Часть 1

***

      Когда Анастасию Ардашникову захватывал азарт расследования, у неё загорались глаза, пропадали сон и аппетит. Загадочное убийство молодой графини от руки… безумца ли? Или здесь замешан кто-то другой — расчетливый и хитроумный? Выпускница Сорбонны, опытная сыщица — если она бралась за дело, то не было для неё науки, к который бы она не обратилась, добираясь до правды. Кто же рисовал страшные красные круги, до ужаса пугавшие молодую женщину? Кто ударил её камнем по затылку, заставив испустить дух в этом красном кольце — источнике её страха? Доктор говорил, что у безумцев не может быть больше одной навязчивой идеи. Что же, она это проверит. Своей книжкой на вечер она избрала недавний выпуск журнала «Судебная медицина», где как раз был описан образ мышления больных скизофренией. От того, что она там увидела, глаза её широко распахнулись, а с губ слетело извечное c’est magnifique! Страшный, но добродушный сумасшедший не мог быть убийцей — он, как ребёнок, рисовал неровные незавершенные круги, совсем не похожие на те, что были обнаружены ею и Тарасом Петровичем в графском саду. Нет, убивал другой: кто-то, кто хорошо знал пациента скорбного дома и использовал факты его болезни, маскируя собственное преступление. Всё встало на свои места, решилась головоломка.        Скорее, надо рассказать ему. Это же всё меняет!       Анастасия выпорхнула из постели, быстро натянула висевшую рядом на спинке стула юбку — прямо сверху на ночную рубашку, которую не потрудилась сменить на более подходящую к прогулкам блузу. Надев сапожки, набросив черный плащ на плечи и заколов сзади пряди волос у лица, чтобы не мешались, она выбежала из дома в теплую июльскую… ночь? Возможно уже светало, но нельзя было сказать без часов — в Петербурге сейчас все ночи белые. Да, должно быть она опять засиделась за книгами. Впрочем, это не так важно. Она была уверена, что тот, к кому она так привычно спешила, не отчитает её за визит в неурочный час.        Широкая улыбка не сходила у неё с лица. Она буквально взлетела на пролет и распахнула деревянную дверь подъезда. Стучит. Он спит наверняка. Может, дождаться утра и прийти в участок? Будто раньше она так поступала! Её захватило озорство: ей захотелось застать Тараса Петровича в разобранном виде, ещё не сбросившего остатки сна, такого трогательного... Она сильнее забарабанила ладонями по двери, пока с другой стороны не послышались шаги. Он показался на пороге — злой и растрепанный — но при виде неё вся злость будто испарилась, уступив место удивлению. Право, разве она приходит сюда в первый раз? Анастасия проскользнула в квартиру:       — Я всё поняла! Я пройду?        Он странно замялся. Неужели у него..? Ажитация от открытия отошла на второй план, и сложность их теперешних взаимоотношений вдруг предстала перед ней с обескураживающей ясностью. Перед ней топтался, в одном тонком мятом исподнем да неплотно запахнутом халате, — её бывший жених. 

