Ретроспектива. Зима, 1858 год. Афины, штат Джорджия

Узкая галантерейная лавка на одной из афинских улочек была тем местом, где время текло медленее. Здесь пахло дорогой бумагой с водяными знаками, вощеной тесьмой, свежей кожей с переплетов и, сильнее всего, — сушеными травами, разложенными по банкам и холщовым мешочкам у дальнего прилавка. Именно там, у прилавка, за которым восседала владелица заведения, миссис Дэвис, стояла старшая миссис Престон. Осанка ее была прямой, как у полкового командира, а голос, тихий, но не терпящий возражений, доносился из-под строгого чепца. — Вы уверены, миссис Дэвис, что в этом сборе именно испанская ромашка, а не наша, полевая? У моей покойной кузины Мэри от полевой начиналась ужасная мигрень. Владелица лавки, привыкшая к подобным дотошным допросам, кивала с видом мученицы, принимающей свою судьбу. Чуть поодаль, у стеллажа с книгами, стояла Женевьева Престон. Она не читала, а лишь слегка касалась пальцами в черной перчатке корешков томов, будто перебирая клавиши немого инструмента. Ее взгляд был устремлен в пыльное окно, за которым копошилась обыденная жизнь маленького городка — проезжали повозки, неспешно прогуливались дамы под зонтиками. В ее позе, в легком наклоне головы была та же отрешенность, что и в церкви, как будто духом она пребывала где-то очень далеко, за гранью этих полок с товарами, тягучего разговора о травах и удушья черного крепа. Звяканье колокольчика над дверью нарушило застывшую атмосферу. В лавку вошел Тони Фонтейн. Он снял шляпу, и свет из окна упал на его темные, слегка взъерошенные волосы. Его лицо было оживленным, загорелым от недавней верховой прогулки. — Добрый день, миссис Дэвис, — звучно сказал он, и его голос, полный юношеской энергии, показался неуместно громким в этом тихом царстве. Его взгляд скользнул по лавке, почти машинально отметив присутствие старшей миссис Престон, и… задержался. Он увидел Женевьеву у книжной полки, и в его глазах мелькнуло выражение человека, неожиданно наткнувшегося на редкую, забытую всеми, но драгоценную вещь. Вежливо поклонившись старшей даме, которая лишь кивнула ему в ответ, не прерывая своего монолога о достоинствах трав, он направился к книжным стеллажам. Подошел на почтительную дистанцию — достаточно близко, чтобы говорить негромко, но и достаточно далеко, чтобы не нарушить приличий. — Миссис Престон, — начал он, и голос его звучал тише, мягче, чем минуту назад. — Надеюсь, вы не промочили ноги после той… неприятности у церкви? Она медленно, будто сквозь воду, повернула к нему голову. Вуаль по-прежнему скрывала ее лицо, но он почувствовал на себе ее взгляд — оценивающий, измеряющий с головы до ног. — Спасибо за заботу, мистер Фонтейн, — ответила она. Голос был ровным, мелодичным, но в нем не было ни капли тепла. — Мои ноги, к счастью, в полном порядке. А ваша совесть? Не пострадала от необходимости проснуться и спасти даму от нескольких капель дождя? В ее тоне прозвучала легкая колкость, как будто она сводила его порыв к незначительному жесту, не позволяя ему чувствовать себя благодетелем или рыцарем. Тони поймал этот оттенок и, против своей воли, ухмыльнулся. Ему это понравилось. Возможно, даже очень. Наконец-то что-то живое, не покрытое слоем ледяной светской благопристойности. — Моя совесть, мэм, — ответил он с искренней, чуть нагловатой улыбкой, которая тронула уголки его губ, — обычно спит непробудным сном, и разбудить ее — задача не из легких. Но та сцена… что ж, она на нее подействовала. Было приятно сделать что-то простое и правильное. Он сделал небольшую паузу, его взгляд упал на книгу, которую ее пальцы все еще слегка поглаживали. — Шатобриан? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. —Неожиданный выбор для… для этих мест. — Возможно, — ответила она холодно. — Здесь его считают слишком меланхоличным. Предпочитают что-нибудь более бодрое и назидательное. — Значит, вы выбираете книги, — сказал Тони, и его голос стал еще тише, почти интимным, — как и помощь, — не по общепринятым правилам. Это было уже на грани. Почти переходило тонкую, невидимую черту светской беседы. Он чувствовал, как она слегка напряглась, хотя внешне ничего не изменилось. Он даже сквозь вуаль видел, что ее взгляд теперь сфокусирован прямо на его глазах — изучающий, пронзительный. — Я не выбирала помощь, мистер Фонтейн, — ответила она холодно и еле слышно. Внезапно его охватило острое, почти физическое желание — увидеть ее лицо. Сорвать эту черную пелену, мешающую как следует разглядеть выражение ее глаз, изгиб губ. И он хотел, чтобы она это поняла, почувствовала его немой