Ретроспектива. Зима, 1858 год. Афины, штат Джорджия. Университет Джорджии

В комнате братьев Фонтейн было прохладно и сумрачно. Тяжелые портьеры задернуты против полуденного солнца, и только две красные точки — концы сигар — мерцали в полутьме. Тони непринужденно развалился в кресле, его ноги в начищенных, но уже слегка поношенных сапогах покоились на резном столике из красного дерева, где среди колец от стаканов валялись разрозненные листки с лекциями. — Завтра после последней лекции нужно заехать к старику Баркли, — сказал Алекс, выпуская струйку дыма и внимательно наблюдая, как она клубится в солнечной полосе, пробивавшейся сквозь щель в шторах. — Живет он по соседству с теми самыми Престонами, у которых, помнишь ли, случилась та печальная история с сыном. Тони лениво повернул голову. Его взгляд, обычно такой живой и насмешливый, сейчас был туманным от безделья. — Какая еще история? Ты говоришь, будто я должен помнить все сплетни округа. Алекс сдержанно вздохнул. — Весь город только об этом и говорил полгода назад. Эштон Престон, единственный сын и наследник, женился на какой-то чарльстонской барышне с хорошими связями. А в брачную ночь, изрядно навеселе, свалился с главной лестницы своего же дома и сломал шею. Теперь молодая вдова живет у стариков Престонов — ни жена, ни дочь, а так, приживалка в трауре. Баркли был душеприказчиком покойного. Так вот, я договорился с ним насчет консультации по тем участкам у реки. Не хочу, чтобы они достались какой-нибудь белой швали. Составишь мне компанию? Тони скривил губы, будто попробовал что-то кислое. — Слушать, как ты и Баркли будете целый час жевать слова о межах и правах наследования? Нет уж, братец. На следующий день после занятий Тони, вместо того чтобы следовать за братом к дому адвоката, свернул в знакомый переулок, где в скромном с виду особняке мистера Бо Уитчера всегда можно было найти компанию, выпивку и азартную игру. Именно там его и отыскал позже Алекс, с лицом, выражавшим смесь скуки и некоторого удовлетворения — дело, кажется, удалось уладить. И теперь, по старой студенческой традиции, следовало отметить успех. Тони, уже изрядно разогретый вином и атмосферой вседозволенности, звонко рассмеялся, хлопнул брата по плечу так, что тот едва устоял, и потребовал еще бутылку. Карты в его руках будто ожили, шутки лились рекой, а ставки росли с каждой раздачей, пока он не оказался должен Бо Уитчеру сумму, немыслимую для студента. В уплату долга Бо, раскрасневшийся от выпитого, выдвинул условие, от которого компания покатилась со смеху. — Ладно, Фонтейн, черт с тобой! — хрипло провозгласил он. — Деньги можешь не отдавать. Но в воскресенье ты идешь со мной в церковь. Отстоишь всю службу как примерный сын, не зевнешь и не уснешь, и лично представишься моей дражайшей тетушке Мейбел. Она считает тебя исчадием ада и совратителем моего нежного нрава. А мне смертельно хочется посмотреть, как у нее задрожат все три подбородка, когда ты, образец благонравия, поцелуешь ей ручку. Громкий хохот одобрил это предложение. Тони лишь пожал плечами и ухмыльнулся. Денег расплатиться у него не было, а повеселить публику — дело нехитрое. Все проще, чем писать домой просьбы выслать сумму.

