Мэллори чувствовала, как напрягаются мышцы её плеч в ожидании вердикта за своё зелье — оно было идеальным, но Снейп всегда находил, к чему придраться.       Рядом с ней, вялая и поглощённая собственной бедой, стояла Таисия. Таисия была её постоянной, совершенно недостойной напарницей, назначенной по какой-то несправедливой прихоти расписания. Сейчас единственным источником иррационального раздражения для Мэллори служило монотонное, влажное шмыганье носа этой девушки. Звук был низким, противным, и он просачивался сквозь броню аристократического безразличия Мэллори, действуя как наждачная бумага на нервах.       «Почему она не может просто высморкаться в платок, как все нормальные люди?» — мысленно рявкнула Мэллори, крепко сжимая свою палочку в рукаве мантии. Она терпела это уже пять минут, и её внутренняя готовность к взрыву росла с каждой новой влажной нотой. Она была уверена, что если Снейп проявит милость и даст ей «Отлично», она тут же проклянёт Таисию за то, что та испортила момент триумфа своим неуместным физиологическим шумом.       Профессор Снейп подошёл к их котлу, и атмосфера в классе сгустилась до точки кипения. Его чёрная мантия казалась ещё более плотной, поглощая свет. Он склонился над котлом, где Зелье Забвения — сложная, требующая ювелирной точности субстанция — должно было иметь оттенок бледного лунного света.       Мэллори держала дыхание, застыв в той позе, которую Вальбурга ценила больше всего: полная неподвижность, ожидающая приговора. Таисия рядом с ней тихонько втянула воздух, затаив дыхание, и, как побочный эффект напряжения, вновь отчаянно шмыгнула носом.       Снейп погрузил в зелье серебряную ложечку. Он медленно поднял её, и жидкость струилась с идеальной вязкостью. Он поднёс ложечку к губам, не моргнув. Мэллори почти почувствовала его одобрение.       «Есть», — подумала она с оттенком триумфа, который она тут же подавила.       Профессор резко опустил ложечку обратно в котёл.       — Лестрейндж, — его голос был низким, как гравий, перекатывающийся в тёмной пещере. — Зелье безупречно по консистенции и, полагаю, по эффекту. Вы, как всегда, превосходите себя в техническом исполнении. Но ваша напарница, — он бросил холодный взгляд на Таисию, которая тут же съёжилась, — настолько отвлекает своей… болотной акустикой, что это не могло не отразиться на вашей концентрации.       Он выпрямился, его губы изогнулись в тончайшей, едва заметной усмешке, которая обычно предвещала нечто худшее, чем простое снижение баллов.       — В следующий раз, Лестрейндж, позаботьтесь о том, чтобы ваша периферия была достойна вашего мастерства.       И затем, с ядовитым, саркастическим жестом, который был знаком всем, кто имел несчастье учиться у него, он отвернулся, провозглашая свой вердикт, который сжёг последние остатки её гордости:       — Десять очков Когтеврану. И, ради сохранения приличий, десять очков Гриффиндору.       На лице Мэллори не дрогнул ни один мускул. Она приняла это так же, как принимала наказания от Вальбурги: с полным, каменным безразличием. Короткий, сухой кивок был её единственным ответом Снейпу, признанием того, что она поняла его сарказм.       Раздался пронзительный звон, и Мэллори тут же пришла в движение. Никакой спешки, но её движения были отточены. Палочка, пергамент, склянки с остатками ингредиентов — всё аккуратно укладывалось в её сумку. Она делала это механически, словно в ней не происходило внутренней бури.       Таисия рядом с ней была полным контрастом. Девушка застыла, как испуганный оленёнок, боясь шелохнуться. Она, должно быть, слышала в словах Снейпа своё собственное порицание, и теперь пребывала в страхе, что Мэллори, раздавленная этим несправедливым вердиктом, использует её как мишень для всей накопленной ярости.       Внутри черепа Мэллори, под слоями внешнего контроля, билась одна мысль, ядовитая и острая, как осколок льда: «Я сделала всё идеально…»       Идеально. Но в мире Блэков и их союзников, «идеально» никогда не было достаточно. Идеально просто означало, что у врага (или у Снейпа, или у Вальбурги) есть больше оснований для придирок к тому, что тебя окружает. Она сглотнула, её идеальное воспитание требовало молчания, но горечь поражения была осязаемой, словно отвратительный привкус Зелья Забвения, которое она так безупречно приготовила.       Выход из подземелий Слизерина всегда ощущался как восхождение из холодного склепа в мир, полный непредсказуемого хаоса. Мэллори поднималась по винтовой лестнице, сохраняя позу стоической леди, но внутри чувствовала себя натянутой до предела.       Именно там, у подножия лестницы, где каменные стены сменялись более светлыми, она увидела Нотта. Он стоял, прислонившись к колонне, с абсолютно безмятежным видом. Его уроки, очевидно, уже закончились, раз он имел роскошь ждать её здесь целый час, пока она мучилась с зельем и Снейпом.       Увидев его, Мэллори непроизвольно издала раздражённый, тихий цок. Это был её беззвучный протест против всего, что было связано с бесполезным ожиданием и его навязчивым присутствием. Она посмотрела на него — этот ехидный блеск в глазах, который она так хорошо научилась игнорировать.       Прежде чем она успела выдать сухое замечание или просто пройти мимо, её слух, натренированный на выявление потенциальных угроз, уловил нечто иное.       Сзади послышался знакомый, наглый топот. Три пары ног, которые никогда не умели ступать тихо, приближались.       Мэллори даже не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто это. Первые две пары — это несомненно были Джордж и Фред Уизли. Их совместный топот всегда звучал как заговор. А третья, более суетливая, принадлежала Таисии Портфест.       Они приближались к ним — к ней, к её идеальной мантии, к её холодному презрению, и к ехидному Теодору. Вся эта разношёрстная компания, собранная в одном месте, обещала немедленный взрыв.       Теодор, казалось, совершенно не смутился ни её цоканья, ни холодного взгляда. Он легко вышел из тени подземелий вслед за ней, его походка стала нарочито расслабленной, а его знаменитые кудри, казалось, сами собой падали на лоб, подчёркивая его почти наглую привлекательность.       — Сегодня такая прекрасная погода, принцесса, — проговорил он, и прозвище, которое он для неё придумал, прозвучало скорее как комплимент. — Не хочешь прогуляться? Отдохнуть от Снейпа и его пессимизма?       