Часть 2

***

      После той тяжелой ссоры Тарас и не чаял увидеть её в своем доме. Он старался не показывать вида на службе, а особенно перед Анастасией Андреевной, но на душе у него было гадко. Часто стал наведываться в кабак, перед сном принимал рюмку-другую, надеясь, что опьянение подарит лёгкость, но выходило наоборот — он оставался отвратительно трезвым, только душа, казалось, ещё больше каменела, мучала. Со сном вообще происходила какая-то ерунда. Раньше он засыпал крепко, по-солдатски, едва только забирался в кровать. Теперь же, дай бог, если сон всё-таки сморит хотя бы под утро. Он уставал как зверь, голова была словно свинцом залита, но забытья всё не наступало. От тоски он взял ту книжку, что она подарила ему — «Преступление и наказание» господина Достоевского — то ли, чтоб о ней вспоминать, то ли ещё зачем. Но труд оказался мудрёный, хоть и интересный. Тарас не был большой любитель печатного слова — разве что для службы — и умствования писателя иногда могли на него воздействовать как хорошее снотворное.       И в этот раз он смог задремать лишь к утру — на неудобном диване и не снимая халата — а потому настойчивого ночного визитёра приготовился выбросить с крыльца за шкирку. Какого же было его изумление, когда на пороге он увидел Настеньку. Она вся запыхалась от бега, была почти что простоволосая (затейливо завитые кудри разметались по плечам), а одежда? — он мог поклясться, что она прибежала к нему прямо из постели. Верхнюю часть тела прикрывала всего лишь тоненькая ткань ночной сорочки… Глаза горели живым огнем, она широко улыбалась. Как ему не хватало этой улыбки — для него одного. После скандала она держалась не то, что бы холодно — скорее, высокомерно и ядовито — а сейчас будто бы снова стала собой. Такой любимой и настоящей.        — Я всё поняла! Я пройду?  Так, значит, Настя пришла по делу. Как он может сейчас пустить её? Даже в лучшее время его тесная холостяцкая квартира не была пригодна для посещения столь изящной барышней, а сейчас… бардак, запах спирта, исподнее, сушащееся на веревке… Видимо, она неправильно истолковала его нерешительность. Она ведь такая, даром что умная, а всё-таки баба — может себя чёрт знает как накрутить. Он потянул её внутрь и спешно стал убирать бедлам, не делавший чести его и без того довольно убогому жилью, и надеялся, что вся эта грязь и его неловкое мельтешение не слишком бросаются в глаза. Она, видимо, решила не смущать его, дурака, и обстоятельно рассказывала о своих новых соображениях по делу с красными кругами, будь они не ладны. А ведь если бы он не задирал перед Анастасией Андреевной нос и не пытался представить её взгляд на дело как бабскую придурь — глядишь, и молодая барыня осталась бы жива…        Как-то так случилось, что они оба оказались сидящими бок о бок на кровати. Она сама — сама! — потянулась за поцелуем и… отпрянула — должно быть смутилась. Она редко смущалась, а вот его, Тараса, смутить всегда была рада — забава у неё такая. Иногда как скажет: «Раздевайтесь, Тарас Петрович!» и смотрит выжидающе: говорить это уже-то неприлично, а она ещё будто бы, что отвернуться надо, забывала. А сейчас опустила глаза, засобиралась, но как же её отпустишь?  Он сам не знал, зачем упросил её остаться. Сна уже было ни в одном глазу, а находится рядом с ней — лежащей в его постели — это было равносильно кипению в адском котле. Не глядя, он схватил книжку, чтобы не подавать виду, но, лицо его горело — и наверняка было красным как помидор —, а руки ощутимо дрожали. Он услышал шорох, бросил взгляд искоса и тихо выругался. Она вешала юбку на спинке стула, аккуратно разглаживая складки. Изящные сапожки стояли рядом. Оставшись в одной рубашке, она легла на простыни и укрылась одеялом. Это была пытка. В его кровати, на простынях, на которых он проворочался полночи — пока не взял книгу, — лежала прекрасная и недосягаемая женщина. Женщина, которая чуть было не стала его.  