***

В воскресное утро Тони Фонтейн предстал в образе, которого от него не ожидал никто, даже собственный брат. Он был безупречно выбрит, его темные волосы аккуратно зачесаны, а сюртук сидел так, будто его только что сняли с манекена у лучшего портного Саванны. В руке он держал не привычную трость с серебряным набалдашником, а строгий черный лакированный зонт, хотя на небе не было ни облачка. Алекс, едва сдерживая смех, сопровождал его, движимый как братской солидарностью, так и непреодолимым желанием наблюдать все представление. Бо Уитчер сиял, как полная луна. Его тетка, миссис Мейбел Уитчер, дама внушительных объемов и столь же внушительных предрассудков, стояла на крыльце церкви, багровея от негодования, в то время как Тони, с видом невиннейшего агнца, почтительно склонялся над ее пухлой рукой, унизанной старомодными кольцами. Именно в этот момент к церкви подкатил еще один экипаж — строгий, запряженный парой смирных гнедых лошадей. Из него вышла пожилая пара — мистер и миссис Престон, лица которых были высечены из гранита светских условностей и скорби. А следом за ними призрак. Так показалось Тони. Молодая женщина, нет, девушка, вся в черном, с головы до ног. Глубокий траур. Ее лицо скрывала креповая вуаль, но платье из матового шелка, лишенное даже намека на отделку, обрисовывало фигуру с такой простотой, что у него на мгновение перехватило дыхание. Тонкая, почти невероятная талия, хрупкие плечи… Ее руки в черных лайковых перчатках сжимали четки. Семья Престонов проходила мимо, вежливо кивая Бо и его тетке. И Тони увидел, как большой палец девушки в перчатке водит одну бусину — туда-сюда, туда-сюда — с каким-то яростным ритмом, совершенно не соответствующим мирной церковной атмосфере. Он поднял взгляд и сквозь дымку вуали встретился с ее глазами. В них не было ничего, что он ожидал увидеть: ни стыда за свой трагический статус, ни страха, ни даже подобающей случаю театральной печали. Только прямой, спокойный вызов. И, как ему казалось, глубокая усталость — от черного крепа, от четок, от согбенных спин свекра и свекрови, от всей этой тягостной пантомимы скорби. Она медленно, с ледяным достоинством и без капли смущения, отвела взгляд. — Женевьева Престон, бедняжка, — прошептала тетка Мейбел, наклоняясь к Тони с видом заговорщицы. — Всего семнадцать лет от роду, и такая ужасная трагедия! Потерять мужа в самую брачную ночь! Слова Алекса ожили в памяти Тони. Вся служба прошла для него впустую. Он стоял смирно, как и обещал, но взгляд его был прикован к прямой, неподвижной спине в первом ряду, к черному крепу, ниспадавшему на тонкие плечи. Он думал о том, каково это — в семнадцать лет стать вдовой, едва переступив порог брачной спальни. Держать спину столь прямо, когда внутри, должно быть, все клокочет от ярости. Она могла бы сейчас блистать на балу, кружиться в вальсе, заливаться серебристым смехом, может быть, даже над его шутками, ловить восхищенные взгляды. А вместо этого — черная тюрьма, старики рядом и мерный голос священника, вещающего о бренности бытия. Когда прихожане потянулись к выходу, он снова увидел, как ее пальцы впиваются в четки, и ему почудилось, что он понимает это немое раздражение, протест против всей этой показной, удушающей благопристойности. Они вышли на крыльцо следом за семьей Престонов. За время службы небо затянулось серыми тучами, и город накрыл мелкий, холодный, весенний дождь. — Боже мой! — воскликнула молодая вдова тихо, но Тони услышал. В ее голосе прозвучала не столько досада на непогоду, сколько последняя капля терпения, переполнившая чашу. Негр-слуга в ливрее поспешил с большим зонтом, но — лишь с одним. Старшие Престоны поспешно укрылись под шелковым куполом, оставив невестку одну на ступеньках под мелкой изморосью в ожидании, пока слуга сбегает за вторым зонтом. Тони среагировал прежде, чем успел обдумать действие. Два широких шага — и он оказался рядом, вежливо приподняв свой безупречный цилиндр. — Миссис Престон, позвольте предложить вам укрытие, не то вы совершенно промокнете. Тони раскрыл свой лакированный зонт и жестом указал путь к экипажу. Он держался на почтительной дистанции, но так, чтобы весь назойливый дождь принимал на себя зонт. Они обменялись взглядом — коротким, как вспышка молнии. В ее глазах под вуалью, — сдержанная благодарность и легкое удивление. В его — ничего, кроме учтивой, непроницаемой маски хорошо воспитанного молодого человека, исполняющего свой долг перед дамой. У подножки экипажа он подал ей руку, чтобы помочь подняться. Ее пальцы, легкие и холодные даже сквозь лайку, легли на его ладонь. И в этот миг, движимый импульсом, источник которого он и сам не мог бы объяснить, он сжал — не дольше, чем на одно быстрое биение сердца — ее пальцы чуть сильнее, чем того требовал простой этикет. Как молчаливое сообщение, проскользнувшее сквозь все условности: Я вижу тебя. Я вижу эту клетку. Ты не одна. Она не отдернула руку и не ответила на пожатие, но и не вырвалась немедленно, с возмущением. Она просто шагнула на подножку, и ее пальцы выскользнули из его руки. Он отступил на шаг, поклонился, представился старшим Престонам — «Энтони Фонтейн, к вашим услугам». Услышал, как старик Престон, морщась, произносит, что, кажется, знает семейство Фонтейнов из Клейтона, кивнул в ответ, обменялся парой ничего не значащих светских любезностей. Экипаж тронулся, увозя в своем темном интерьере прямой силуэт у окна. Тони остался стоять под дождем, уже не замечая его. На его ладони, сквозь тонкую кожу перчатки, горел призрачный отпечаток ее пальцев и маленькое, холодное пятно — память о том, где под лайкой уперлось в его ладонь вдовье кольцо. Оно жгло, как лед и как огонь одновременно. Бо Уитчер подошел, хлопнул его по мокрому плечу и захохотал. — Ну что, джентльмен! С такими-то изысканными манерами моя тетушка скоро будет ставить тебя в пример всем молодым людям Афин! Считай, наказание отбыто. Долг списан. Идем, выпьем за твое неожиданное обращение к добродетели! Тони будто очнулся от сна. Он взглянул на Бо, на его довольное, сияющее лицо, и засмеялся в ответ — громко, заразительно, тем беззаботным смехом, который был его визитной карточкой. Но в глубине его светлых глаз, обычно таких ясных и насмешливых, на мгновение мелькнула и угасла тень — не то растерянности, не то какого-то нового, незнакомого беспокойства. — Идем, — сказал он, надевая цилиндр. — Только, ради всего святого, не в такую дыру, где снова придется играть в благонравие. Мне нужно вино и настоящая игра. Эта комедия меня измотала.