***

      Ещё до всех признаний она отчетливо чувствовала, что между ней и бравым полицейским приставом возникла особая связь. Несмотря на всё его ворчание по поводу её методов, по поводу её пола и общей неуместности барышень в сыскном деле — как будто в России можно было ожидать что-либо иное — она знала, что он её никогда не оставит, не бросит. Было в его натуре искреннее благородство — Тарас Петрович всегда жил по совести. Анастасия понимала, что нравится ему. Сначала он пытался ухаживать за ней как привык — он, всю жизнь не пропускавший ни одной юбки горничных или прачек. Потом, с тех пор, как она начала преуспевать в расследованиях, с тех пор, как он начал уступать ей, признавая ум и верность методов — это стало чем-то более личным. И если на первое Настя могла смотреть снисходительно-насмешливо, как, впрочем, и на ухаживание других господ — таких, например, как Дмитрий Алексеевич — то второе заставляло её смущаться. Обычно мужчины, пытающиеся обратить на себя её внимание, на самом деле не видели её — Анастасия Андреевна Ардашникова была богата, молода и довольно миловидна. Согласись она выбрать кого бы то ни было из них, в миг бы оказалась запертой в чьем-нибудь особняке с немногими развлечениями вроде благотворительности или вышивания. Поэтому она и решила — нет, это не для неё. Тем более, ей повезло — никто над ней не довлел и ни к чему не принуждал. Даже опекун, оказавшийся убийцей и лгуном, всячески содействовал Насте, поддерживая её выбор, хотя и был движим, как оказалось, муками нечистой совести.        Работа с Тарасом Петровичем — во всей её сложности и прелести: в конфликтах, спорах, взаимных язвительных шпильках и упреках, погонях, опасностях, триумфах и тревогах — разбудила в ней неизведанные чувства. До тех пор она считала, что неспособна влюбиться. Что её решение жить разумом обезопасило её от риска заболеть любовной лихорадкой. Это была большая ошибка. Всё, что между ними было, постепенно подводило её к любви. Даже не так: она будто села на паровоз, который стал набирать и набирать скорость — и теперь неизвестно, куда он привезёт её. А может, вообще произойдет крушение? Боясь боли, боясь опасности потерять свободу, она отмахивалась от своих чувств и ускользала от полицейского, когда речь грозила уйти от темы расследований во что-то… другое. Сам Тарас Петрович тоже изменился — будто растерялся. Когда она ясно дала понять, что не ищет его внимания, он прекратил свои неловкие ухаживания. У них действительно сложился тандем. Они дополняли и уравновешивали друг друга: её ученость, логический ум и его решительность, знание своего дела и людей — раскрываемость сложнейших преступлений возросла в разы. Тарас же, высокомерный служитель закона и настойчивый кавалер, стал верным соратником — верным и… надёжным. В какую бы авантюру не ввязалась Настя, он всегда был на подхвате — ворча и ругаясь, он всё равно делал то, что было нужно ей: будь то испытание нового метода криминалистической науки, или очередное спасение её, Анастасии Андреевны, жизни. Такая преданность позволила ей чувствовать себя уверенной, и она сама начала заигрывать с приставом — не чтобы понравится романтически, вовсе нет — ей просто нравилось, например, смущать его или что-то недоговаривать и смотреть, поймет он или нет.       Заигралась.        Тарас Петрович осмелел и стал её целовать — то, чтобы сыграть мужа и жену в трактире, то, чтобы спрятать лица во время слежки. Отговорки необходимостью прикрываться были откровенно натянутыми. Целовал он каждый раз от души, изо всех сил, хотя и понимал, скорее всего, что рискует получить гневную отповедь и пощечину. Еще это признание, когда они грелись в поезде под одним пледом, что она добавляет в его жизнь… перца. Что же, про него она смело могла сказать то же самое. Потом, без всяких уже предлогов, он пытался объяснить ей, объясниться… Было страшно, и она аккуратно (или не очень) пресекала эти попытки. И только после абсолютно чудесного своего спасения из логова Казимира, она наконец не смогла больше сдерживать свои чувства и сама целовала и целовала — решилась.        