Она просто решила лечь удобнее, ничего такого…       — Тарас Петрович, до вашей службы еще три часа, не меньше. Как же пойдёт наше дело, если вы будете спать на ходу? Здесь достаточно места и для вас тоже. Если хотите, можете положить между нами вашу шашку, — донёсся до него её голос. Такой громкий в этой напряжённой тишине. Причём тут ещё шашка? Он не спрашивал. Она звала его в постель. Зачем? Она понимает..? Неужто ли..? Он медленно поднялся и подошёл к ней на негнущихся ногах.        — Это не… Анастасия Андреевна… как же? — только и смог прохрипеть он.       Она взяла его за руку. Он ничего не понимал, но стал забираться на кровать — так или иначе, он всегда делал то, что говорила она. Чего бы она не попросила. Но в этот раз, наверное, ему было тяжелее всего. Она весьма красноречиво коснулась его халата, и он сразу же сбросил его. Единственная более-менее богатая его вещь рухнула куда-то на пол. Ну и пёс с этой тряпкой. Пусть хоть черти утащат. Главное Настя близко, зовёт его, смотрит лукаво, едва сдерживая улыбку. Будь это любая другая, Тарас бы ни на миг не усомнился и не стал бы терять времени даром. Но она… она совсем другое дело. Нет, если Настя действительно хочет, она даст знать, он подождёт, а пока… он лёг на спину и сжал руки в замок на животе. В крепкий такой замок. Во избежание.  Анастасия Андреевна лежала на боку и смотрела на него с такой ласковостью, от которой он уже почти отвык. Она потянулась к нему и тонкими пальчиками погладила его запястье. Это не может быть просто так. Она явно хочет, чтобы он развернулся к ней… и что? Раздумывать уже не было сил. И где уж тут думать? Причинная часть его поднялась и затвердела, казалось, так, как никогда в жизни. Как камень. Тяжелый и горячий. Пора. Она сама разрешила, сама поманила. Как же давно он хотел это сделать.        Тарас взял — схватил — её за плечи. Какая же она худенькая! — а за всеми этими её строгими нарядами и не видно было. Он, как безумец, набросился на неё с поцелуями. Целовал беспорядочно, по поцелую на каждое мгновение. Нежная шейка, острые ключицы, хрупкие плечики, мягкие губы, порозовевшие щёки, прекрасные голубые глаза, укрытые трепещущими веками. Совершенство. Он вдыхал её запах: тонкий и одуряющий — её собственный, — лавандовый, наверное, от её подушек в семагинском особняке, и, совсем немного, керосиновый — примешался, небось, от его чадящих ламп. А Анастасия Андреевна ему отвечала! Весьма уверенно водила руками по его спине, рукам… животу — так близко… Её поцелуи были легкими и торопливыми. Её сорочка, казавшаяся такой соблазнительной в начале, теперь представлялась лишь досадным препятствием. Благословение, что эта затейливая ночнушка была ещё и достаточно свободной, так что он мог стянуть её вниз, обнажая плечи и грудь. Он ласкал, терзал, вдыхал и наслаждался неожиданной близостью к её телу. Страсть помутила разум и придала решительности. Рука уже поднимала нижний край ночной рубашки, проходя от изящного изгиба стопы к острой щиколотке и вверх, останавливая — пока — своё восхождение на мягком бедре. О, он изучал каждый дюйм открытого им пространства — от тонкой кожицы и напряженных жил на оборотной стороне коленного сгиба до такого манящего кругления, где обозначается переход от бедра к заднему месту. Расхрабрившись ещё, большим пальцем он провёл по выпирающей дуге кости таза прямо ко впадинке, где начиналась граница роста коротких жестких волосков. Но тут же быстрым и стремительным глядящим движением ушёл вниз почти до лодыжки. Не перегнул ли? В это же время обнаружилось, что её нежные ладони скользят по его спине и плечам — скорее всего, стыдно мокрым от пота — уже под нижней рубашкой. Теперь сомнения развеялись.        