Часть Первая. Wind

I close my eyes only for a moment and the moment's gone.

1861 год

Барбекю устраивали на невысоком пригорке, полого спускавшемся к розарию. В тени старых дубов стояли длинные столы — простые доски на козлах, покрытые тончайшими полотняными скатертями. Вдоль столов тянулись некрашеные скамейки, по всей поляне были раскиданы принесенные из дома стулья, пуфики и даже шелковые подушки. Туши жарились на вертелах поодаль, чтобы дым, пропитанный запахом догорающей яблоневой щепы и капающего жира, не докучал гостям. Рядом в огромных чугунных котлах, подвешенных на треногах, булькали и пенились соусы, и пряный аромат подливки по-брауншвейгски витал в воздухе, смешиваясь с запахом роз и нагретой земли. Не меньше дюжины негров в ливреях сновали с подносами меж столами и гостями, их босые ноги бесшумно ступали по выгоревшей траве. На полукружии широкой подъездной аллеи у самого дома уже было тесно от экипажей и верховых лошадей. Лошади фыркали, отряхиваясь от мух, а гости, спускаясь из колясок или спрыгивая с седел, громко окликали друг друга, обмениваясь рукопожатиями и улыбками. Тони Фонтейн ловко спрыгнул на землю, отдав поводья подбежавшему слуге. Он подождал, пока его брат Алекс выберется из седла, и они вместе направились к дому. В распахнутые настежь высокие стеклянные двери гостиной были видны женщины постарше, в темных, плотно застегнутых платьях. Они степенно сидели в креслах, медленно обмахиваясь веерами, и их сдержанные голоса сливались в ровный, неинтересный ему гул — о детских недугах, удачных партиях и неудачных замужествах. Залитая июньским солнцем веранда была оживлена. Там уже были Димити Манро, за которой братья волочились последние месяцы, и сыновья Калверта, Рейфорд и Кэйд, со своей белокурой сестрицей Кэтлин. Та уже успела приняться поддразнивать смуглолицего Джо Фонтейна и милую Салли Манро, которую все прочили ему в жены. На верхней ступеньке, словно капитан на мостике, встречал хозяин, Джон Уилкс — стройный, седовласый, с лицом, излучавшим радушие, столь же неизменно теплое, как солнце Джорджии. Рядом с ним Милочка Уилкс с тихой улыбкой принимала гостей. Казалось, съехалось все графство Клейтон. Прекрасный день сулил отличную еду, приятную компанию и выпивку покрепче сладкого пунша. Тони уже потянулся за бокалом с подноса проходящего слуги, когда к дому плавно подкатил еще один экипаж — скромный, темный. Джон Уилкс тут же двинулся навстречу, галантно протянув руку, чтобы помочь сойти сначала пожилой даме в строгом темно-сером платье. Это была миссис Летиция Престон, вдова и хозяйка «Лаврового холма». Ее суховатый голосок, долетевший до веранды, представил хозяину свою спутницу: «Вдова моего покойного племянника, миссис Эштон Престон». Имя прозвучало для Тони как выстрел. Он вздрогнул всем телом, и голова сама повернулась к подъезду. Мистер Уилкс заслонял новоприбывшую. Тони видел только складки темно-сливового бархата да тонкую, затянутую в черную лайковую перчатку кисть, лежавшую на руке хозяина. Но голос… Голос, который ответил: «Благодарю вас, мистер Уилкс» — был низким и… знакомым. Узнаваемым до мурашек, побежавших по его спине. Он помнил этот голос и холодным, чеканящим слова, и иным — сдавленным, горячим, шепчущим на ухо, умоляющим не останавливаться. Этот голос будил в нем прошлое, которое он старательно хоронил под слоем беззаботности, виски и девичьих улыбок. Дамы проследовали в дом, мелькнув в дверном проеме. И на одно лишь мгновение, прежде чем тень гостиной поглотила их, он увидел ее — пучок волос, того самого, невыносимо знакомого медного оттенка, туго убранных под небольшую, строгую шляпку. Ни одного свободного локона, ни намека на кокетство, только суровая собранность и траур. Сердце его дрогнуло, замерло и застучало с удвоенной скоростью. Шум вокруг — смех Кэтлин Калверт, спор близнецов Тарлтонов о лошадях, плавная речь мистера Уилкса — все это превратилось в невнятный гул. Он слышал только бормотание собственной крови. Оставшееся время он метался по веранде, как лошадь, почуявшая в воздухе близость урагана. Его ответы срывались невпопад, шутки Кэтлин пролетали мимо ушей, а стакан с пуншем в его руке то пустел, то вновь наполнялся слугой. Он ловил себя на том, что ищет взглядом темный силуэт в дверях гостиной, и тут же резко отворачивался, будто обжегшись. — Ты сегодня нервный, как кот на раскаленной крыше, — заметил Алекс, прислонившись к колонне и наблюдая за братом. — Или дым от жаровни в голову ударил? Тони буркнул что-то невнятное про жару и осушил очередной бокал. Сладковатая жидкость не приносила прохлады, лишь разливалась по жилам тревожным теплом. Повод зайти в дом, в ту самую прохладную, тихую комнату со степенными дамами, куда его до этого никогда не тянуло, не находился. Он чувствовал себя глупо, но ноги сами несли его мимо раскрытых окон гостиной. И в один из таких бесцельных проходов он замер у окна, и бросил быстрый, жадный взгляд внутрь. Она сидела в кресле, вполоборота к окну. Траур, видимо, подходил к концу — он смутно припоминал сроки, — и потому вместо черного крепа на ней было темно-сливовое платье. Простое, без кружев и отделки, оно лишь подчеркивало линию плеч и тонкую, хрупкую талию. Тони резко прогнал воспоминание о том, как эта талия умещалась в его руках. Сейчас она говорила с почтенной миссис Манро, и на ее лице играла мягкая, учтивая улыбка, подобающая молодой вдове. Она казалась иной, более взрослой — не той дерзкой, вспыхивающей, как порох, девушкой. Чужой. Он замер, забыв о приличиях, просто пожирая ее глазами. Два года. Два долгих года, которые он пытался заполнить чем угодно, лишь бы не думать. Будто почувствовав тяжесть его взгляда, она повернула голову. Сначала ее глаза скользнули по нему без узнавания — солнце, бившее в спину, должно быть, превратило его в слепящий темный силуэт в раме окна. Потом она моргнула, улыбка исчезла, губы на миг сжались, а во взгляде мелькнуло что-то острое, стремительное — шок? Укор? Он не успел разобрать. Она уже повернулась назад к миссис Манро, и мягкая, вежливая улыбка вновь вернулась. Тони отшатнулся от окна, будто получил пощечину. Он провел рукой по волосам, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Поймал взгляд слуги с подносом и кивнул ему, резко, почти грубо. «Сегодня, — подумал он с мрачной, ясной решимостью, — сегодня я напьюсь вдрызг».