Казалось бы, за столь значительное время бок о бок, можно было понять, что они друг от друга хотят. И Анастасия Андреевна сказала «да», когда он предложил ей свою руку. Тогда старомодный обряд сватовства показался ей забавным. Она в душе посмеялась над свадебными обычаями, принятыми среди простых людей в Архангельской губернии — родине её будущего супруга. Похороны невесты? Как будто выйдя замуж она переродится и станет не той, кем являлась девушкой! Её избранник, несмотря на своё происхождение, так не считает. Он её — Анастасию — ценит. Но… всё это так просто не изжить, правда же? Минута триумфа — у неё есть любимый понимающий жених, её ум и полезность признал господин Виноградов, она получила документ, открывающий ей официальную возможность заниматься любимым делом — и всё обратилось в прах.       Разумеется, она знала, что Тарас переживает, когда она попадает беду, но ведь и она так же… и  как будто за всё время он точно изучил её, понял, наконец, как важна для неё работа. Как оказалось, нет… Как это больно. Как это больно! Он собирался запереть ее в доме. Запретить ей… отобрать такое необходимое… О помолвке не могло больше идти и речи. После той ужасной их ссоры, едва переступив порог дома, она разрыдалась так же горько, как и когда узнала, какой ужасный человек на самом деле был её любимый опекун. А может ещё и горше.        Время шло. Появились новые дела, снова пришлось столкнуться лицом к лицу с… полицейским приставом Тарасом Петровичем Смолокуровым — теперь только так. Хотела без фамильярностей, без чувств… Это было невозможно. И вот они опять стремились друг друга задеть, только теперь это приняло ещё более личный характер. В ход шло всё: осмеивание версий друг друга, вызывания на ревность… Она возобновила общение с Дмитрием Алексеевичем, не без удовлетворительной мысли о том, как жгуче ненавидит его Тарас. А он, в свою очередь, на её глазах мурлыкал с горничными — о, за все эти месяцы, что они были вместе, она и забыла, какой он сердцеед. На самом деле, с её постоянным присутствием в его жизни — рабочей и личной — она привыкла считать его полностью своим. После той ссоры они ходили кругами как дураки, но чем больше проходило времени… Всё стало почти как раньше: вернулась и та поддержка, и тот азарт, и… те же недосказанности. До самого сегодняшнего дня, когда Тарас Петрович, свалившись в транс от гипноза, отчетливо и без утайки поведал всё, что он к Анастасии Андреевне чувствует. Они и до этого начали оттаивать, становились ближе — ведь до этого они уже вкусили, что такое любить открыто, со сладкими поцелуями и крепкими объятиями — но сегодня (или, скорее, уже вчера?) душа её запела особенно звонко. 

***

      Встрепанная от бега, уже без улыбки, она неловко встала в дверях. Может, то, в гипнотическом трансе, было голосом бессознательного, а сознательно он, свободный мужчина, пошел искать утешения в объятиях чьей-нибудь служанки?        — Вы не один, да? Как же я могла не догадаться…       Он вмиг заторопился и чуть ли не силой затащил её внутрь жилища, будто испугавшись такого предположения.       — Пожалуйста, проходите. Просто… как это по-вашему… у меня не комильфо.       Что правда, то правда. Ей стало смешно от своих подозрений. Она прятала умиленную улыбку, глядя на то, как он мечется по комнате, заталкивая и распихивая в беспорядке разбросанные вещи. Пока Анастасия излагала свою догадку, а он искренне пытался вникнуть, глазами она любовно обводила такие знакомые диван, стол (где теперь стояли почти пустая бутылка какого-то алкоголя и соленья) и кровать, на которой Тарас Петрович сейчас торопливо разглаживал красное покрывало. Чувствовался запах непроветренного помещения, пыльных тканей, спирта и тех самых солений. Тарас совсем запустил свой дом. Но, как и раньше, в этой квартирке ей было очень уютно. Она заметила книгу Достоевского — надо же, действительно взялся за чтение! В душе потеплело — он не перестал прислушиваться к ней.       Как-то так случилось, что они оба оказались сидящими на кровати. Губы всё еще произносили что-то о деле, но обстановка начала накаляться — это поняла даже обычно не чувствительная к таким вещам Анастасия Андреевна. Слишком долгой была разлука, слишком сильно её тянуло к нему. Тарас Петрович и вовсе выглядел… странно. Он весь покраснел и напрягся, а голубые глаза смотрели на неё с такой мольбой и нежностью — так, будто она для него как воздух необходима, а вдохнуть он страшится. Она было потянулась к нему, но вдруг смутилась и опустила голову. Она вдруг поняла в каком двусмысленным положении находится. Ночью юная барышня в доме у мужчины — рядом с ним на его кровати — не совсем одетая (на ней лишь ночная рубашка, поверх которой надета одна тонкая юбка). И он не совсем одет — и это если сказать совсем мягко. Смущенная, Анастасия поднялась, чтобы уйти. Мягко надавив на плечи он усадил её обратно, параллельно выдумывая разные предлоги, почему она должна остаться. Ей самой не хотелось покидать квартиру. Граф Семагин уехал, и она оказалась одна в огромном доме. Конечно, она не боялась засыпать в одиночестве, но здесь и сейчас она ощутила особенно остро, как ей не хватало домашнего тепла. И как она соскучилась по Тарасу.       