Тарас наконец оторвался от неё и мигом, так быстро, как только мог, сдёрнул с себя рубашку и портки. Чтоб не смущать Настеньку, которая смотрела на него во все глаза (хотя уж она точно-то должна понимать что да как), снова приник к ней с поцелуями, отвлекая. Он приставил свой срамной уд туда, где они должны были с ней соединиться, и поелозил немного около входа, собирая щедрые женские соки. Тарас приподнялся на локтях, нависнув над своей женщиной, и толкнулся в неё на полную длину. Настя больше не гладила его — нет — она крепко вцепилась в его плечи. Он мог бы задаться вопросом — почему? — однако как можно думать о чем-то ещё сейчас? Сейчас, когда его сжимает тесное, жаркое и мокрое от желания — вызванного им, Тарасом, — лоно. Немного приноровившись, он решил сменить положение. Приподнял её за бедра и подмял под себя, кладя чуть ниже: так, что когда он двигался, тело его тёрлось о такую женскую часть, о которой, весьма в подробностях и наглядно, он узнал от одной купчихи. Купчиха эта, ещё совсем молодая баба, скучавшая в браке, охотно преподавала тогда только уряднику Тарасу Смолокурову любовную науку. Роман их был страстным, и закончился тоже шибко бурно — старый купец, прознавший про жениного полюбовника, подкараулил парочку и спустил полицейского с лестницы, угрожая натравить собак. Однако от тех уроков было потом Тарасу много пользы. Он знал, как сделать так, чтобы женщине сладко было с ним, чтобы она, как бабочка, затрепетала и застонала таким грудным бесстыдным тоном, который спутать ни с чем нельзя. И, может, Тарас не считался самым нежным кавалером, дамы его охотно привечали и были не прочь повторить.        Он видел, что и Насте приятно с ним. Она ещё ближе притёрлась и даже заёрзала ему навстречу, завозилась, как зайчиха в силке. Бабе много не надо, даже если эта баба — такая изысканная барышня как Анастасия Андреевна. Через пару минут она дёрнулась, задрожала и вдохнула глубоко-глубоко — верный знак! Когда Настя разомлела, он решил, что пора бы и ему честь знать. Только бы почувствовать её… ещё немного. Он ускорился, вбирая ощущения от движения в этой сводящей с ума, узкой и истекающей горячими соками глубине. Он так близок… хотелось воткнуться в неё как можно дальше и выплеснуть внутрь своё семя… но нет. Он выскользнул из неё как раз вовремя. Несколько раз дёрнул за уд и излился на простыни. Тарас делал так уже по привычке. Он всегда был рад полюбиться всласть, но не мог позволить себе плодить побочных детей. Тем более, служа столько лет в полиции, он хорошо знал случаи, когда женщин, пошедших на вытравливание плода, топили или забивали до смерти, не говоря уж о наказании по закону. Нередки были и ситуации, где незамужних девок, принёсших в подоле, родня выкидывала на улицу, и те находили приют в домах терпимости. Но даже без этого всего: Тарас хотел иметь детей в браке, воспитывать их, как положено отцу, а обрекать маленькую душу, своего собственного ребёнка, на безотцовщину или жизнь во лжи — думать об этом было мерзко. Хотя Настя же — другое дело. Тем более, сейчас, после всего…        Он посмотрел на руку и на кровать, где сейчас растекалась пятно насыщенного розового цвета. На руке красовалось несколько красных — кровяных — присохших пятен. У Тараса закружилась голова. Да, он понимал, что Настя — невинная девушка, но… это просто вылетело у него из головы. У него были незамужние девушки, но настоящих девиц — нет. Если бы они с Анастасией Андреевной обвенчались в церкви, отпраздновали свадьбу с шумом и гуляниями, а потом к вечеру поехали домой, было бы совсем по-другому. Это была бы брачная ночь, и он бы разделил ложе с молодой смущённой женой — очень бережно и нежно. Ведь девицам в первый раз может быть больно. А сейчас ей, конечно же, было больно! Он забыл об осторожности, потерял голову. Это была страсть, помутняющая рассудок. Но она же тоже… тоже этого хотела. Ежели бы она оттолкнула или сказала… Может, если ей больно, он утешит, они поговорят и… Тарас услышал всхлип. Сердце его упало.        