Мэллори уже вступила в широкий, светлый коридор, и она не замедлила шаг, лишь слегка раздражённо выдохнула, не оборачиваясь.       — Сегодня я занята.             Теодор, естественно, проигнорировал отказ как временное препятствие, а не окончательный вердикт.       — Значит, ты не против погулять завтра? — не отставал он, его улыбка стала шире, словно он уже выиграл спор.       Мэллори остановилась как вкопанная, заставив его тоже замереть. Она медленно, с медлительностью хищника, окинула его взглядом с головы до ног, выгнув бровь так высоко, что она почти слилась с линией волос.       — Нет, Теодор. Когда я говорю, что занята, это не значит, что я ищу альтернативу. Это означает, что я занята. И в данном контексте, — её голос был тих, но каждое слово звенело сталью, — это означает, что я с тобой никуда не пойду.       Это было прямое, безоговорочное «нет». Мэллори френдознила его так же надёжно, как и Фреда Уизли. Она ценила их за полезность (Уизли — за магические штуки, Нотта — за информацию и отвлечение внимания), но ни один из них не имел права на её эмоциональное внимание.       Она уже собиралась продолжить путь, довольная тем, что поставила точку в этом вопросе, когда её периферийное зрение уловило движение в конце коридора. Три ярких пятна — рыжие макушки — уже маячили в проёме, приближаясь с характерной для них небрежной поспешностью. Джордж, Фред и, Таисия Портфест, идущая за ними, как верный, хотя и не очень умный, цыплёнок.       Мэллори обречённо прикрыла глаза на долю секунды. Теперь её ждал полный набор идиотов.       Когда Мэллори и Теодор оказались в центре коридора, окружённые гнетущей тишиной подземелий, появление рыжих было подобно вторжению яркого пламени в тёмную пещеру.       Фред, шедший чуть впереди Джорджа, заметно нахмурился. Его обычно весёлое лицо исказилось в выражении явного недовольства. Увидев Мэллори рядом с улыбающимся Теодором, он принял позу «защитника», хотя сам не мог понять, кого именно он защищает. Его хмурый взгляд метался между ней и Ноттом, словно он пытался понять, не украл ли Теодор её очередной секрет.       Таисия, ведомая между близнецами, выглядела ещё более несчастной. Её шмыгающий нос возобновил работу с удвоенной силой, и она постоянно озиралась, словно ожидая, что за её неспособность быть здоровой и тихой её вот-вот покарают.       Мэллори, будучи мастером считывания микровыражений, отметила этот микро-театр. Она небрежно кинула взгляд на Таисию — бледная, больная, абсолютно не вписывающаяся в аристократический мир, но по какой-то причине приклеенная к ней. Затем её взгляд скользнул на Джорджа. Джордж выглядел не просто недовольным, а явно озабоченным состоянием Портфест. Его взгляд был полон скрытого раздражения, направленного не на Мэллори, а скорее на то, как Таисия страдает и, возможно, на то, что они вынуждены тащиться за ней.       И, наконец, её взгляд задержался на Фреде — самом мрачном из всей троицы. Его хмурость была более глубокой; она была привязана к её присутствию рядом с Теодором. Он, как и Теодор, имел свою странную, необъяснимую привязанность к ней, но в отличие от флирта Нотта, привязанность Уизли выражалась в ощущении неприятия к любому мальчику, который осмеливается стоять к Мэллори ближе, чем на безопасное расстояние.       Мэллори медленно поправила складки мантии, чувствуя, как вокруг неё сгущается напряжение, состоящее из ревности, заботы и болезненного насморка. Всё это было утомительно.       Теодор Нотт, казалось, витал в собственном вакууме, где не существовало ничего, кроме него, Мэллори и его наполеоновских планов по её покорению. Надвигавшаяся рыжая угроза и томно кашлявшая Таисия были для него лишь фоновым шумом.       Когда Мэллори потянула руку, стремясь вырваться из его плена и продолжить путь, у Теодора созрел внезапный, определённо провокационный замысел. Он быстро, почти неуловимо, но ощутимо положил руку ей на талию, притянув ближе так, чтобы они были на очень близком расстоянии друг от друга. Это было слишком. Лестрейндж словно окатило ледяной водой из ведра.       Мэллори мгновенно напряглась, тело её окаменело, словно высеченное из стали.       — Нотт, живо убери свою руку, — прошипела она, голос её, даже без малейшего намека на магию, был низким и наполненным запретной силой. — Я же велела тебе не прикасаться ко мне.       Теодор лишь криво усмехнулся, взгляд его был устремлён куда-то поверх её головы, прямо на Фреда, который, казалось, готов был взорваться.       — Цыц, Мэллори? Просто показываю, что ты прекрасна, даже когда тебя только что отчитал Снейп. Мы же друзья, не так ли?       Именно в этот момент, когда коридор, казалось, замер в ожидании следующего хода, произошло нечто из ряда вон выходящее. Таисия Портфест, выглядевшая так, словно могла рассыпаться от одного чиха, вдруг обрела поразительную скорость.       Резким движением дёрнув свою сумку, она небрежно швырнула её Джорджу. Тот, привыкший к её выкрутасам, машинально поймал увесистый рюкзак.       Таисия, при виде которой невольно думалось, что она вот-вот рухнет, преодолела разделявшее их расстояние за доли секунды — настолько стремительно, что казалось, будто она использовала Заклинание Задержки Дыхания или какое-то простенькое, но быстрое заклинание передвижения.       Она оказалась прямо перед Теодором, и её обычно рассеянный взгляд стал пугающе сфокусированным. Она буквально нависла над его рукой, сжимавшей талию Мэллори, и её голос, хоть и с хрипотцой, прозвучал с внезапной, яростной мощью, заглушая даже сдержанное раздражение Мэллори:       — Это моя Лори!       Фред и Джордж, казалось, замедлились. Фред выглядел так, словно вот-вот рассмеётся над нелепостью происходящего, но его ревность не позволяла ему этого сделать.       Мэллори, ошарашенная этой совершенно неаристократической сценой, наконец, оттолкнула руку Теодора с такой силой, что он едва удержал равновесие. Угроза заклинания «Силенцио» повисла в воздухе, но она пока отложила его применение, поскольку Таисия оказалась куда более эффективным инструментом для прерывания этого флирта.       Теодор опешил. Его ухмылка сползла, оставив место чистому недоумению, смешанному с лёгким восторгом от неожиданного вмешательства.       — Прости, не расслышал? — выдавил он, пытаясь, видимо, осознать, не ослышался ли он, что именно эта болезненная особа назвала Мэллори «своей».       