Она уступила.       Не раздеваясь и даже не снимая сапожек, Настя растянулась на покрывале. Тарас Петрович отошел, сел за стол и невидящим взором уставился в перевернутую вверх ногами книгу. Это было так забавно. Она хихикнула. Ей стало легко-легко от этой близости к нему, от своей влюбленности, от того, что, спустя бесконечно долгое время, на душе снова стало хорошо и радостно. Она подумала, что они опять ведут себя нелогично, неправильно — всё усложняют и мучаются от этого.  Настя присела на краешек кровати и сняла сапоги. Тарас отвернулся в противоположную сторону и, кажется, что-то коротко прошептал. Она стянула юбку, повесила её на спинку ближайшего стула и нырнула под тонкое летнее одеяло.        — Тарас Петрович, — неуверенно позвала она, — до вашей службы еще три часа, не меньше. Как же пойдёт наше дело, если вы будете спать на ходу? Здесь достаточно места и для вас тоже. Если хотите, можете положить между нами вашу шашку, — Анастасия Андреевна усмехнулась, вспомнив средневековый обычай. Тарас как-то дрогнул всем телом и встал. Он медленно пошел к ней, бросая на неё испытующие взгляды. Она отодвинулась на дальний край, освобождая для него место.        — Это не… Анастасия Андреевна… как же? — он был очень напряжен, и Анастасия, чтобы его успокоить, протянула к нему руку и переплела его пальцы со своими. Она понимала, о чем он думает — она играла с огнем. С огнем ли? Это же Тарас Петрович — её Тарас.       Рядом с ним, она никогда не думала о том, что приличествует девушке, а что нет. То, что она отталкивала его раньше, не было связано с кокетством или с боязнью быть скомпрометированной — нет, это были её внутренние страхи: сблизиться, потерять контроль. Сейчас это уже прошло. Всё открыто и признано, их безумно тянет друг к другу.        Словно деревянный, он забрался на кровать. Настя слегка потянута его за полу халата — ведь в постели его не носят. Он понял — мигом развязал узел, сбросил с плеч тяжелую золотистую ткань, — и, наконец, залез к ней под одеяло — лёг на спину и соединил руки в замок на животе. Она вновь коснулась — легко, подушечками пальцев провела по его запястью — и вдруг словно что-то перемкнуло. Тарас развернулся, схватил её за плечи и стал порывисто покрывать поцелуями её тело: лицо, шею, плечи. Они были жаркими и беспорядочными, голодными — словно больной в лихорадке наконец дотянулся до стакана с заветной водой и пытается утолить бесконечную жажду. Его хватка была крепка, но почти не причиняла боли. Совсем наоборот, яркие эмоции от его близости, это оголенное чувство, нашедшее выход в физическом акте — это то, что, как оказалось, было ей необходимо. Анастасия как будто бы заразилась этим жаром. Такая страсть была ей в новинку, но она отвечала, как могла: не цеплялась, но гладила сильными движениями, изучая его тело, ловя ощущения сейчас особенно пряные и будоражащие. Шершавость хлопка нижней рубахи, трогательную мягкость в районе боков и живота, крепкие мышцы, скрывающиеся за ней там и абсолютно отчетливые на спине, руках, груди… твёрдость рёбер и лопаток… всю его прелесть и великолепие — она запоминала, она поглощала. Его поцелуи, жалящие как укусы, её — легкие, как трепетания крыльев бабочки. Это было единение — полное и счастливое.        Растворяясь в этом мареве чувств, она и не заметила, как с её плеч соскользнула свободная ночная сорочка. Ноги тоже оказались открытыми, и она чувствовала скольжение по ним грубоватых ладоней. Её руки таким же непостижимым образом перестали ощущать ткань рубахи и обнаружились прямо под ней, в непосредственной близости к горячей и немного влажной коже. На несколько мгновений он отстранился и с неуловимой стремительностью избавился от рубашки… от всего исподнего. Она широко распахнула глаза — конечно, она многое знала по книгам да и видела немало мужских тел в морге (некоторые даже помогала вскрывать) — но все эти знания испарились, потому что это было не тело и не рисунок, а живой дышащий любимый человек, который, очевидно, намеревался взять её в эту самую