Ретроспектива. Зима, 1858 год. Афины, штат Джорджия

Уединенная аллея в самом сердце городского парка была идеальным местом для размышлений, которые не терпели свидетелей. В этот час позднего полдня, когда все порядочное общество либо предавалось послеобеденной сиесте, либо коротало время за чаем в гостиных, аллея была пустынна. Солнце, уже потерявшее полуденную ярость, пробивалось сквозь густую сень старых дубов и платанов, отбрасывая на гравий дорожки кружевные, трепещущие тени. Воздух был тих и неподвижен, наполнен лишь жужжанием пчел да редким стрекотом цикад. Аллея вела к маленькому, уже обветшавшему фонтанчику с химерами, где вода сочилась тонкой, печальной струйкой. Вдове, особенно такой молодой и находившейся под неусыпным оком свекрови, как Женевьева Престон, полагались определенные, строго оговоренные светом отдушины. Одной из них был ежедневный послеполуденный моцион — неспешная, благочестивая прогулка, призванная поддержать здоровье тела и смирение духа, но отнюдь не доставляющая удовольствия. В течение недели, прошедшей после встречи в лавке, Тони Фонтейн, к своему собственному изумлению, проявил несвойственную ему настойчивость и выяснил, что миссис Престон совершает свой моцион вдали от оживленных аллей парка, где фланировали семейные пары и гувернантки с детьми, в самой его дальней, глухой части. Там, где гравийные дорожки, уже поросшие по краям травой, вились меж старых, замшелых дубов, было тихо, пустынно и совершенно неприлично для одинокой дамы, если бы не присутствие служанки-мулатки, неизменно сопровождавшей свою госпожу в двух шагах позади. Именно это уединение, эта крохотная брешь в стене траура и привлекла Тони. Ибо где же еще, как не вдали от посторонних глаз, могла проскользнуть наружу живая душа, запертая в черный креп? В тот день, когда солнце миновало зенит, отбрасывая длинные, причудливые тени, Женевьева, как и всегда, появилась аллее. Она шла привычным, размеренным шагом, словно отбивающим такт невидимого метронома, взгляд ее, скрытый под вуалью, был опущен на серый гравий под ногами. Рядом с ней в отдалении шла служанка, неся маленькую черную сумочку и зонтик — больше по привычке, чем по необходимости в густой тени. На дальней скамье у фонтана, спиной к приближающимся, уже целый час сидел Тони. Он пришел сюда с рассчитанной точностью, запасшись терпением, которого хватило бы на десяток скучных лекций. На коленях у него лежала книга — тот самый том Шатобриана в потертом синем переплете. Он не читал, а лишь смотрел на страницы, вслушиваясь в приближающийся мерный шорох шагов по гравию, похожий на осторожное шуршание сухих листьев. Когда они поравнялись со скамьей, он, как бы отвлеченный от чтения внезапной тенью, поднял голову. На лице его — хорошо разыгранное удивление. Он мгновенно встал, как подброшенный пружиной, и шляпа в его руке описала плавную дугу. Женевьева проходила мимо. Ее взгляд, скользнувший по нему, задержался на корешке книги. Она почти незаметно вздрогнула, словно увидела призрак, и подняла голову чуть выше. Взгляд ее, встретившийся с его взглядом, был быстрым и острым, как укол булавки. Но она не остановилась и не замедлила шаг. — Миссис Престон, — его голос прозвучал тихо, почтительно, без малейшей фамильярности, но с той самой теплотой, что отличала его в минуты искренности. — Прошу прощения. Я, кажется, нарушил ваше уединение. Она остановилась. Не сразу. Сделала еще один, завершающий шаг, и лишь затем плавно, с достоинством обернулась. Служанка замерла, как изваяние, в двух шагах, искоса поглядывая на него. — Мистер Фонтейн, — произнесла Женевьева. Голос ее был ровен, но в нем прозвучала знакомая ему язвительность. От этого у него дрогнуло где-то под сердцем. — Кажется, наши маршруты для размышлений имеют досадное свойство… пересекаться. Тони слегка