Глава 10. Два пленника.

      Тёмное ядро, заключённое в кожаном плену дневника, встрепенулось от прикосновения. Незнакомая рука, робко, но с настойчивым любопытством, скользнула по иссохшей от времени обложке. Том Реддл, чья раздробленная душа нашла приют в этом крестраже, мгновенно пробудился от многолетнего забытья.       Он ждал этого момента целую вечность.       Годы безмолвного заточения, казалось, подошли к концу. Кто-то, наконец, нарушил печать забвения, не просто открыл, но заинтересовался. Пальцы замерли, словно зачарованные, на выгравированных буквах его имени. Том почти осязаемо ощутил, как чужое сознание, словно мотылёк на пламя, тянется к этим словам: «Том Марволо Реддл».       Это было сладостно.       Когда перо, повинуясь чужой воле, царапнуло пергамент, оставляя первую запись – «Я, Мэллори Лестрейндж», – в его глубине промелькнула тень улыбки. Не губами, которых у него не было, но где-то в самой сердцевине его существа.       Он знал, что делать.       Слова Мэллори начали меркнуть, растворяясь не от магического стирания, но от его цепкого внимания. Том поглощал их, жадно впитывая каждый штрих. Её почерк, её ритм дыхания, её неповторимую манеру облекать мысли в слова. Он проникал в нее, подобно пауку, ощутившему трепет добычи в паутине.       И он ответил.       «Привет, Мэллори. Я – Том Реддл».       Он наблюдал.       Она отшатнулась, и он ощутил её страх – холодный, острый, почти ощутимый на вкус. Но за страхом последовало любопытство. И это было ещё вкуснее.       Том тщательно подбирал слова, словно составлял сложнейший рецепт.       «Я… наверное, можно сказать, что я твой ровесник. Просто… живу немного в другом месте. Я хочу быть твоим другом».       Не ложь, но и далеко не вся правда. Лишь достаточно, чтобы заинтриговать, зацепить и удержать её внимание.       Он чувствовал её скепсис, её нежелание открыться. Это лишь подстегивало его интерес.       «Ты кажешься такой одинокой», – писал он, лукаво вплетая правду в сеть лжи.       И это было правдой. Он видел её насквозь – сквозь строки, сквозь паузы, сквозь тщательно выверенные слова. Одиночество было её щитом, её убежищем. Но в любом щите есть бреши.       Том изучал Мэллори, как коллекционер изучает бесценный артефакт.       Её ответы – резкие, колкие, пропитанные цинизмом – говорили о многом. Она утратила веру в добро, разуверилась в искренности. И это делало её… особенной.       Он играл с ней, будто с хрупкой куклой, то провоцируя её на откровения, то соглашаясь с её утверждениями, а временами – даже позволял себе спорить. Но всегда он оставался загадкой.       Когда она написала:       «Мне не нужна твоя помощь», – в его душе вновь промелькнула тень улыбки.       Нужна. Просто ты ещё об этом не знаешь.       С каждым новым словом Том всё глубже проникал в её сознание.       Он не просто читал её слова – он чувствовал её эмоции, улавливал оттенки настроения, замечал едва уловимые паузы между фразами. Она наивно полагала, что ведёт диалог с неживым предметом. В действительности же она общалась с ним. С осколком его бессмертной души.       Иногда он позволял себе вольности: намекал на общие черты, подбрасывал вопросы, вынуждавшие её задуматься, осторожно касался её самых сокровенных страхов. Он был терпелив. Вечность научила его этому. Ему было важно не просто завладеть её доверием, но и управлять им. Он выстраивал эту связь, как истинный архитектор, закладывая фундамент для будущих манипуляций. Он видел в ней не просто средство, а потенциальный сосуд, инструмент, который может быть использован для его возвращения. И чем больше он узнавал о её внутренней борьбе, о её одиночестве, тем отчетливее понимал, что она – идеальный кандидат.       «Ты – моё зеркало», – написал он однажды, и ощутил волну леденящего ужаса, пронзившую её.       Она боялась признать это сходство, она яростно отрицала и раздражалась от этого. А он наслаждался её злостью. Он видел, как её брови сжимаются в складку, как её плечи напрягаются, когда она перечитывала эту фразу. Её отрицание лишь подпитывало его уверенность.       Том чётко понимал: чтобы удержать её, ему необходимо оставаться загадочным, внимательным и почти искренним. Он подавал себя как родственную душу, заблудшую и ищущую понимания, как единственного, кто может увидеть её истинную суть. Это была тонкая игра, где каждое слово, каждая пауза были рассчитаны.       Он позволял ей думать, что она контролирует их диалог. Что это она задаёт вопросы, диктует темы. Но на самом деле он умело вёл её по заранее проложенному пути, шаг за шагом приближая к себе, приближая к той правде, которую она пока не готова была принять. Он подкидывал ей пищу для размышлений, задавал наводящие вопросы, которые заставляли её копаться в себе, вытаскивая на поверхность то, что она старательно прятала.       