Он поспешно развернулся, отчаянно надеясь, что просто ослышался. Но нет. Настя лежала на боку, подтянув колени к груди, и тело её содрогалось от беззвучных слёз. Это он виноват. К горлу подкатила тошнота. Настя вовсе не плаксивая барышня. Она не теряла самообладания ни с ножом у горла, ни под дулом пистолета. Видимо то, что он сделал, было гораздо хуже… Предал доверие, сорвался как зверь лютый, изнасильничал. Она ведь хотела его удержать — вцепилась в плечи — он не понял, он вообще ничего не понимал тогда. Не простит ведь. Ни она его, ни он себя. Они рассорились когда, она ведь вернулась. Да, из-за работы, да язвила и жалила — но вернулась, снова была рядом. Пришла опять негласной начальницей в участок, чтобы поставить зарвавшегося пристава на место. Показать ему, как стопорится без неё дело: без её ума и логики да ещё хитрости и штучек этих учёных. Да он и сам это знал, хоть тогда и из кожи вон лез, чтоб доказать обратное и ей, и себе. А сейчас она не вернётся, это точно. Уедет в свой Париж, дела ихние расследовать, в морге, наверное, поселится и под пули да ножи при каждом случае подставляться станет. Не увидит больше…       — Настя… Настенька, прости меня. Это дурман… я так виноват… я не знаю…, — а что говорить теперь? Как словами склеить разбитое?       Настя не повернулась, но замотала головой. Нет, мол, не в этом дело. Дышать как-то сразу стало возможно. И земля под ноги вернулась.        — Ежели о чести своей девичей убиваешься, так это же ничего. Мы свадьбу сыграем, как и хотели — помнишь? Всё только приглашения и ждут!       Она зарыдала голосом. Лица он не видел, но пальцы её так отчаянно цеплялись за подушку, словно отпусти она её, так в пропасть сразу упадёт. Даже костяшки побелели. Но через несколько долгих-долгих секунд начала смолкать. Задышала принужденно ровно, размеренно, со свистом и наконец заговорила:       — Тарас… Тарас Петрович. Вы знаете, что я люблю вас… Никогда раньше не думала, что стану женой. Свободная женщина не подчиняется никому… муж же… муж женщиной владеет… незамужней девушке можно бороться, доказывать… но замужнюю можно запереть дома и… и ничего не скажешь… он право на это имеет. Как несправедливо! — она всхлипнула.       — Мы сначала с вами не ладили, но потом сработались… и было хорошо, я научилась доверять вам — жизнь доверяла — а вы, мне казалось, смогли меня оценить, понять… Когда вы сделали предложение, я приняла его, потому что подумала — кто, если не вы? Кто ещё сможет разглядеть меня и полюбить такую… мы же всегда бок о бок… И я не испугалась вручить вам самое ценное моё. Мою свободу, которая мне жизни моей дороже. Это казалось естественным. Мы станем мужем и женой, но ничего не измениться, просто станет ещё лучше — никаких недосказанностей… Вы любите меня, а я — вас. Мы будем расследовать дела, но станем ещё и семьёй… семьёй, где друг друга уважают и прислушиваются… о чем я и мечтать не смела.        