склонил голову, и на его губах появилась та полуулыбка, что одновременно и извинялась, и бросала вызов. — Возможно, мэм. Но, прежде чем удалиться, позвольте пожелать, чтобы ваши мысли сегодня были легче, чем этот гравий под вашими ногами. Она слегка, почти церемониально наклонила голову, принимая пожелание. — Гравий, — сказала она, глядя куда-то мимо него, на печально журчащий фонтан, — служит полезным напоминанием. О том, что даже на самой ухоженной дорожке можно оступиться. А потому благоразумнее всего — смотреть под ноги. Тони поймал намек мгновенно, как ловят на лету брошенный мяч. — Совершенно верно, — согласился он, и в его голосе зазвучали новые, более теплые нотки. — Но иногда, миссис Престон… чтобы увидеть тот самый куст роз, ради которого, возможно, и затевалась вся прогулка, — приходится поднять голову. И… рискнуть. Наступила тишина. Она казалась вечностью, наполненной лишь журчанием воды и шелестом дубовых листьев над головой. Женевьева смотрела на него. Сквозь креповую дымку он плохо мог разглядеть, но чувствовал силу этого взгляда — изучающего, взвешивающего, отчасти насмешливого, отчасти… заинтересованного. — Розы в этом парке, мистер Фонтейн, — произнесла она, наконец, и слова ее текли тягуче, как патока, — давно отцвели. Остались лишь шиповник, колючий и бесполезный, да плющ, что цепляется за старые камни. Моя прогулка, кажется, подходит к концу. Доброго вам дня. Она кивнула ему и повернулась, чтобы идти дальше, к выходу из парка, не оглядываясь. Служанка, подняв на Тони быстрый, умный и чуть насмешливый взгляд, поспешила за своей госпожой, ее легкие шаги почти не оставляли следа на гравии. Тони остался стоять со шляпой в руке, глядя им вслед, пока черное пятно ее платья не растворилось в зеленой чаще аллеи. Он не почувствовал себя побежденным, напротив. Она говорила с ним, отвечала намеками на его намеки. В ее словах была та самая «колючесть», о которой она говорила, но под ней — живая плоть, мысль, воля. Тони медленно сел на скамью, снова открыл книгу Шатобриана. Он коснулся страницы пальцем, и на губах его снова, уже по-настоящему, расцвела улыбка.

***

Следующая среда застала аллею в ином, более зрелом свете. Воздух, еще днем прозрачный и горячий, к этому часу стал золотистым, наполненным летающей пыльцой и предчувствием вечерней прохлады. Тени от могучих стволов ложились на гравий длинными, четкими полосами, напоминая прутья гигантской, но невидимой клетки. Однако свет, пробивавшийся между ними, был ярок, горяч и полон жизни, отчего вся картина казалась одновременно и тюрьмой, и ослепительным просветом в ней. Тони шел по знакомой дорожке медленно, без видимой цели, руки засунув в карманы сюртука. Сердце отчаянно колотилось, выстукивая неуверенный, трепетный ритм надежды, уже готовой обернуться отчаянием. Он почти убедил себя, что прошлая неделя была случайностью, а ее слова о шиповнике — изящным, но окончательным прощанием. Возможно, она больше не появится здесь, решив избегать даже намека на компрометирующее знакомство. И именно в тот момент, когда он уже готов был повернуть назад, раздосадованный и злой на самого себя, он увидел ее. Она стояла не на дорожке, а в стороне от нее, в самом центре солнечного пятна, отступив к подножию древнего, раскидистого дуба. Поза ее была непривычной, неестественной для скорбящей вдовы. Голова запрокинута, и она смотрела вверх, в густую, переливающуюся светом и тенью листву. И вуаль… Боже правый, вуаль была откинута. Черный креп лежал свободными, мягкими складками на ее плечах и спине, открывая невероятно хрупкую, бледную шею и чистый, резкой линией очерченный профиль. Солнце, пробиваясь сквозь листья, золотило кожу ее щеки, кончик носа, высокую линию скулы. Это было лицо не призрака и не мраморной статуи скорби, а живой, молодой, дышащей женщины — с тонкими, выразительными бровями, темными, длинными ресницами и губами, которые даже в состоянии покоя казались готовыми сложиться в ту самую язвительную или задумчивую улыбку, что он слышал в ее голосе. Легкий ветерок шевелил прядь темных, с медным отливом волос, выбившуюся из строгой, гладкой прически под черной шляпкой. Тони замер, как вкопанный. Дыхание перехватило. Он видел ее такой впервые, и это зрелище было прекраснее и желаннее всего, что могло нарисовать его пылкое воображение. Она услышала его шаги — гравий хрустнул под тяжелым сапогом, но не вздрогнула. Не стала торопливо возвращать вуаль на положенное ей место. Она медленно, очень медленно, с сожалением отрываясь от созерцания неба, опустила голову и обернулась. Ее глаза — он, наконец, увидел их цвет: темные, как спелая черника в тени, но с искрой не то зеленого, не то янтарного в глубине— встретились с его взглядом напрямую, без единой преграды. Она смотрела ему в лицо несколько долгих, растянувшихся секунд — изучающе, спокойно, почти вызывающе, будто говорила: «Вот я какая. Смотри». И только потом, не торопясь, словно выполняя надоевший ритуал, она подняла руку в черной лайковой перчатке и накинула вуаль обратно на лицо. Тонкая сетка снова легла между ними, но образ был уже выжжен в его памяти навеки, как клеймо на коже. Служанка стояла чуть поодаль, прислонившись к другому дереву, и смотрела в сторону, делая вид, что совершенно не замечает ни свою госпожу, ни подошедшего господина. Тони, превозмогая внезапную сухость во рту, сделал несколько шагов, сократив дистанцию, но все же оставшись на почтительном расстоянии. Он открыл рот, чтобы произнести какую-то заученную, учтивую и незначительную фразу, но она опередила его. Голос ее из-под вуали прозвучал ровно, без тени смущения или неловкости, как будто они просто продолжали прерванную на прошлой неделе беседу: — Мне кажется, здесь где-то птичье гнездо, — сказала она, снова глядя куда-то вверх, в листву, будто вуаль ей уже нисколько не мешала. — Я слышу чириканье, но не могу понять, где именно. Он оторопел на секунду. Он ожидал упрека, ледяной вежливости, немедленного ухода, а она говорила о птицах. В этом отказе от игры в намеки и аллегории, была новая, еще более опасная степень близости. Она позволила ему увидеть свое лицо, а теперь вела себя так, будто ничего из ряда вон не произошло. Он собрался с мыслями, заставив свой мозг работать. — Возможно, в том дупле, — сказал он тихо, указывая рукой чуть в стороне от нее, в самую густую шапку листвы. — Видите, где ветки сплелись в купол? Там им и безопаснее, и теплее. Она покачала головой, следуя за движением его руки, но, казалось, не различая нужного места. — Нет, не вижу. Произнесла она просто, и в этом не было ни кокетства, ни беспомощности, лишь спокойное принятие факта. Он, увлеченный желанием показать и помочь, неосознанно сделал шаг вперед, потом еще один. Теперь он стоял к ней ближе, чем расстояние вытянутой руки — куда ближе, чем диктовали приличия для разговора с молодой вдовой в глубоком трауре. Он все еще смотрел в листву, его рука была поднята, палец указывал направление. — Вон там, видите? Где тень такая густая, что кажется почти черной, а свет окаймляет ее золотом… И тут он почувствовал нежный, едва уловимый, но абсолютно отчетливый запах лаванды. Сухой, чуть горьковатый, запах ее духов, ее кожи, пробивающийся сквозь траурный креп и шелк. Этот запах ударил ему в голову, опьянил сильнее самого крепкого бурбона. Он замер, рука все еще была поднята, но он уже не видел ни дупла, ни листвы, ни золотого света. Он видел только черный, волнующий контур ее фигуры в дюймах от себя и чувствовал головокружительный, теплый аромат, который говорил о живой, мягкой коже под всеми этими многослойными, давящими одеждами траура. Он медленно опустил