минуту. Его… эрегированный пенис… выглядел очень большим, возможно даже слишком — по схемам из учебников составить полное представление о предмете было трудно — и она испугалась, как бы…       Заминка длилась недолго. Настя осознала, что полностью лежит на спине, а Тарас, вдруг оказавшийся между её раскинутых ног, навис над ней и продолжил прерванное занятие — выцелование каждого дюйма её тела. Сейчас основным его вниманием завладели шея и грудь. Настя было снова расслабилась, пока не почувствовала нечто твёрдое в районе своего влагалища. Она сжала руками его плечи, намереваясь… остановить? замедлить? Одним движением он вошел в неё полностью. Стало дискомфортно: внутри всё одновременно тянуло и болезненно расширялось…  однако она знала, что в первый раз могло быть гораздо хуже. Сильная боль и много крови — вот, о чем она слышала и читала. А сейчас её тело было готово: по тому как легко скользил сейчас в ней мужской половой орган, по влажному звуку, она поняла, что её тело выработало достаточно жидкости, чтобы облегчить процесс. Тарас поменял положение. Теперь он переместился немного выше, так что его тело не теряло соприкосновения с той областью, что находилась над её входом. Она перестала рационализировать. Она почувствовала… потребность, необходимость — что-то очень приятное, но такое… незавершенное. Хотелось это приблизить, понять, что это за ощущение. Она прижалась плотнее, желая прильнуть как можно ближе, усилить это трение ещё… ещё быстрее, ещё-ещё. Её дурманило его тепло, сладость поцелуев, такой восхитительный, свойственный ему одному запах. Она обняла Тараса за плечи и тут ощутила… развязку. Сознание на мгновение помутилось, она поняла, что дрожит и хватает воздух ртом. Момент напряжения, кажется, всех мышц в теле, — и вот она обмякла в неге.       Его движения внутри неё становились всё быстрее, пальцы отнюдь не бережно стиснули плечи, а на лице совершенно возникло непередаваемое выражение — сосредоточенность, ожидание, мука. И тут он резко отстранился и отвернулся в сторону. Она видела только, что двигается его рука, а затем, через несколько мгновений услышала тихий сдавленный стон. Настя закрыла глаза: она поняла, что он сделал. Мужское семя не попало в её нутро, и она могла не беспокоиться, что понесёт.        Страсть начала отходить. Туман чувств рассеялся, уступая место холодному осознанию действительности. Так же и остатки удовольствия постепенно ушли, и об этой неожиданной близости осталось напоминание в виде слабой ноющей болезненности между ног. Нет, не то, чтобы она боялась позора или действительно верила, что её ценность заключается в девичей «чистоте»… просто, как-то это всё зашло слишком далеко. Несколько минут назад, казалось, не было никаких условностей: остались лишь любящие друг друга мужчина и женщина, но теперь она вспомнила все обстоятельства, что помешали сделать это… как положено. Она не могла изменить своего решения отменить их свадьбу. Несмотря на их несомненную взаимную любовь, она хорошо помнила, какой, по мнению Тараса Петровича, должна быть его супруга. И хотя их отношения снова начали напоминать прежние, это было вызвано, в том числе, и тем, что они больше не примеривали друг на друга роли мужа или жены — а занимались общим любимым делом и страдали от разлуки.        Противоречия же никуда не исчезли. Ей стало казаться, что она в тупике. Раньше она могла хотя бы предполагать, что со временем переживёт свои чувства и всё вернётся на круги своя — однако теперь эта призрачная надежда развеялась. Отсюда нет пути назад. Снова приходить в участок, смотреть как раньше, держаться независимо? Это исключено, это фарс. Она точно не сможет. Как ей вообще смотреть ему в глаза?  Что же касается свадьбы… менять, убеждать Тараса — это было ниже её достоинства. К тому же, возможно ли это? Она думала, что он уже изменился. Но лишь только речь зашла о серьезной перемене природы их взаимоотношений, как старые, крепко вбитые в его голову представления дали о себе знать. Анастасия Ардашникова не могла согласиться стать узницей, отказаться от своей цели — от смысла своей жизни. Наверное, придется уехать… куда-нибудь в Париж, открыть частное агентство, как предлагал когда-то Шмелёв… Её душа, ещё недавно взлетавшая от любви и счастья, вдруг стала ощущаться тяжелой, чёрной, извивающейся от терзавших её страданий. Из глаз потекли слёзы — одна, вторая, третья — стало трудно дышать — рваный вдох, всхлип — ещё и ещё. Она разрыдалась.