Злость Таисии, вырвавшаяся наружу, была направлена исключительно на него. Она совершенно не обращала внимания на Мэллори.       — Я сказала, это моя Лори! Ты не смеешь ее трогать, уебок конченый! Она не для твоих глупых игр, блять. — Таисия топнула ногой, и этот звук эхом прокатился по почти опустевшему коридору. Её рука лёгла на талию Мэллори.       «Сегодня что, день объятий?» — раздраженно подумала Лестрейндж, ошарашенно глядя на разъяренную рыжую девушку.       Теодор, застигнутый врасплох, отшатнулся, будто его обдали ледяной водой. Он не ожидал такой реакции, тем более от Таисии, которую считал безобидной и слабой. Ее слова, сказанные с такой неожиданной свирепости, выбили его из колеи, а прикосновение к Мэллори, которое он воспринял как вызов, теперь ощущалось как вторжение. Он перевел взгляд с Таисии на Мэллори, пытаясь понять, что происходит.       Мэллори, все еще пытаясь прийти в себя, почувствовала, как рука Таисии легла на ее талию. Это было неожиданно, но, в отличие от прикосновения Теодора, не вызывало отвращения. Она посмотрела на Таисию, впервые увидев в ней не просто болезненную, рассеянную девушку, а знакомую, готовую встать на ее защиту.       Фред и Джордж, наблюдавшие эту драму в замедленной съемке, наконец, смогли выдохнуть. Угроза взрыва миновала, уступив место чему-то более сложному и, возможно, даже смешному. Джордж, прикрывая рот рукой, пытался сдержать смех, а Фред просто покачал головой, не веря своим глазам, все еще хмуро следил за Теодором. Это было совершенно в духе Таисии — проявить себя в самый неожиданный момент, когда никто этого не ожидает.       Теодор, осознав, что проиграл свою минуту славы, только криво усмехнулся. Его планы по покорению Мэллори были явно сорваны, но вмешательство Таисии добавило интриги. Теперь, помимо него, на Мэллори претендовала еще и эта рыжая «угроза». Он решил отступить, по крайней мере, на время, оставляя Мэллори и ее неожиданную защитницу разбираться между собой.       — Что ж, похоже, сегодня я опять пролетел, — сказал Теодор, отходя на безопасное расстояние. Он чувствовал, как гнев и недоумение Мэллори сменились чем-то более сложным, когда она смотрела на Таисию. Это было интересно. Возможно, его игра с Мэллори приняла совсем новое, неожиданное направление.       Теодор Нотт, чей привычный образ холодного и расчетливого аристократа сейчас выглядел слегка потрепанным, медленно отступил в тень, бросив напоследок изучающий взгляд на Мэллори. В его глазах читалось не только раздражение, но и нездоровый интерес к тому, как быстро эта «гриффиндорская клуша» превратилась в ту, кто контролирует ситуацию.       Когда шаги Нотта стихли, в коридоре воцарилась тишина. Таисия, всё ещё сжимавшая талию Мэллори, вдруг осознала, что именно она сделала. Её пульс колотился в висках, а адреналин, заставивший её броситься на защиту, начал медленно отступать, оставляя после себя дрожь в пальцах.       В её обычно ледяном взгляде сейчас отражалась целая буря эмоций: от нескрываемого удивления до чего-то, что Мэллори изо всех сил пыталась классифицировать как «благодарность», но язык не поворачивался назвать это так просто.       — Ты… — Мэллори запнулась. Её голос, обычно безупречный, прозвучал хрипло. — Ты совсем спятила, Портфест?       Таисия разжала пальцы и, наконец, убрала руку, отступая на шаг. От чего, Лестрейндж почувствовалс наконец облегчение. Портфест нервно поправила волосы, её щеки пылали — то ли от недавнего крика, то ли от того, насколько близко они только что стояли.       — Он раздражал и слишком выебывался, — выпалила Таисия, пытаясь придать голосу свою обычную беззаботность, но вышло слабо.       Фред, который до этого момента стоял, скрестив руки на груди, вдруг подошёл ближе. Он внимательно смотрел на Таисию, и в его взгляде читалась едва заметная ревность. Мэллори нахмурилась и на лбу выступили морщины.       — Знаешь, Тася, — негромко произнёс Фред, нарушая тишину, — если бы я не знал, что ты боишься даже пауков в ванной, я бы решил, что у тебя внутри прячется лев покрупнее, чем на гербе нашего факультета.       Джордж хмыкнул, привалившись к дверному косяку:       — О да. Нотт выглядел так, будто в него только что запустили не заклинанием, а чем-то гораздо более увесистым. Мэллори, ты в порядке? Не нужно наложить на него «Обливиэйт» или, скажем, пару проклятий вдогонку?       Мэллори перевела взгляд на близнецов, и её привычная маска надменности начала возвращаться на место.       — Не стоит тратить энергию на идиотов, — холодно ответила она, хотя в её голосе уже не было прежней ядовитости. — Нотт получит своё, когда я решу, что он достаточно досадил мне для достойного ответа. А сейчас… — она снова посмотрела на Таисию, которая всё ещё не могла успокоить дыхание. — Сейчас мне нужно выпить что-то покрепче этого ужасного сливочного пива.       Мэллори развернулась и направилась дальше, но, пройдя пару шагов, остановилась. Она не обернулась, но её голос долетел до них отчётливо:       — И, Портфест… спасибо. За то, что не дала ему продолжать. Это было… почти приемлемо. — ее голос едва заметно дрогнул на третьем слове. Раньше таких слов от нее было не дождаться.       Таисия замерла, глядя ей вслед. Фред, подойдя к ней вплотную, тихо шепнул на ухо:        — Похоже, ты только что заработала себе место в личном списке «людей, которых Мэллори Лестрейндж не прикончит в первую очередь». Неплохо для гриффиндорки, а?       Таисия лишь слабо улыбнулась. Она знала, что этот момент изменил что-то необратимое. Мэллори была сложной, опасной и невозможной, но в эту секунду она была… их.