руку и повернул к ней голову. В этот самый момент она сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию, но ее движение не было испуганным или резким. И затем, из-под вуали, прозвучал ее голос — тихий, четкий и насквозь пропитанный той самой язвительностью, что сводила его с ума еще в галантерейной лавке: — Мистер Фонтейн, — сказала она. — Уж не флиртуете ли вы с порядочной вдовой? Будь на его месте кто-то другой, какой-нибудь юный Гамильтон, его могло бы возмутить или даже смутить такое прямое, дерзкое обвинение. Но Тони Фонтейн почувствовал лишь дикий, ликующий прилив возбуждения и азарта. В ее голосе не было ни капли осуждения, праведного гнева или даже напускной скромности. Она не спрашивала, она знала ответ заранее, и наблюдала за его реакцией. Она играла с огнем, прекрасно осознавая это, и бросала ему перчатку. Он не стал отводить глаза. Вместо этого склонил голову в полупоклоне, полном самоиронии и вызова. — Флирт, миссис Престон? — произнес он с наигранным, театральным ужасом. — С вдовой, чья репутация белее первого снега в горах? Помилуй Бог, что за чудовищная мысль! Я всего лишь… помогал вам искать птичье гнездо. И, кажется, обнаружил нечто гораздо более редкое и хищное. Он сделал паузу, давая словам смешаться с запахом лаванды и тихим трепетанием дубовых листьев. — Хищную птицу, — закончил он почти шепотом, смотря прямо на смутный, но теперь бесконечно желанный овал ее лица под вуалью, — которая прекрасно знает, где ее гнездо, но предпочитает наблюдать за тем, как другие его ищут. Из-под вуали донесся короткий, сдавленный звук — не смех, а скорее мгновенный выдох, в котором слышалась и усмешка, и невольное признание. — У вас богатое воображение, мистер Фонтейн, — сказала она. — Оно вам не мешает? — Напротив, — ответил он, и его собственный голос, к его удивлению, стал чуть ниже, охрипшим от напряжения. — Оно помогает видеть то, что скрыто от глаз менее… решительных наблюдателей. Ему отчаянно хотелось, чтобы она продолжала. Чтобы эти язвительные, отточенные фразы не прекращали сыпаться, как искры от кремня. Но еще больше, чем слов, ему хотелось действия. Дотронуться. Прикоснуться пальцами к той щеке, которую он только что видел позолоченной солнцем. Сорвать эту проклятую вуаль. Прижать ее к себе так близко, чтобы запах лаванды заполнил все его существо. Он пожирал ее глазами сквозь креп, и ему показалось, что он увидел, как ее пальцы в перчатках слегка, судорожно сжали подол платья — крошечный, но красноречивый жест, выдававший волнение, которое она так мастерски скрывала. Она стояла, отвечая на его жаркий вызов лишь таким же напряженным молчанием, словно не находя нужных слов для этой опасной игры. — Мисс Дженни, — позвала ее служанка тихо, но настойчиво от дерева, у которого стояла. — Пора. Скоро стемнеет. Женевьева кивнула, не оборачиваясь, и ее движение было коротким, повелительным. — Доброго дня, мистер Фонтейн, — сказала она, и он с торжеством уловил, как ее голос, всегда такой ровный, дрогнул на последнем слове, выдавая смятение. Он широко, искренне, совсем не по-джентльменски, а по-мальчишески ухмыльнулся, обнажив белые зубы, и поклонился, на сей раз глубоко и с истинным, а не напускным почтением. — Доброго дня… мисс Дженни, — произнес он, намеренно опустив формальное «миссис Престон» и подчеркнуто повторив то простое, домашнее имя, что только что произнесла служанка. Она резко, почти грубо развернулась и пошла прочь по аллее, не оглядываясь, ее фигура быстро растворялась в узоре света и теней. Служанка бросилась за ней. Тони остался один под старым дубом, в пятне заходящего солнца, где еще витал в воздухе сладкий, горьковатый запах лаванды. Он медленно поднял руку и провел пальцами по своим губам, будто пытаясь уловить отзвук ее голоса, дрожь в последних словах. Мисс Дженни.