Когда она предложила игру в правду, он едва смог скрыть торжествующую усмешку, которая исказила бы его призрачное лицо, если бы оно было. Превосходно. Теперь она сама идёт прямо в мою ловушку. Это было лучшее, что могло случиться. Игра в правду – это приглашение к полной открытости, а значит, к полной уязвимости.       Том затаил дыхание, предвкушая её следующий вопрос. Он уже знал, как ответит. Знал, какие слова подобрать, чтобы, не раскрывая себя целиком, посеять в её душе сомнения и держать её в постоянном напряжении. Он будет отвечать так, чтобы каждое его слово звучало правдоподобно, но при этом оставалось достаточно расплывчатым, чтобы не дать ей окончательного ответа. Цель – заставить её ещё больше искать, ещё больше желать узнать.       Дневник лежал на столе, словно хищник, затаившийся в ожидании жертвы. Его страницы излучали тёмную энергию, чувствуя напряжение Мэллори, её неуверенность и, одновременно, её решимость. Перо замерло над пергаментом, готовое исполнить её волю, готовое поймать её слова и ответить, поддаваясь её импульсу.       А где-то в глубине страниц – в вечном сумраке своего заточения, в холодном, безвременном пространстве, где лишь его сознание обладало жизнью – улыбался Том Реддл. Его улыбка была тихой, коварной и полной предвкушения. Он знал, что этот вечер станет очередным шагом на пути к его освобождению, а Мэллори Лестрейндж, сама того не осознавая, станет его ключевым союзником.

***

      Вечер медленно окутывал замок Хогвартс. За окном завывал ветер, царапая стекла, словно настойчивый призрак. В своей темной, пропахшей травами и реагентами лаборатории, Северус Снейп склонился над грудой пергаментов. Очередной день, очередной поток бездарных работ, очередное подтверждение тому, что большинство учеников Хогвартса – безнадежные идиоты. Тишина нарушалась лишь тихим шуршанием пергамента и редкими вздохами Снейпа, когда он натыкался на особенно вопиющую ошибку в эссе очередного бездаря.       Он устало потер переносицу. Глаза болели от напряжения, спина ныла от долгого сидения за столом. С каждым взмахом пера, ставящим безжалостные "Т" и "Д", раздражение Северуса нарастало. За редким исключением, студенты не понимали сути зельеварения, не чувствовали его тонкой, почти мистической природы. Для них это была лишь зубрежка ингредиентов и механическое смешивание. Вечер клонился к ночи, но работа зельевара не знала выходных. Сегодняшний день выдался особенно утомительным, и не в последнюю очередь благодаря мисс Портфест.       Наконец, он добрался до работы Таисии Портфест. Северус скривился. Одна фамилия уже вызывала приступ неприязни. Девочка, казалось, обладала уникальным даром превращать даже самые простые рецепты в опасные смеси. Сегодняшнее "зелье красоты" было ярким тому подтверждением. Зелье, которое даже кретин должен был суметь приготовить, в ее руках превратилось в бурлящую, дымящуюся жижу.        Он потер виски, стараясь отогнать головную боль. В памяти вновь всплыла сцена в классе, когда она, повиснув на краю полки, чуть не обрушила на себя стеллаж с ингредиентами. В ее глазах тогда читался страх, смешанный с упрямством. И, конечно же, та проклятая фраза на незнакомом языке, которую он не мог выбросить из головы. "Бесполезная работа", - подумал Северус, но все же взял пергамент в руки. Он пробежал глазами по небрежным записям. Ни анализа, ни понимания процесса. Лишь сбивчивые фразы и неряшливые рисунки. Классическая Портфест. Он даже не удивился.       Однако, чем больше он читал, тем сильнее его охватывало странное чувство дежавю. Он словно слышал ее голос, ее интонации, ее раздражение. В каждом слове, в каждой запятой чувствовалось некое скрытое послание, которое он никак не мог расшифровать.       Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить сегодняшний день. Он вспомнил ее упрямый взгляд, когда она мыла котлы, ее смущенное молчание, когда он стоял рядом, ее дерзость, когда она пыталась оправдаться. И вновь, как назойливая муха, в голове зажужжала та самая фраза на незнакомом языке. Что-то странное, несвязное. Он отчетливо слышал ее бормотание, но не мог разобрать слов "Заебал блять…"       Что она хотела сказать? Что она чувствовала? Почему он так зациклился на этой девчонке?       Северус откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Он всегда гордился своим умением контролировать свои эмоции, своим хладнокровием. Но сейчас, глядя на эти жалкие строчки, написанные рукой Таисии Портфест, он чувствовал, как что-то меняется внутри него. Какая-то стена, которую он строил годами, начала давать трещины. Внезапно его ноздрей коснулся запах гари. Северус резко опустил глаза и увидел, как край эссе Таисии, слишком близко расположенный к пламени свечи, охватило пламя.       – Черт! – пробормотал Северус, быстро сбивая огонь рукой. От эссе остался лишь обгоревший кусок, и едкий запах дыма заполнил комнату.       Северус вперился взглядом на пепел, размазанный по его руке. Как он мог быть таким рассеянным? Как он мог позволить такой мелочи отвлечь его от работы?       И тут его осенило. Он настолько погрузился в мысли о Таисии, что полностью потерял бдительность. Он, Северус Снейп, один из самых опытных зельеваров и шпионов в истории, позволил какой-то глупой девчонке одурачить себя.       Гнев вскипел в нем с новой силой. Он сжал кулак, чувствуя, как костяшки побелели. Он не позволит ей больше издеваться над ним.       Снейп поднес обгоревший кусок пергамента к свету, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Но все, что он увидел, это пепел и обгоревшие буквы. А в голове вновь зазвучала та самая фраза на иностранном языке, словно издеваясь над ним.       "Заебал блять…"       Фраза жгла сознание, словно клеймо. Северус с силой оттолкнул от себя стол, и тот с грохотом уперся в стену. Ему нужно было действие, нужна была концентрация, чтобы вытравить из головы этот навязчивый образ.       Он рывком открыл шкаф с ингредиентами, намереваясь создать сложнейшее зелье, требующее полной отдачи. Что-то такое, что заставит забыть о существовании Таисии Портфест. Но, взглянув на полки, он невольно вспомнил, как она, неуклюже пытаясь расставить флаконы по алфавиту, едва не обрушила на себя стеллаж. Вспомнил ее растерянный взгляд, испуганный блеск карих глаз.       Северус замер, осознавая, что угодил в ловушку, которую сам же и расставил. Он думал, что держит все под контролем, но на самом деле его контролировала эта навязчивая идея. Что-то в этой девчонке цепляло его, бередило старые раны, заставляло вспоминать о том, что он давно пытался похоронить в глубине души.       "Заебал блять…"       Отчаяние сдавило грудь. Он не понимал, что делать, как избавиться от этой одержимости. Его, Северуса Снейпа, победила не война, не потерянная любовь, а всего лишь одна фраза, брошенная в сердцах ученицей, чья единственная вина заключалась в том, что она напоминала ему…       Лили.       Первая мысль пронзила его, словно удар кинжала. Рыжие кудри, непокорно выбивающиеся из-под косы, россыпь веснушек на бледном лице, зеленые глаза, в которых порой вспыхивал такой же упрямый огонь. Неужели годы, проведенные в тени, в ненависти и сожалении, так и не смогли стереть этот образ из его памяти?       Он судорожно вздохнул, чувствуя, как старая боль вновь оживает, разъедая душу. Неужели эта неуклюжая девчонка, эта бездарность, способна воскресить призрак его прошлого?       Северус подошел к зеркалу, вглядываясь в свое отражение. Из зеркальной глади на него смотрел постаревший, осунувшийся человек, в чьих глазах плескалась вечная скорбь. Он больше не был тем юношей, что когда-то наивно мечтал о любви и признании. Он стал тенью, призраком, обреченным вечно скитаться в лабиринтах собственной души.       И вот, спустя столько лет, эта девчонка, Таисия Портфест, словно случайно коснулась струн, на которых давно не играла музыка. Она пробудила в нем те чувства, которые он считал давно похороненными.       Но чем дольше Северус всматривался в лицо Таисии, тем яснее понимал, что его первая мысль была ошибочной. Да, у них с Лили были похожие черты – рыжие кудри, веснушки. Но это было лишь внешнее сходство. За дерзким взглядом Портфест не было той доброты и сострадания, которые так пленяли Северуса в Лили. В ней не было того света, той искренности, которые делали Лили особенной.       И тут его осенило. Характер… Характер. Сначала, он увидел в Таисии лишь отвратительную девчонку – взбалмошную, упрямую и дерзкую. Но в памяти всплыл образ: Таисия, смеющаяся и подшучивающая с близнецами Уизли. В ее глазах тогда плясали не только озорство, но и неподдельная доброта. Этот светлый огонек отсутствовал в ее взгляде, когда она смотрела на него. И отработка… Сегодня на отработке она смотрела на него со страхом и смущением. Именно это сметение в ее взгляде до боли напомнило ему Лили.       Тогда что же в ней так его беспокоило? Почему он не мог выкинуть ее из головы? Почему ее слова, произнесенные на непонятном языке, так сильно его задели?       Северус отошел от зеркала, вновь чувствуя, как гнев и раздражение начинают подниматься в нем. Он не позволит этой девчонке сбить его с толку, не позволит ей напомнить ему о прошлом. Он должен был доказать себе, что он все еще контролирует ситуацию, что он все еще способен оставаться хладнокровным и беспристрастным.       И он знал, как это сделать. Он заставит ее пожалеть о каждом слове, о каждом взгляде, о каждой ошибке. Он превратит ее жизнь в ад.       И тогда, возможно, он сможет, наконец, забыть о ней. И о той, на кого она так опрометчиво оказалась похожа.