***

      Воздух Хогсмида был пропитан запахом мокрой листвы и приближающегося мороза. Каблуки Мэллори выбивали по брусчатке нервную, почти агрессивную дробь. Её переполняло возмущение: как Теодор, этот заносчивый аристократ, посмел превратить обычный школьный день в цирковое представление? Его попытка «поиграть» с ней перед Уизли была оскорблением, которое Мэллори не могла оставить без ответа, но сейчас ей требовалось не проклятие, а забвение.       Она ворвалась в «Кабанью голову», выбрав её намеренно — здесь не задавали лишних вопросов, а хозяин, Аберфорт Дамблдор, предпочитал не замечать посетителей, пока те платят звонкой монетой.       Мэллори не знала, что за ней «хвост» в лице двух близнецов и Таисии тянулся ещё от ворот Хогвартса. Фред и Джордж, движимые смесью беспокойства за Мэллори и чистого любопытства, уверенно держались в тени, а Таисия, вжав голову в шарф, торопливо семенила перед ними, боясь упустить из виду серую мантию Лестрейндж.       Когда Мэллори, решительно скрылась в клубах табачного дыма, троица замерла у обшарпанной двери.       Мэллори подошла к стойке. Её лицо, обычно холодное, сейчас горело от гнева, что делало её ещё более опасной.       — Огневиски. Двойной, — отрезала она, не удосужившись даже снять перчатку.       Аберфорт, протиравший стакан какой-то сомнительной тряпкой, даже не поднял на неё глаза:       — Школьникам не наливаю. Топай в «Три метлы», деточка, там тебя напоят какао с маршмэллоу.       Мэллори подалась вперед, и в её глазах вспыхнул такой ледяной блеск, что старик невольно остановился. Она медленно положила на стойку не просто галлеоны, а увесистый перстень с печаткой Лестрейнджей. Тяжелое золото, выгравированный герб, который узнал бы любой, кто хоть немного разбирался в иерархии магического мира.       — Ты не будешь мне указывать, — её голос был тихим, вкрадчивым, но в нём слышался приказ, не терпящий возражений. — Этот перстень стоит больше, чем твой паршивый бар, если ты его вдруг решишь сжечь. А если кто-то из министерских проверяющих спросит, почему в твоём заведении сидит ученица — скажи, что я племянница одного из твоих старых знакомых, который сейчас очень недоволен тем, что ты заставляешь меня ждать.       Она выдержала паузу, чувствуя, как внутри всё ещё клокочет ярость от прикосновения Нотта.       — Мне нужно забыть этот вечер. Ты либо наливаешь, либо мы сейчас устроим показательную дуэль прямо в этом пыльном углу. Выбирай.       Аберфорт посмотрел на кольцо, затем на девушку. В его глазах мелькнула тень узнавания и, возможно, капля уважения к её наглости. Он молча отодвинул кольцо в сторону, не трогая его, и поставил перед ней граненый стакан с янтарной жидкостью.       — Семья Лестрейндж, — проворчал он, наливая вторую порцию без спроса. — Вечно лезете туда, куда не просят. Пей. Но если начнешь превращать посетителей в жаб — выкину лично.       Мэллори схватила стакан. Огненная жидкость обожгла горло, разгоняя холод в венах. Она сделала большой глоток, чувствуя, как реальность вокруг начинает слегка подергиваться дымкой.       Она была одна в полумраке бара, окруженная тенями и запахом дешевого табака. Впервые за долгое время Мэллори чувствовала себя по-настоящему свободной — не от семьи, не от Уизли, а от самой себя, от этой бесконечной маски, которую приходилось носить каждую секунду.       — Еще, — бросила она, не глядя на Аберфорта.       — Ты уверена, что она не применит к нам Аваду, если увидит? — прошептал Фред, прислушиваясь к звукам внутри.       — Она в ярости, Фред, — отозвалась Таисия, нервно кусая губы. — Я не могу позволить ей пить в одиночку в таком месте. Ты видел её взгляд после Нотта?       Они осторожно приоткрыли дверь. В полумраке бара было мало людей, и фигура Мэллори у стойки была видна идеально. Таисия затаила дыхание, когда увидела, как Мэллори с надменным спокойствием выложила на стойку фамильный перстень.       — Святой Мерлин… — выдохнула Таисия, хватаясь за рукав Джорджа. — Это же печать Лестрейнджей. Она что, реально собирается выкупить весь бар или просто угрожает ему смертью?       Аберфорт, ворча, подвинул ей стакан. Мэллори сделала жадный глоток, её плечи, до этого напряженные, как стальные пружины, слегка опустились. Она выглядела такой отстраненной и уязвимой в этой своей яростной изоляции, что Таисия не выдержала. Она решительно шагнула в бар, увлекая за собой недоумевающих близнецов.       Мэллори почувствовала их присутствие раньше, чем услышала шаги. Она не обернулась, лишь её пальцы крепче сжали стакан.       — Если вы пришли прочитать мне лекцию о вреде огневиски, Уизли, то можете сразу разворачиваться, — процедила она, не глядя на них. — Если ты, Портфест, пришла меня «спасать», то ты выбрала самое неудачное время.       — Мы не спасать, — ответила Таисия, подойдя вплотную и садясь на соседний стул. — Мы… составлять компанию. Или ты думала, что после того, как ты сбежала, мы позволим тебе здесь спиваться в гордом одиночестве?       Фред и Джордж без лишних слов заняли места рядом. Аберфорт, увидев «подкрепление», лишь хмуро сдвинул брови, но, увидев, что компания явно не собирается устраивать дебош, швырнул на стойку еще три стакана.       Мэллори медленно повернула голову. Её глаза, подернутые хмельной поволокой, сфокусировались на Таисии. Она хотела съязвить, сказать что-то про «прилипчивых гриффиндорцев», но, посмотрев на Таисию, поняла, что в её глазах нет осуждения — только тревога.       — Ты пришла сюда ради меня, да? — Мэллори усмехнулась, но в этой усмешке не было яда. Она пододвинула свой стакан ближе к Таисии. — Знаешь, Портфест, ты поразительно настойчивая. Это начинает пугать.       — Это называется верность, — вставил Фред, небрежно забирая у бармена бутылку. — И к тому же, у тебя лучший вкус на алкоголь, чем у нас.       Мэллори хмыкнула и, к удивлению всех, придвинула к ним свой второй, нетронутый стакан.       — Пейте. Раз уж вы все равно решили испортить мне вечер своим присутствием, давайте сделаем это хотя бы качественно.       Она чувствовала, как гнев, который еще полчаса назад сжигал её изнутри, начал растворяться в этом странном, абсурдном моменте. Она была в «Кабаньей голове», с предателями крови и гриффиндоркой, которая была готова ради неё на всё.       — За то, что Нотт сегодня получил по заслугам, — тихо сказала Мэллори, поднимая свой стакан.       Таисия улыбнулась и чокнулась с ней. В этот вечер, в прокуренном баре на окраине Хогсмида, между ними рухнула ещё одна стена — и, кажется, на этот раз окончательно.       Алкоголь в «Кабаньей голове» был таким же суровым, как и сам владелец бара. Аберфорт не мелочился, и уже через полтора часа Таисия, чья сопротивляемость крепким напиткам оказалась катастрофически низкой, начала вести себя крайне подозрительно для человека, который еще недавно пытался спасти мир от дурных поступков.       — Мэллори-и, — протянула Таисия, пытаясь сфокусировать взгляд на профиле Лестрейндж. — Ты на самом деле не такая сука, да? Ты просто… просто очень любишь… эти, ну, как их… правила!       