голод. — Женевьева, дорогая, — раздался голос свекрови, обернувшейся к ним. — Посмотри, какой прекрасный лавандовый сбор приготовила миссис Дэвис! Тебе бы непременно взять, для спокойного сна… Женевьева не сразу отвела взгляд от Тони. Она смотрела на него еще пару секунд, и в этой паузе было что-то значительное, почти вызов. — Благодарю за беседу, мистер Фонтейн, — наконец произнесла она, и говорила она явно ему, но достаточно громко, чтобы слышала и тетушка. — И еще раз — за ту помощь. Она была… неожиданной. Она слегка, почти неуловимо кивнула ему — не поклон, а просто движение головы, — и плавно, не торопясь, отступила к прилавку, где была старшая миссис Престон. Тони остался стоять у книжной полки. Он не предложил своих услуг в будущем, не произнес ни одной из тех легкомысленных фраз, которые обычно сыпались из него как из рога изобилия. Просто смотрел ей вслед, наблюдая, как черный шелк ее платья шуршит при ходьбе, как прямая спина растворяется в полумраке у дальнего прилавка. В лавке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь бормотанием миссис Престон-старшей и шуршанием бумажных пакетов. Его ноги понесли его к небольшому прилавку у двери, где в аккуратных стеклянных банках покоился вирджинский табак разных сортов. Он выбрал первую попавшуюся банку, не вглядываясь в этикетку, и протянул миссис Дэвис золотую монету. Пока та, причмокивая, рылась в ящике со звонкой мелочью, он стоял, развернувшись плечом к прилавку, так, чтобы в поле его зрения оставалась узкая полоска лавки. Он наблюдал. Миссис Престон-старшая, казалось, окончательно увязла в дебрях фитотерапии, а Женевьева стояла возле нее, прямая и недвижимая. Но Тони, чей взгляд, отточенный на скачках и карточных играх, умел подмечать мельчайшие детали, увидел едва уловимое движение. Ее пальцы в тонких черных перчатках слегка, почти неосязаемо, поглаживали грубую ткань крепа, то сжимая, то разжимаясь. Это было крошечное, запертое внутри нетерпение, скрытое в строгих рамках приличий. Миссис Дэвис протянула ему сдачу, и он автоматически сунул монеты в карман жилета, не отрывая глаз от черной фигуры. В этот самый миг Женевьева слегка повернула голову. Ее профиль, очерченный вуалью, на мгновение замер. И ему показалось, что он поймал ее взгляд. Она что-то сказала своей свекрови, голос ее был тих и покорен, и та, наконец удовлетворив свое любопытство насчет коры белой ивы, кивнула, давая знак к отбытию. Они стали готовиться к уходу. Старшая дама подхватила свою ридикюль, Женевьева приняла от миссис Дэвис небольшой, аккуратно завернутый пакетик. Тони сообразил, что должен уйти первым. Остаться и наблюдать, как они уезжают, было бы верхом бестактности, почти вульгарным интересом. Он еще раз кивнул владелице лавки, слегка коснулся рукой полей шляпы в сторону дам Престон и вышел на освещенную солнцем улицу. Но не ушел. Его конь был привязан у коновязи через дорогу, в тени раскидистого платана. Тони пересек улицу, сделал вид, что проверяет подпругу, поправил стремя. Он ждал, и кровь стучала у него в висках. Дверь лавки звякнула. Они вышли. Старшая миссис Престон что-то говорила, ее губы двигались быстро, а Женевьева шла рядом, склонив голову в позе, которую, как Тони теперь догадывался, она оттачивала месяцами. Они направились к своему закрытому экипажу. И вот тогда, в тот самый миг, когда служанка в простом ситцевом платье потянулась, чтобы открыть дверцу, Женевьева подняла голову. Она посмотрела прямо через дорогу, как будто на него. Потом она легко, с естественной грацией, которой не могли убить никакие траурные одежды, ступила на подножку и скрылась в темноте экипажа. Дверца захлопнулась с глухим звуком. Тони стоял, сжимая в кармане банку с табаком. Экипаж тронулся, колеса медленно завертелись, постукивая по булыжникам Афин. В узкое окошко кареты на мгновение мелькнуло черное пятно — может, ее рука, может, тень от шляпы, — а затем повозка свернула за угол и исчезла. Только тогда он позволил себе глубоко вдохнуть, и воздух, пахнущий конским навозом, пылью и нагретой смолой, показался ему самым сладким на свете. Он вскочил в седло, и широкая улыбка озарила его лицо. Она посмотрела. Она дала ему знать, что видит. Он тронул коня в галоп, но направил его не к дому, а в открытые поля за городом. Ему нужно было движение, пространство, свист ветра в ушах, чтобы как-то усмирить дикое, ликующее биение сердца. Он думал о том, как нестерпимо долго будут тянуться дни до следующей случайной встречи. И тут же понял, что никакой случайности он больше не потерпит. Случай — удел трусов. Он, Тони Фонтейн, найдет способ. Он должен был ее снова увидеть.