***

В те довоенные годы, когда сама мысль о серьезных потрясениях казалась дурным вкусом, благотворительные базары были не просто развлечением, а священной общественной обязанностью. Мероприятие, сколь благочестивое, столь и неизбежно скучное для молодых людей вроде Тони Фонтейна — на этот раз казалось ему величайшим из возможных празднеств. Зал Афинской ассамблеи гудел: звенели колокольчики лотерей, шелестели шелковые юбки, переливался смешанный говор почтенных матрон, девиц на выданье и мужчин, выполнявших здесь свой светский долг. За длинными столами, заваленными свидетельствами женского рукоделия — вышитыми воротничками, носовыми платочками, чепцами и плетеными корзинками — восседали, словно судьи на трибунале, дамы комитета. За одним из таких столов, под строгим знаменем с надписью «В помощь сиротам моряков Саванны», стояла Женевьева Престон, молодая вдова, выполняла здесь свой печальный долг с тем же безупречным и безрадостным спокойствием, с каким носила свой траур. Ее участие одобрялось и поощрялось — это отвлекало от тяжких мыслей и демонстрировало, что душа ее не очерствела в горе. Рядом, в единственном удобном кресле, принесенном специально для нее, восседала старшая миссис Престон. Ее зоркие, как у ястреба, глаза успевали за всем: за потоком покупателей, за работой соседок по столу и, главное, за каждым движением и словом невестки. У ног Женевьевы, на низкой скамеечке, притулилась ее служанка, чьи ловкие руки бесшумно перекладывали товар и поправляли ценники. Тони Фонтейн ввалился в зал с той показной небрежностью, за которой обычно скрывалось либо полное равнодушие, либо, как в данном случае, жгучее нетерпение. Последние дни он жил в странном состоянии, когда лицо, мелькнувшее на миг в солнечном пятне под дубом, заслоняло собой все остальное. Он пробирался сквозь толпу, отшучиваясь и кивая знакомым, собравшимся у ларька с домашними сладостями, но его путь был прям. — Миссис Престон, миссис Престон, — его голос, звонкий и уверенный, перекрыл на мгновение окружающий гомон. Он снял шляпу с широким жестом, и его светлые волосы блеснули в свете люстр. — Какое прекрасное и душеполезное занятие! Надеюсь, ваши труды щедро вознаграждаются пожертвованиями. Старшая миссис Престон ответила что-то пространное о христианском долге и заботе о ближнем, ее тонкие губы сложились в подобие одобрительной улыбки. И в этот самый момент ее окликнула с соседнего стола миссис Бойд, лицо которой пылало от только что услышанной пикантной новости. — Прошу извинить, я на минуту, Женевьева, — сказала свекровь, с достоинством поднимаясь. — Пруденс, будь внимательна. — И, бросив последний оценивающий взгляд на прилавок и на Тони, она отплыла в сторону, мгновенно погрузившись в бурный поток сплетен. Они остались одни. Пруденс, словно получив тайный сигнал, уткнулась в изучение узора на самой дальней салфетке, сделавшись невидимкой. Тони облокотился о край прилавка, слишком фамильярно для постороннего покупателя, но делая вид, что просто устал от давки и духоты. — Миссис Престон, — сказал он, и голос его стал тише, глубже, приобретя ту самую интимную окраску, что возникает в тесном пространстве между двумя людьми, даже если вокруг бушует толпа. — Мне срочно нужен ваш совет. — Мой совет? — откликнулась она. Голос был ровен, безупречно вежлив, но он, уже научившийся слышать малейшие нюансы, уловил в нем легкое, подобное натянутой струне, напряжение. — В чем же может заключаться моя помощь? Выбираете подарок для матери? Или… для невесты? — У меня нет невесты, а моя