Тася икнула и попыталась картинно взмахнуть рукой, но вместо этого едва не свалилась со стула. Джордж вовремя придержал её за плечо, а Фред уже откровенно веселился, наблюдая, как гриффиндорка теряет остатки своей чопорности.       Мэллори сидела, ссутулившись, и с каким-то странным, почти научным интересом наблюдала за тем, как быстро Портфест превращается в «домашнего эльфа в отпуске». Она сама выпила уже достаточно, чтобы лед в душе растаял, а привычная настороженность сменилась тем самым опасным любопытством, которое она обычно подавляла.       — Она у тебя «готова» раньше, чем мы успели обсудить план захвата мира, — заметила Мэллори, наконец-то подав голос.       Она повернулась к Фреду. В полумраке бара его рыжие волосы казались почти золотыми, а в глазах плясали искры, которых она раньше не замечала.       — Знаешь, Уизли, — начала она, её голос стал тише и мягче, — в тебе есть какая-то… беспросветная наглость. Я видела, как ты смотрел на меня во время совмещенного урока трансфигурации. Ты думал, что я не замечу?       Фред замер. Его рука, державшая стакан, чуть дрогнула. Он ожидал, что сейчас последует очередная лекция о дистанции, но Мэллори была слишком расслаблена для нападения.       — Я просто… наблюдал, — признался Фред, придвигаясь ближе. Теперь их разделяли считанные сантиметры. — Тебе шла та магия, Мэллори. Даже если ты делала вид, что презираешь все присутствующих.       Мэллори усмехнулась — не холодно, а почти игриво.       — Я не презираю. Я просто… устала от ожиданий. От того, что все видят во мне только фамилию. А потом приходите вы, со своим шумом, иррациональными поступками и… этой девчонкой, которая зачем-то лезет под удар ради меня.       Она указала на Таисию, которая уже уткнулась носом в блокнот и что-то неразборчиво бормотала себе под нос.       — Почему ты это делаешь? — спросил Фред, понизив голос до интимного шепота. — Зачем ты держишь эту маску, если можешь быть такой… настоящей?       Мэллори впервые за весь вечер посмотрела на него прямо, не пытаясь уколоть. В её глазах отражался свет тусклой лампы, и в этом отражении Фред увидел не гордую Лестрейндж, а девушку, которой чертовски не хватало права просто быть собой.       — Потому что если я сниму её, — прошептала она, и Фред почувствовал, как по спине пробежали мурашки, — останутся только осколки. А я не люблю быть уязвимой, Уизли. Особенно рядом с теми, кто способен превратить всё в шутку.       Фред улыбнулся — медленно, широко, так, что у Мэллори перехватило дыхание. Ему не нужно было ничего отвечать. Его взгляд говорил громче слов: он видел эти осколки, и он был готов собирать их, если потребуется.       — Ты не сломаешься, — сказал он, почти касаясь её плеча. — У нас достаточно клея для любых разбитых сердец. Ну, или хотя бы достаточно шоколада.       Мэллори рассмеялась — искренне, коротко, без привычного яда.       — Шоколада? Серьёзно? Это ваш ответ на экзистенциальный кризис?       — Самый лучший, — подмигнул Фред.       Джордж, который до этого момента делал вид, что увлечен изучением дна своего стакана, вдруг пихнул брата локтем, заметив, как сильно тот засмотрелся на Мэллори.       — Эй, голубчики, — пробасил он, — Тася сейчас начнет вызывать патронуса, чтобы извиниться перед барной стойкой. Пора выдвигаться.       Мэллори взглянула на Таисию, которая уже почти уснула на плече Джорджа.       — Идем, — сказала она, поднимаясь. — Но если кто-то из вас завтра расскажет об этом, я прокляну вас так, что вы до конца жизни будете икать пузырями.       Джордж усмехнулся, подхватывая Таисию под локоть. А Фред встретился с Мэллори взглядом.       — Договорились, Лестрейндж. Это наш маленький секрет.       Сентябрьский вечер еще не успел превратиться в ледяную осень, и воздух в Хогсмиде был скорее влажным и душным, чем прохладным. Мэллори шла чуть впереди, стараясь не нарушать своего привычного личного пространства, хотя ситуация складывалась комично: Джордж, пыхтя, буквально волок на себе Таисию, которая при каждом шаге выдавала что-то вроде: «О, смотри, Фред, у тебя два носа! А нет, уже три!».       Мэллори шла, засунув руки глубоко в карманы мантии. Её донельзя раздражало то, как тело Таисии неконтролируемо моталось из стороны в сторону, то и дело норовя задеть её плечо. Каждый раз, когда Тася опасно кренилась в её сторону, Лестрейндж отскакивала с грацией испуганной кошки.       «Похоже, эта девчонка совсем не умеет пить», — с каким-то холодным изумлением подумала Мэллори, глядя на то, как Портфест пытается «обнять» Джорджа, попутно пытаясь стянуть с него мантию. Её собственная гаптофобия — патологический страх нежелательных прикосновений — сейчас кричала внутри неё, требуя немедленно создать вокруг себя магический купол.       — Ты уверена, что она не проснется завтра с амнезией? — спросил Фред, идущий рядом с Мэллори. Он невольно перенял её темп, слегка наклонившись в её сторону.       — Она просто идиотка, — отрезала Мэллори, стараясь смотреть строго перед собой. — Пить огневиски, когда у тебя такая комплектация… это всё равно что пытаться осушить озеро ложкой.       Фред рассмеялся, и этот звук неожиданно легко вписался в шорох листвы под ногами. — Ну, зато мы узнали, что у неё талант к актерскому мастерству. Ты видела, как она пыталась убедить Аберфорта, что она — замаскированный инспектор из Министерства?       Мэллори коротко хмыкнула. Она вспомнила тот момент: Таисия, шатаясь, тыкала пальцем в грязную барную стойку и требовала «отчет о чистоте бокалов», при этом умудрившись уронить свой довольно обшарпанный блокнот прямо в пролитое пиво. Но Мэллори успешно высушила его невербальной магией. Странно, она никогда не делала ничего чтобы Тася была счастливой. Лестрейндж уверенно говорила себе, что сделала это чтобы тася не делала ей мозги по этому несчастному блокноту.       — Это было не актерское мастерство, это была клиническая картина, или же, клиническая смерть для Аберфорта. — поправила его Мэллори.       Джордж, который был занят тем, что удерживал Таисию от попытки запрыгнуть на спину какому-то прохожему, пропыхтел: — Эй, Мэл, ты чего так отпрыгиваешь? Она же не заразная.       Мэллори бросила на него испепеляющий взгляд, в котором читалось столько угрозы, что Джордж мгновенно замолчал, предпочтя сосредоточиться на грузе, который он тащил.       — Не важно, — процедила она. — Просто держите её подальше от меня. У меня… аллергия на неуклюжесть.       Фред, который шёл справа, чуть замедлил шаг, чтобы сравняться с ней. Он видел, как сильно она напряжена, как крепко сжаты её кулаки в карманах. Он понял: для неё этот вечер был не просто прогулкой, это был настоящий бой за сохранение своей неприкосновенности.       — Слушай, — тихо сказал Фред, когда они уже подходили к границам Хогвартса, — я знаю, что ты… ну, в общем, что тебе трудно быть среди людей. Но если тебе нужно, чтобы кто-то шёл рядом и отгонял всех «обнимальщиков», я могу поработать твоим личным телохранителем. Без касаний, обещаю.       Мэллори замерла. Она посмотрела на Фреда — его лицо в свете тусклых фонарей казалось необычайно серьезным, а в глазах не было ни намека на шутку. Это было странное предложение, пугающе искреннее.       — Телохранителем? — она презрительно выгнула бровь, но внутри что-то дрогнуло. — Ты едва сам можешь удержать равновесие, Уизли.       — Зато я умею быстро махать палочкой, — подмигнул он, и напряжение, сковавшее плечи Мэллори, вдруг немного ослабло.       — Посмотрим, — коротко ответила она, снова ускоряя шаг, но на этот раз она позволила ему идти чуть ближе. — И если ты хоть раз попробуешь до меня дотронуться…       — …я буду икать пузырями до конца жизни, я помню, — закончил за неё Фред.       Мэллори не ответила, но впервые за весь вечер она не отшатнулась, когда Фред подошел на расстояние, которое для любого другого человека она посчитала бы вторжением.       Мэллори, наблюдавшая за тем, как Таисия кутается в свои же собственные галлюцинации, вдруг с раздражением заметила, что подол мантии гриффиндорки волочится по грязи, а сама она дрожит от ночной сырости.       — Она же болеет еще, а ходит в расстёгнутой мантии, — пробормотала Мэллори, больше злясь на безответственность Портфест, чем на погоду. — Совсем мозги пропила, даже если они там были.       Она коротко цокнула языком, вложив в этот звук всю свою аристократическую неприязнь к беспорядку. С молниеносным, почти небрежным взмахом палочки она направила тонкий поток невербальной магии. Плотная шерстяная ткань мантии Таисии послушно дернулась, пуговицы одна за другой, со щелчком, вскочили в петли, стягивая мантию до самого горла.       Таисия, не ожидавшая такого магического «объятия», удивленно опустила голову. Она сфокусировала взгляд на застегнутой мантии, затем подняла глаза на Мэллори и расплылась в самой идиотской, вялой улыбке, на которую была способна в состоянии сильного опьянения.       — С-спааасибо, моя лори… ик, — пробормотала она, пытаясь выговорить сокращенное имя.       Мэллори отшатнулась, словно её ударили по лицу. — Не называй меня так, Портфест. — Её голос прозвучал остро, как лезвие, но в нём не было настоящей ярости, только привычная защита от подобной фамильярности.       В этот момент Таисия сделала неосторожный шаг, её нога зацепилась за выступающий булыжник, и она полетела вперед, беспомощная, как срубленное дерево.       — Ух ты ж блять! — прерывисто и опхрипшим голосом, словно выкурила за раз 10 пачек сигарет, крикнула Портфест.       Джордж, до этого едва справлявшийся с «живым грузом», среагировал инстинктивно. Он резко дернул её за плечо, предотвращая падение лицом в пыль, и подхватил под руки. Таисия, в свою очередь, повисла на нём, как тяжелый мешок, при этом пытаясь «взлететь» и снова заваливаясь набок.       — Оп-ля! Тише, леди, — пропыхтел Джордж, перехватывая её поудобнее. Он выглядел так, будто нес мешок с очень активным, но нетрезвым барсуком. — Ты сейчас не только мантию застегнешь, ты еще и нос себе в асфальт впечатаешь.       Таисия что-то неразборчиво пробормотала, уткнувшись носом Джорджу в плечо, и начала тихо хихикать.       — Она сейчас начнет петь, — констатировал Фред, наблюдая за этим с безопасного расстояния. — Мэллори, если она затянет гимн России, я предлагаю просто оставить её здесь, в кустах, и свалить в замок.       Мэллори бросила на них обоих ледяной взгляд. — Если она начнет петь, я наложу на неё «Силенцио» так, что она до завтрашнего завтрака не сможет даже мух отгонять. Джордж, тащи её быстрее. Моё терпение закончилось еще у выхода из бара.       Она зашагала быстрее, стараясь держаться подальше от «эпицентра гриффиндорского хаоса». Но, несмотря на резкие слова, она невольно следила за тем, чтобы Таисия не ударилась головой о камни, когда Джордж снова качнулся под тяжестью своей ноши.       «Моя лори», — эхом отдалось у неё в голове. Это было отвратительно, до ужаса нелепо и… почему-то совсем не так раздражающе, как она ожидала. Мэллори ускорила шаг, чтобы скрыть лёгкую, почти незаметную улыбку, которую она не могла удержать при мысли о том, как завтра утром Портфест будет страдать от головной боли.       Мэллори не дошла до дверей замка вместе с остальными. Ей нужно было пространство, чтобы сбросить с себя остатки этого душного вечера, где ей пришлось изображать хоть какое-то подобие нормального человека. Она резко свернула в узкий коридор, оставив близнецов Уизли и полубессознательную Таисию на попечение судьбы — или, скорее, их собственной глупости.       Уже на полпути к лестницам она замерла. В тени колонн, там, где свет факелов почти не пробивался, она увидела движение. Высокая, сухая фигура в чёрном, окутанная мантией, словно ночным туманом. Северус Снейп. Он стоял неподвижно, его холодный, сканирующий взгляд был направлен куда-то в сторону уходящих в темноту коридоров, где эхом отдавался смех близнецов. Мэллори затаила дыхание, прижавшись к холодной каменной стене. Снейп медленно повернул голову, но Мэллори, не дожидаясь, пока его проницательные глаза найдут её в темноте, бесшумно растворилась в тенях, направляясь к Астрономической башне.       Поднявшись на самый верх, её шаги почти не касались холодного камня ступеней. Здесь, наверху, ветер был сильнее, но он лишь приятно холодил разгорячённое лицо. Она прислонилась к перилам, достала тонкую изящную сигарету и щелчком пальцев зажгла её. Дым, смешиваясь с ночным воздухом, уносился куда-то в сторону Запретного леса.       