Впервые не он

Он играл тихо. До тех пор, пока кто-то не дотронулся до её имени в его мыслях.

Юна закрыла за собой дверь и на секунду прислонилась к ней затылком. Тишина. Только слабое гудение труб в стене и аромат цветов, смешанный с кофейными нотками. Она почувствовала, как от сердца поднимается тёплая тяжесть и оседает где-то под рёбрами. На кухне горел мягкий свет. На столе — чашка, телефон, остатки ужина. И в центре — он. Букет. Он стоял в вазе, аккуратно расправленный. Лепестки чуть опущены, будто прислушиваются. Свет скользил по бордовым краям, делая их почти чёрными. Наоми сидела в шортах и майке, с вытащенной резинкой в зубах, крутя волосы в пучок. Она даже не подняла глаз: — Ну? — спросила она тихо. — Это не он, — ответила Юна так же спокойно, будто сказала "погода так себе". Наоми выронила резинку, развернулась к ней, моргнула несколько раз: — Подожди. Что? — Это не он, — повторила Юна и пошла мимо неё вглубь кухни, на автомате поставив сумку в угол. Наоми замерла, потом встала и встала перед ней. — Ты прикалываешься? Он что, серьёзно сказал, что это не он? — Угу. — Он это сказал? В лицо? Юна кивнула. В голосе у неё не было ни истерики, ни обиды. Просто усталость. Такая, которая приходит не от боли, а от переизбытка ожиданий. — Бля… — выдохнула Наоми и уставилась на букет. — Он даже добавил, что выбрал бы другие цветы. Те, что «укололи бы». Чтобы я точно знала. Наоми фыркнула, взяла чашку, сделала глоток и села обратно на табурет. — Знаешь, вот за это я его и люблю. — В смысле? — За то, что он не притворяется. Уж если злой — так прямо в морду. А если что-то чувствует — ты узнаешь, даже если он молчит. — Ну да. Узнаешь. Особенно когда он смотрит так, будто разберёт тебя по костям. На кухне повисла короткая пауза. Наоми снова бросила взгляд на букет и тихо сказала: — Он тебя видел счастливой, Юн. Даже если на секунду. И понял, что это не он. Я бы, блядь, сгорела изнутри. Юна опустилась рядом на стул и положила голову на руки: — А я думала, что отпустила. Что просто… спокойно к нему. А оказалось — нет. Я реально, на секунду, поверила, что это он. И мне стало так хорошо. — Потому что ты его всё ещё хочешь, — просто ответила Наоми. — Это же тупо. — Ну. Любовь — вообще хуйня нерациональная. Они замолчали. Только ваза соцветиями шумела в тишине, как будто бы сама по себе. — Пошли спать, — устало сказала Юна. — Пошли. Утром будет легче. Или тяжелее. Кто знает. — Спасибо, что поставила их в воду. — Не могла ж я дать им сдохнуть. Не их вина, что не тот, кто надо. Тем временем, на другом конце города, в высотке из стекла и бетона, Риндо сидел в своём пентхаусе. В комнате было темно. Только отражение города — мерцающее, ускользающее — пробивалось сквозь огромные окна. Холодный свет касался стен, стекал по полу, но не делал это место теплее. Всё в квартире казалось отстранённым. Безжизненным. Живым был только он — и сигаретный дым, вьющийся из пальцев. Бокал с виски стоял на подлокотнике. Наполовину пустой. Лёд растаял давно. Он смотрел в окно. На дорогу внизу. На город, который когда-то казался ему живым организмом — покорным, предсказуемым. А сейчас... он был чужим. В голове снова и снова прокручивалась сцена. Юна. Её лицо. Её голос. «Я думала, это ты». Он запомнил это выражение. Мгновение легкого ожидания. Ожидания от него. И как оно сменилось — замешательством, растерянностью, а потом... лёгким смущением. «Значит, я ошиблась». Этот момент врезался глубже, чем он ожидал. Он не знал, чего ожидал от неё тогда, но точно не этого. А до этого — её улыбки. Тёплые, мимолётные, чужие. Но всё же — живые. Она улыбалась потому, что поверила: это он. Что это его шаг. Его жест. Он смотрел на неё, думал, что всё идёт правильно. Что его подход работает. Что время, вложенное в каждую деталь, каждое молчание, каждый взгляд — окупается. Он не торопил. Не вторгался. Не рушил. Он просто был рядом. Терпеливо. Осторожно. Он уважал её границы, потому что видел — как легко она могла бы спрятаться за них навсегда. Он думал, это ценно. Он думал, этого достаточно. Но правила, по которым он играл, оказались бесполезными. Кто-то другой выбрал другой путь — и этот путь оказался короче. Он сжал бокал. Тонкое стекло звякнуло, и капли виски упали на костяшки. Он не заметил. Он не чувствовал злость на Юну. Ни капли. Он злился на себя. На ситуацию. На того, кто посмел вмешаться в эту хрупкую динамику, которую он так тщательно выстраивал. Кто-то, блядь, решил сыграть нагло. Быстро. Резко. И у него получилось. Он вздохнул — тяжело, почти бесшумно. Это был не провал. Нет. Но сигнал. Звонок в голове. Он слишком долго делал ставку на тишину. Теперь он будет говорить. Громко. Он бросил окурок в стеклянную чашу на столике, выпрямился и потянулся за телефоном. Лицо стало холодным, выражение — собранным. — Да, господин? — Узнай, кто доставил цветы Юне. Служба, курьер, заказчик. Всё. Сделай это тихо. Без следов. И никому ни слова. — Уже работаем. — Как только найдёте — сообщи мне. Имя. Время. Всё, до последней детали. — Принято. Он отключился и на несколько секунд замер. Он не знал, кто это был. Не знал, зачем. И, что важнее, — не знал, чего теперь ждать от Юны. Но он знал одно точно: он не допустит, чтобы кто-то влезал в это. Не теперь. Он налил себе остатки виски и посмотрел в окно. Город, словно услышал его, мигнул огнями, как будто вызов принят. Он не собирался отступать. Она не его. И, возможно, никогда не будет. Но он не позволит кому-то играть в эту игру грязнее него. Теперь — он будет действовать по-своему.