В голосе появилась невыносимая для него горечь:       — Оказалось, что Анастасия Ардашникова и жена пристава Смолокурова — не могут быть одной женщиной. Зачем я вам? Хотите жениться — женитесь на любой вашей Маше, Глаше или Параше… она будет счастлива запекать вам свёклу, брюки на службу гладить… рожать детей хоть каждый год. Я… нет. Зачем тогда это всё? С моей стороны компромисс невозможен, это точно. Вы меня свободы моей лишить хотите. Я вас люблю, Тарас Петрович. Выбросить вас из сердца — само сердце из груди вырвать. Но уйти из расследований, бросить дело моей жизни… Я умру совсем. Я думала, мы сможем как раньше… но теперь…        Слова давались ей тяжело, она постоянно прерывалась, сглатывая слёзы. И у Тараса перехватывало дыхание. Он понимал, о чем она говорит. Понимал, но… Он вырос в семье, где матушка сидела дома и занималась детьми, а отец обеспечивал семью, торгуя смрадным скипидаром. Мать даже грамоты не знала — зачем это женщине? И они жили дружно, и были довольны оба. Так что Тарас, думая наконец остепенится, представлял себе такой же порядок. Пока не появилась Анастасия Андреевна Ардашникова. Совсем другая. Вздорная, упёртая, самостоятельная. Она даже урядников его построила. Да и Тарас с ней… аки телёнок покорный стал. Когда он собрался с духом и предложил ей стать его женой, то осознавал, что предложил это умной, образованнейшей, целеустремленной женщине. Это же совсем другое. Да кто бы пару лет назад сказал Тарасу о том, что тот помолвлен будет с такой… да ещё и с аристократкой, он бы на смех поднял чудака. Он же совсем другого поля ягода. У урядников его, да и у приставов других вообще — бабы простые, больше крестьянки даже. Но и она выбрала его. Они действительно хорошо работали вместе. Награды летели ему в руки, а она только улыбалась загадочно. Большую часть дел раскрывалось-то благодаря ей. Что правда, то правда.  Жена же… жену защищать надо. Как мужчина, как муж он обязан. А она ведь бедовая. Все время боятся надо, что он не успеет. Опоздает. И найдет её с перерезанным горлом. Посиневшим и разбухшим трупом в Неве. С простреленной насквозь головой. Или с развороченным пулей животом, медленно и мучительно умирающую на его руках, когда он больше ничего, ничего не может сделать. Страшные картины приходили ему в дурных снах еженощно…       Понимал, понимал он, что она втолковать ему пытается. Но примириться с этим как? Не станет она его женой, и всё равно ей, что честь девичью он у нее забрал. Гордая. Тут надо что-то думать. Другой бы, наверное, поддакнул сейчас, а после свадьбы во чрево её бы ребёнка посадил и отвёл от опасных дел. Обожди, мол. А потом ещё и ещё. А до того ли теперь, когда детишек орава по дому бегает?        Нет. Он не сделает этого. Он ведь правда хотел с нею быть — а она без расследований своих зачахнет. И со сладостью будет думать о смерти при исполнении, о героической гибели от руки какого-нибудь лиходея. Глядишь, счёты с жизнью сведёт. Нет, он, Тарас, не станет причиной её угасания. На её горе счастья своего не построишь. Допустить мысль об обмане Анастасии — лучше сразу пойти и повеситься. Без таких негодяев земля только чище станет. Если что-то решать, то сейчас и навсегда.        Он вспомнил, как отчаянно Настя целовала его тогда, когда они втроём с Уховым и Перетрухиным спасли его от верной смерти в водах Невы. Она тогда закрыла его собой и взяла убийцу на мушку. Но едва сдёрнув с его головы мешок, не могла не прильнуть, не удостовериться, что жив он и с ней теперь. Она так смотрела… как на самое дорогое, что у неё было. Да за такой взгляд ни умереть, ни убить не жалко. Он сам себя постоянно опасности подвергает, а она волнуется, конечно. Но как представить, что она скажет после свадьбы, мол, милый мой, сердце разрывается от мысли, что приключиться с тобой беда — я вот с господином Виноградовым договорилась, он тебя на должность повыше да поспокойнее переведёт, с бумажками возиться будешь, и мне легче станет… Или предложит хозяйством её семьи управлять. Или что-то другое, такое же постылое. Разве ж это защита? Да что бы от него осталось, если б он бросил это — службу, подчиненных, погони? А то чувство, когда поймал негодяя, и больше не будет тот причинять зла людям, — можно ли с чем-то сравнить? И жизнь его будто сразу полной становится. Не зря он, Тарас Петрович Смолокуров, получается, землю столько лет топчет. В груди поднялась волна гнева — на себя.       — Настенька, — позвал он, слегка касаясь её всё ещё слегка подрагивающего плеча.        Собственная нагота показалась очень смущающей и неуместной. Он быстро протянул руку за своим халатом, растёкшемуся по полу золотой массой, по-солдатски стремительно надел его, плотно запахнув и завязав крепкий узел. Он в пару шагов пересёк свою маленькую комнатушку, прошёл к бюро и открыл ящичек. Ой, хорош жених: что у него есть предложить такой женщине — казённая холостяцкая квартира, жалованье в семьдесят рублей… Поженись они, переехали бы в дом её батюшки… будто он сам не в состоянии… и ведь правда не в состоянии. Обернувшись через плечо, он наконец увидел лицо Насти. Оно было красное и припухшее от слёз, но сейчас, приподнявшись на локоток, она смотрела на него с любопытством. Тарас достал небольшой листочек и разгладив его, протянул его Анастасии Андреевне. Это был тот самый приказ Виноградова. Он не знал тогда, зачем подобрал рваные кусочки с мостовой. Хотелось их уничтожить, сжечь… но, ведомый непонятными мучительными чувствами, починил такой нужный и желанный для неё документ. Не сам, конечно. Помогли умельцы-книжники. Но с тех пор, бумажку он хранил бережно, не решаясь отдать, не зная, сможет ли заставить себя отдать её. Хотя не то, что бы это что-то решало — слава сыщицы шла далеко впереди неё, и многие знали, что она выполняет поручения господина Виноградова. А если и не знали, то не беда: держалась она так, что все сразу будто и забывали, что женщины в полиции не служат.       — Вот… — он неловко замялся, протягивая ей листок. Она села, оперевшись спиной на подушки, и взяла приказ так осторожно, словно он снова грозил развалиться на части, и усмехнулась — не весело, а как-то печально — не так, как ожидал от неё Тарас.       — И что же, вы скажете теперь, что понимаете меня, что готовы позволить мне — позволить — заниматься расследованиями, будучи вашей женой?        — Я не хочу потерять вас, Анастасия Андреевна, поэтому я сказал… что сказал. Но в первую очередь я хочу видеть вас счастливой, а без этого всего, — он неопределенно взмахнул рукой, — вы угаснете. Мне больно видеть вас в опасности, что вы делаете с сердцем моим, вы понимаете? Представляете? Позвольте, дайте же сказать… лучше я так вас защищу: плечо подставлю, прикрою спиной, но только чтоб вы рядом были.       — Хотела бы я верить… — она прошептала это с грустью, но в глазах заискрилась надежда.       — Вы же такая умная, барышня. Да если я, чурбан такой, вас запереть попробую, меня в миг осадят, — он усмехнулся в усы, — тем более бумажонка ваша, все дороги открывает, жена вы мне или не жена. Что им слово какого-то пристава? Раз уж во мне вы сомневаетесь…       Настя наконец искренне улыбнулась, как она умела, нежно и лукаво, одними губами.        — Я обещаю боле не чинить препятствий. Тем более, как же мне без вас? Где мне, с моими олухами, с этим хитроумием преступным сладить. Да я бы на второй день без вас волком взвыл! Да я уже вою… так близка, а не достать, уж иссохся весь, исстрадался. А ещё этот покойничек, Коневский ваш, объявился — видать, даже черти его, окаянного, брать не захотели. Он вокруг вас кобелем вьётся, того и гляди… а вы привечаете его ещё…       Она вроде уже совсем успокоилась, только покрасневшие глаза выдавали недавние её слёзы. Но эти глаза теперь смотрели на него насмешливо, как на дитя несмышлёное — она часто так смотрела, мол, без меня ни за что не догадаешься, — привычно было бы обидеться, но, на деле, тепло на душе расцвело, словно всё наконец в верное русло идёт.       — Тарас Петрович, — начала она мягко и укоризненно, — что же вы так. Дмитрий Алексеевич помог нам очень тогда, в деле с марками.        Она посерьёзнела:       — Вы не думайте, что я ничего не помню и не понимаю… Впрочем, речь сейчас о другом. Я очень хочу вам верить. Не верить вам, не доверять — я уже давно не допускала такую мысль. До тех пор, пока вы… я люблю вас, Тарас Петрович. И, полагаю, теперь мы наконец полностью честны друг с другом.        Она протянула к нему руку, он захватил её между своих ладоней и стал беспорядочно гладить и целовать.        — Так вы станете моей женой, Анастасия Андреевна?       Она кивнула, и они оба расплылись в счастливой улыбке. Наверное, он выглядел как дурак, но она светилась солнышком.       Впервые за эти несколько минут, он окинул её взглядом и сразу смутился. За всеми этими разговорами он как-то позабыл, что произошло. Анастасия Андреевна почувствовала, что он смотрит: поспешно отпустила его руку, поправила сползшую с плеча рубашку и дёрнула на себя одеяло, сбившееся в ком где-то в углу кровати. Когда она привставала, чтобы дотянуться до одеяла, на простыне явственно промелькнуло пятнышко крови. Тарас спал с лица. Вроде она не говорила об этом, но… вдруг он всё-таки её обидел?         — Вы… в порядке? — прохрипел он.       Она смущенно потупилась, а потом глубоко вдохнула и отползла на противоположный край кровати, освобождая для Тараса место. Ещё и похлопала рядом с собой, чтоб до него дошло, чего она хочет. Когда он, не снимая халата, лёг рядом, пододвинулась поближе и практически уткнулась носом в его грудь.        — Я обескуражена, на самом деле… но, кажется, мы желали этого оба в равной мере, — она ещё крепче прижалась к нему, а он погладил её по волосам.        — Получается, первую брачную ночь мы с вами уже пережили, — усмехнулся он.        — Вы можете смеяться, но я как раз боялась… брачной ночи.       — Почему? Неужто я вас пугал? — он удивлено взглянул на неё.       — Я знаю… теорию: из учебников, из рассказов на допросах, фривольных изображений — источников было много. Но даже с вами, Тарас Петрович я не могла представить, что буду… как они. Как те женщины, которые это делают. Все эти сердечные дела, поцелуи, романтические прогулки… — я в мыслях отказалась от этого давно. Когда появились вы, всё стало по-другому, но… так раскрыться, лечь полностью обнаженной и позволить… К лучшему, что случилось так. Я будто потеряла голову и не успела испугаться, — она улыбнулась на последних словах, но сразу застенчиво опустила голову.       — Вам, — в горле снова пересохло, — вам понравилось?        Анастасия Андреевна промычала что-то неразборчиво, но взяла его руку в свою и нежно погладила костяшки пальцев.        Решив больше не мучать её стыдливость — такую трогательную и будто несвойственную прямой и откровенной в своих стремлениях женщине — уже совсем женщине, подумал он самодовольно — и сменил тему.        — Анастасия Андреевна, значит, вы считаете, что убийцей мог оказаться кто-то из работников скорбного дома? А сумасшедшим просто прикрылись? Надобно, значит, навести справки о тамошнем контингенте. Как они могли быть связаны с молодой графиней. А особенно о докторе том. Вроде и вежливый, а есть в нём что-то подозрительное…       — Да, я думаю, в этом есть резон, — возвращение в привычную колею заметно оживило и расслабило её, — как я уже говорила, у убийцы должны были быть особые специальные знания, как обращаться с больными такого рода…