В её сознании всё ещё стоял образ Вальбурги Блэк — её осанка, её голос, пропитанный ядом, и тот самый специфический блеск в глазах после пары бокалов «Огненного виски». Вальбурга презирала любые «грязные» привычки, называя их уделом магглов и предателей крови. Она читала бесконечные лекции о чистоте, самоконтроле и величии рода, но стоило часам пробить полночь, как бабушка превращалась в нервную, раздражительную женщину, чей дух был сломлен собственными же догмами. Мэллори видела, как рука Вальбурги дрожала, когда та тянулась к хрустальному графину, пряча его за стопками старых свитков.       — Ты должна быть идеальной, Мэллори, — говорила Вальбурга, пригубив янтарную жидкость. — Идеал не знает слабости.       Мэллори тогда было двенадцать. Она молчала, глядя на бабушку своими холодными, почти прозрачными глазами, и с того самого дня научилась видеть фальшь за самым безупречным фасадом. Она знала: за запретами всегда скрывается самое большое искушение. И когда Теодор Нотт в прошлом году принёс им контрабандный маггловский напиток, она не стала читать мораль. Она сделала глоток. В тот момент, когда обжигающая жидкость коснулась горла, рухнула та самая «идеальная» стена, которую годами выстраивала Вальбурга. Алкоголь стал её личным актом бунта — не ради забвения, а ради власти над своей болью.       Она глубоко затянулась, чувствуя, как никотин и остатки огневиски приятно дурманят голову. Внизу на дорожке, ведущей к замку, она видела три крошечные фигурки. Джордж всё так же тащил на себе Таисию, а Фред шёл рядом и что-то жестикулировал.       Мэллори прищурилась, выпуская колечко дыма. Таисия… «Моя Лори». Глупая гриффиндорка с вечной тягой лезть куда не надо и к тому же грязнокровка — та самая девчонка, которая умудрилась увидеть в ней человека, а не набор титулов и фамилий.       — Идиоты. — вслух произнесла она в ночную тишину, но в голосе не было злости.       Она вспомнила, как Вальбурга выглядела после очередной попойки: размазанный макияж, расстёгнутая брошь и потерянный взгляд человека, который предал сам себя. Мэллори поклялась себе, что никогда не станет такой. Она будет пить и курить, будет нарушать правила, но никогда не потеряет контроль до такой степени, чтобы это стало её единственным пристанищем. Она не станет жертвой собственных оков, как Вальбурга.       Она посмотрела на свои пальцы — они всё ещё пахли табаком — и осознала: эта ночь с её нелепой компанией Уизли и Таисии была частью её собственного плана. Она не притворялась перед ними: она играла свою партию и впервые эта игра приносила ей не только усталость.       Она была единственной из всех них, кто знал правду о себе. И эта правда — опасная, тёмная и до чёртиков свободная — была куда более захватывающей, чем любая доктрина из книг её предков. Под холодными звёздами Мэллори Лестрейндж была не идеальной наследницей рода — она была той, кто сама писала правила своей игры.       Мэллори резко выпрямилась и вдавила окурок в холодный каменный парапет. Удар по собственным губам пришёлся несильно — скорее рефлекторно — как если бы она пыталась физически вытравить из памяти звук собственного голоса.       «Уязвимость — это яд», — пронеслось у неё в голове.       Она смотрела на крошечный уголёк сигареты: он гас в темноте и падал вниз. «А я только что предложила Фреду Уизли антидот к собственной личности».       Её пальцы всё ещё чуть подрагивали от смеси алкоголя и адреналина; они сжались в кулаки. Она была зла на себя за то мгновение слабости перед Фредом Уизли. Зла за то, что на секунду позволила его глазам отразить что-то кроме насмешки или презрения. В тот момент он смотрел на неё — не на мантию с гербом Лестрейнджей и не на «старосту факультета», а на неё саму — и Мэллори почувствовала себя так, будто с неё сорвали защитный слой кожи. Это было невыносимо.       — Придурок. — прошипела она; это слово адресовалось не Фреду.       Она вспомнила уроки Вальбурги Блэк: «Твоё сердце — это крепость. Если кто-то пробрался в твою крепость — ты должна немедленно сжечь её вместе с тем чужаком». Мэллори усмехнулась: она не собиралась сжигать Фреда — это было бы слишком хлопотно и привлекло бы ненужное внимание Дамблдора — но она определённо собиралась возвести вокруг себя такую стену из льда и стали.       Она провела ладонью по лицу: так она стирала с него остатки той странной мягкости из бара. Холодный ночной воздух проникал под мантию; он возвращал её в привычное состояние оцепенения.       «Ты просто пьяна», — убеждала она себя. — «Это был не порыв души; это был результат некачественного огневиски».       Этот голос звучал подозрительно фальшиво даже для неё самой.       Она посмотрела вниз: фигурки близнецов и Таисии почти достигли входа в башню Гриффиндора.       Мэллори пообещала себе: завтра утром она будет прежней. Ледяной. Колкой. Идеальной. Она заставит Фреда Уизли забыть тот момент её слабости; если нужно — заставит его сомневаться в том, что этот разговор вообще имел место.       Но разворачиваясь чтобы уйти с башни она на долю секунды задержалась: в глубине души пульсировала одна неприятная мысль. Она совершенно точно не хотела чтобы Фред забывал.       И эта мысль пугала её больше чем любые проклятия наложенные предками.       Мэллори стояла на краю башни; она смотрела на звёзды и чувствовала внутри себя не столько действие алкоголя сколько чистую холодную ярость. Теодор.       Она всегда считала его своим единственным союзником; он был тем кто понимал правила этой сложной игры без лишних слов. Он был единственным кто видел её без маски кто слышал её рассуждения о магии о мире о ненавистных догмах семьи; он не пытался «спасти» её или прочитать нотацию как эти несносные Уизли. Она доверяла ему как союзнику который умел держать дистанцию или ей так казалось.       Но сегодня он перешёл черту.       Это дешёвое вульгарное шоу с ревностью эта попытка превратить её в разменную монету… Это было предательство того хрупкого интеллектуального пакта который они заключили между собой.       «Он решил что я игрушка?» — Мэллори крепко сжала перила чувствуя как холодный камень впивается в кожу. — «Решил что если он знает мои слабости то может дёргать за ниточки?»       Её губы скривились в жестокой усмешке: мысль о том что завтра она столкнётся с ним в коридоре приносила болезненное удовольствие. Она уже прокручивала в голове заклинания; это были не те что используются на дуэлях а те что оставляют шрамы на гордости и репутации. Если он хотел вывести Фреда на ревность он добьётся обратного: он выведет Мэллори на чистую ярость от которой не спасёт ни один слизеринский статус.       