мать, слава Богу, предпочитает более практичные вещи, — он усмехнулся, проводя пальцем по стопке платков. — Нет, дело в другом. Я приобрел… предмет. Исключительной красоты. Но он упорно безмолвствует. И я, признаться, теряюсь в догадках, как найти к нему подход. Она замерла. Ее пальцы в черных перчатках сжали край стола. — Некоторые вещи, мистер Фонтейн, — произнесла она отчетливо, — ценны именно своим молчанием. Их красота — в недосягаемости. В попытке нарушить ее — есть нечто… варварское. — О, я полностью с вами согласен! — воскликнул он с готовностью, и в его глазах вспыхнул знакомый дерзкий огонек. — Но видите ли, я человек упрямый. Мне почему-то кажется — нет, я уверен, — что где-то глубоко внутри у нее спрятан тончайший, изысканнейший механизм. И если найти к нему ключ… если подобрать его правильно… она споет такую песню, какой свет еще не слышал. Пруденс фыркнула в кулак, но ни он, ни ее госпожа не обратили на это внимания. Они смотрели друг на друга через узкое пространство, заваленное белым батистом, и воздух между ними казался наэлектризованным. И тогда Тони вынул из кармана жилета не деньги, а маленький, гладкий, черный камень — обсидиан, отполированный речной водой до зеркального блеска. Он носил его с собой уже две недели, с того самого дня в парке, ожидая встречи, нащупывая его гладкую поверхность в кармане и репетируя раз за разом этот разговор в разных вариациях. Он положил его на прилавок между ними, прямо поверх тончайшего вышитого батиста, будто расплачиваясь не деньгами, а частью своей души. — Вот, — сказал он просто, без объяснений. — Говорят, такие камни… отводят дурной глаз. Защищают от плохой энергии. И… помогают слышать самые тихие звуки. Храните его. На счастье. Она взглянула на камень, а затем на его руку, покоящуюся так близко на прилавке, что это само по себе было уже нарушением всех неписаных правил. Неспешно, с грацией, что приводила его в бешенство и восхищение одновременно, она протянула руку в черной лайке. Ее мизинец — случайно ли, преднамеренно ли — на мгновение коснулся его руки, и Тони вздохнул, не в силах сдержаться. Камень исчез в ее ладони, а затем — в глубине маленькой бисерной сумочки, висевшей на ее запястье. — Вы обнаруживаете неожиданную склонность к суевериям, мистер Фонтейн, — прозвучал ее голос, и в нем, под слоем легкой насмешки, внимательное ухо могло уловить легкую хрипотцу. — Впрочем… благодарю вас. За вклад в наше скромное предприятие. — О, это еще не вклад, мисс Дженни, — пробормотал он так тихо, что слова его затерялись в общем гуле и долетели, должно быть, только до нее. — Это лишь… аванс. И тут же, громко и непринужденно, вернувшись к тону светской беседы, добавил: — А теперь, дабы не прослыть скрягой, я возьму-ка вот этот платок. Самый что ни на есть незамысловатый. Пока ее руки заворачивали покупку в бумагу, он не сводил с нее глаз. И заметил то, за что готов был отдать последний доллар: взволнованное дыхание, от которого мелко вздрагивало кружево на ее высокой, строгой груди. Это крошечное отступление от ее обычного спокойствия было для него дороже всех речей на свете. — Женевьева, милочка! — прорезал воздух возвращающийся голос старшей миссис Престон, звонкий и полный предвкушения. — Ты просто не поверишь, какую историю рассказала сейчас миссис Бойд! Тони принял сверток, совершил безупречный, неспешный поклон в сторону обеих дам и отступил, растворившись в пестром, шумном потоке гостей. Он не обернулся. В этом не было нужды. Черный, отполированный водой камень уже лежал в ее сумочке.