А Таисия?       Мэллори перевела взгляд на окна гриффиндорской башни которые светились тёплым раздражающе уютным светом. Портфест Таисия которая лезет не в своё дело которая посмела коснуться её талии нарушая табу к которому Мэллори не подпускала даже самых близких.       «И ты», — подумала Мэллори и в мыслях промелькнула тень чего-то пугающего. — «Ты думаешь что если ты меня «защитила» то теперь можешь прикасаться ко мне? Думаешь что я принадлежу к твоему миру тепла и жалости?»       Она почувствовала внутри кипящую смесь из привязанности которую ненавидела и желания наказать за эту самую привязанность. Завтра утром она не будет «той самой Мэллори» из бара; завтра она будет лезвием. Она размажет голову Нотта об стенку если он снова позволит себе такую вольность; она заставит Таисию Портфест осознать что каждое прикосновение имеет свою цену.       Она не была жертвой; она не была ничьим призом. И если они оба Теодор со своими играми и Таисия со своей добротой думали что она позволит им перестраивать свой мир под их нужды они глубоко ошибались.       Мэллори отвернулась от перил: сигарета догорела до фильтра обжигая пальцы но она даже не вздрогнула. В её глазах отражающих холодный лунный свет не осталось ни тени хмельной мягкости только абсолютная расчётливая решимость.       — Завтра вы оба пожалеете о том что решили что знаете меня достаточно хорошо. — прошептала она в пустоту башни.       Она направилась вниз к ступеням её шаги снова стали бесшумными а лицо маской за которой скрывалось нечто гораздо более опасное чем когда-либо подозревал Нотт или Фред Уизли.       Коридоры Хогвартса казались длинными бесконечными артериями по которым пульсировала тишина. Мэллори шла к гостиной Когтеврана её походка была безупречной но каждый шаг отдавался глухим властным стуком каблуков по камню. В голове она уже выстраивала схему того как именно уничтожит Теодора Нотта морально превратив его самоуверенность в пыль.       Но достигнув поворота к башне Когтеврана она остановилась.       У входа прямо на холодном полу стоял букет чёрные как безлунная ночь розы. Цветы были настолько тёмными что казались вырезанными из бархата или застывшей тени они выглядели безупречно вызывающе дорого именно так как нравилось Мэллори без всяких глупых попыток сгладить углы. Теодор оставил их намеренно зная что шипы на этих стеблях не были обрезаны он знал её любовь к опасным «кусачим» вещам.       Мэллори наклонилась её пальцы всё ещё холодные от ночного ветра коснулись обёртки сверху лежала записка:       «Прости за сегодняшнее принцесса Т.Н для М.Л.»       Она усмехнулась:       — Принцесса? Как будто это могло меня подкупить.       Она резко сжала стебли собираясь поднять букет целиком но Теодор не был бы собой если бы не оставил ловушку шипы острые как иглы с неожиданной лёгкостью пронзили её тонкую почти прозрачную кожу ладони Мэллори вздрогнула от резкой боли но не издала ни звука даже когда почувствовала как сталь шипов проходит глубоко сквозь плоть её ладоней.       Она медленно разжала руку сквозь пальцы на белоснежную кожу ладоней проступили густые ярко-алые капли крови контраст был пугающим фарфоровая бледность кожи и живая пульсирующая кровь стекающая на чёрные лепестки превращая подарок Нотта в подобие кровавого жертвоприношения.       Мэллори смотрела на свои руки без ужаса её глаза сузились превратившись в узкие щёлочки она не собиралась устраивать истерику или бежать к мадам Помфри Цирк в Большом зале это удел слабых удел Таисий и Уизли которые привыкли выставлять чувства напоказ.       Она аккуратно стараясь не дрожать перехватила букет позволяя крови ещё сильнее испачкать руки:       — Хорошо Теодор ты хотел извинений? Ты их получишь.       Она зашла в гостиную Когтеврана игнорируя редких полусонных учеников которые могли заметить окровавленные руки прошла прямиком к своей кровати оставив на перилах пару кровавых мазков в голове был только ледяной расчёт без боли только стратегия.       Она села на край кровати положила букет на покрывало достала палочку одним движением очистила кожу от крови оставив лишь аккуратные глубокие проколы которые присыпала лечебным порошком.       Завтра она встретит Теодора в Большом зале подойдёт к слизеринскому столу улыбнётся ему той самой улыбкой от которой у него внутри всё похолодеет вложит эти чёрные розы обратно в его руку прямо поверх его ладони зная что шипы теперь впитают его кровь а не её собственную.       Мэллори поставила вазу с чёрными розами на тумбочку их глубокий почти угольный оттенок казался магически притягательным шипы хранили следы крови теперь они выглядели как часть опасного артефакта а не просто знака примирения.       Её взгляд холодный сканирующий скользнул по поверхности столика там под слоем свитков по Астрономии лежал чёрный потрёпанный дневник с тиснёным именем: «Том Марволо Реддл».       Мэллори почувствовала как по спине пробежал неприятный холодок совсем другой природы чем от ветра на башне она забыла о нём но этот предмет требовал подчинения он пытался говорить с ней когда разум становился уязвимым от усталости или алкоголя.       — Не сегодня Реддл прошептала она в тишину комнаты.       Она знала если откроет его сейчас позволит себе погрузиться в те мысли которые шептал дневник она окончательно потеряет ту грань между своей волей и чужим влиянием которую так отчаянно пыталась удержать.       Она резко отвернулась от стола подошла к окну прислонилась лбом к прохладному стеклу внизу было тихо она снова вспомнила Фреда его улыбку теплоту Таисии даже наглую попытку Теодора манипулировать ею всё это было живым несовершенным хаотичным но живым дневник же был мёртв он был холодным расчётливым бесконечно пустым Мэллори закрыла глаза стараясь выровнять дыхание она не позволит ни Нотту ни этому проклятому дневнику решать кем ей быть она выбрала свой путь где она сама ведёт игру даже если приходится платить кровью на шипах собственных подарков       Она забралась под тяжёлое одеяло глядя на тёмные розы которые в тусклом свете луны казались ещё чернее сон пришедший к ней был лишён сновидений как будто даже подсознание боялось впустить туда хоть что-то что могло бы напомнить о чёрном дневнике спрятанном глубоко в ящике стола.